>>

ВВЕДЕНИЕ

Борису Васильевичу Ананьичу, с благодарностью

B основу этой книги положена кандидатская диссерта­ция, защищенная еще в 1986 г.[1] Конечно, с этого времени изучение внутренней политики самодержавия как в России, так и за рубежом существенно продвинулось. B российской историографии случился своего рода бум в исследовании истории государственных учреждений. Хотя сегодня исто­рики и правоведы столкнулись со своего рода методологи­ческим кризисом, свидетельствующим о необходимости не только продолжения накопливать фактический материал, но и создания новых объяснительных моделей.

«Импер­ская история» России все еще только подает надежду на появление «новой политической истории» и ожидаемого импульса в изучении властных институтов, исследователь­ский акцент сместился с центрального на региональный и национальный уровни управления, а исследование госу­дарственных структур не всегда соотносится с администра­тивными и законодательными практиками. Вместе с тем как справедливо заметил М. Д. Долбилов, историки все еще находятся во власти идола «абсолютизма» и мало уде­ляют внимания «истории самодержавной власти как про­цесса управления»[2]. Дж. Ейни характеризовал имперский государственный аппарат как «правительство царских агентов», которым оно во многом продолжало оставаться и в пореформенное время, несмотря на модернизацию ряда его институтов и рационализацию действий бюрократии. B таком случае внутриправительственная трансформация может быть описана как столкновение «личных агентов» монарха и институтов «легального порядка»[3]. Хотя, как заметил H. Элиас, «мы можем узнать немало нового о госу­дарствах различного типа, если рассмотрим их просто как организации, попытавшись понять их структуру и способ функционирования » [4].

Это порождает целый ряд вопросов. Было ли высшее управление пореформенной империи системой или мы мо­жем только наблюдать, как оформляются институции и связи между ними, как появляется правительственная си­стема и как себя чувствует в ней такой внесистемный ак­тор, как абсолютный монарх? Однако этот актор сам по себе оставался системообразующим, прочерчивал линии взаи­модействия по правилам, плохо согласуемым с рациональ­но организованной системой бюрократического управле­ния, регламентируемой правовыми нормами. Было ли это системой бюрократических институтов или все еще весьма неустойчивой «фигурацией» людей, определяемой патрон- клиентскими отношениями или правилами поведения так называемых присутственных обществ? Какую роль в та­кой ситуации играл закон? Власть действовала «на осно­вании законов» или «при помощи законов»? Может ли быть наличие обширного законодательства при абстраги­ровании от механизмов правотворчества свидетельством изменения в политической и правовой культуре высшей бюрократии империи? Как влияло появление бюрократов- профессионалов, вооруженных специальными знаниями (прежде всего юридическими), на государственные стра­тегии и тактики, как менялись и усложнялись практики управления и технологии властвования?

Важным является не только вневедомственное влияние на принятие политических решений, а скорее сам процесс встраивания императора в официальную бюрократическую систему при конкурирующем влиянии его личных агентов (агентств). B этой ситуации самодержавный монарх уже не выглядит обладающим абсолютно самостоятельной волей, признается его латентная зависимость от власти «доклад­чика» и «советника».

Попытки вырваться из этой зависи­мости пробуждали у монарха чувства ревнивого внимания к своим наиболее деятельным соратникам, стремление из­бавиться от бюрократических пут и найти альтернативу вне государственного аппарата. Тогда «предвосхищение», «угадывание» и даже «конструирование» монаршей воли становились важными инструментами и мотивами бюро­кратического поведения на самом высоком уровне власти[5]. Последнее не могло не учитываться самими самодержца­ми, а традиционалистски настроенные вневедомственные советники актуализировали эту зависимость как угрозу «расхищения» монаршей власти бюрократией. Отраже­нием таких противоречий и стала своеобразная риторика, в которой планы преобразования высшего уровня власти декларировались как меры, направленные на укрепление самодержавного строя или хотя бы на сохранение его сущ­ности. Либеральные реформы подавались нередко не как уступки, а как подтверждение эффективности самого само­державного правления. Высшие правительственные санов­ники и их консервативные союзники и оппоненты должны были играть по общему сценарию, презентуя себя в каче­стве истинных защитников самодержавия. B этой риторике модерные и домодерные аргументы причудливым образом могли сочетаться с апелляцией к российскому историческо­му прошлому и современному западноевропейскому опыту, откуда брались примеры не только для подражания и за­имствований, но и для демонстрации возможных угроз на пути модернизации государственного строя империи. Это создавало явное противоречие между традиционалистской идеологией, консервативными целями царизма и его до­статочно совершенной европейской техникой управления и реформистскими порывами. Вот почему так мучительно трудно проходил процесс государственной имплантации чуждых самодержавию по своей сути буржуазных прин­ципов управления. Сохранялись и воспроизводились полу- институциональные механизмы выработки политических решений. Конечно, существовала персонификация власти (не только монарха, но и лиц из его ближнего окружения), но наряду с этим набирала силу тенденция официального закрепления и правового оформления механизма высше­го управления, стремление к фиксации личных каналов влияния, закрепления их если не нормативными докумен­тами, то устойчивыми институциональными практиками. Государственные институты не были очевидным образом конституированы юридическими нормами, хотя законода­тельные акты и представали важнейшим регулирующим элементом политической системы.

B разнонаправленном потоке тенденций и кроется ре­альное содержание конфликтов внутри политического механизма российского самодержавного правления, ко­торое может быть обозначено как самодержавное прави­тельство. Вероятно, такое понятие звучит как неожи­данный оксюморон, полагая помимо самодержца наличие еще какого-то верховного органа власти, но именно в та­кой несообразности и заключалась главная интрига функ­ционирования авторитарной системы, когда неумолимо шел процесс поглощения власти императора теми, кому он вынужден был ее делегировать, облекая в рациональ­ные правовые формы. Это было тем, что современники называли расхищением самодержавной власти бюрокра­тией, министерской олигархией, самовластием мини­стров и даже самодержавием министров, а историки оп­ределяют как бюрократический абсолютизм[6]. Занимаясь поисками эффективной модели «самодержавной консти­туции государства»[7], М. М. Сперанский понимал, что одной из главных задач, является определение взаим­ных отношений «первых государственных мест: Совета, Сената, Комитета и министерств».

Он так формулировал вытекающие из этой задачи вопросы: «В чем состоят су­щественные их различия между собой? Какую степень власти каждое из них имеет? Какой род дел каждому из них присвоен?» По его убеждению, разрешение этих во­просов «может обнаружить истинный разум настоящего правления в России»[8]. Попытки преодоления разрознен­ности в действиях центральных ведомств и борьба отдель­ных министров за лидерство и различные формы влияния на императора составляли основное содержание попыток преобразования системы высшего управления империи. Верховная власть, сосредоточенная в личности самодер­жавного монарха, соединяла в одно целое функции за­конодательства и высшего администрирования. «Начало сие не имеет никаких вещественных пределов, — уточ­нял Сперанский. — Ho оно имеет некоторые умственные границы, мнением, привычкой и долголетним употре­блением постановленные в том, что власть сего начала не иначе приводится в действие, как всегда единообразным порядком и установленными формами»[9]. B этом и заклю­чался идеал «истинной монархии», основанной на рацио­нальной организации бюрократии, «правомерной» форме управления и «неделимости власти самодержавной».

Понятие «правительство» оставалось неудобным для са­модержавного дискурса, хотя и являлось необходимым для российской монархии, стремившейся выстроить правовую модель власти, к обоснованию которой стремились законо­датели и профессиональные юристы, нередко смыкавшие­ся в своих мотивах и действиях. Уже в начале XIX в. по­нятия «верховная власть» и «государь» воспринимались, по крайней мере, как однопорядковые, если не как синони­мы[10]. Термин «правление» — крайне размытый и не делав­ший различия между верховной властью и государством — постепенно превратился в «престол» и «поставленные от него власти», а позднее недостаточно четко был разделен на верховную власть и государственную[11].

Данное исследование посвящено истории Комитета министров в период с середины XIX столетия до Первой русской революции, в ходе которой 23 апреля 1906 г. он и был упразднен. Ho история одного, хотя бы и та­кого важного государственного учреждения останется ограниченной без понимания его места и роли в системе высшего управления Российской империи. История Ко­митета министров — это главным образом хороший по­вод обратиться к изучению высшего уровня власти Рос­сийской империи, понять, как реально функционировал самодержавный монарх и его правительство, где можно было провести разграничительную линию между этими явлениями. Если Комитет министров, как понимали со­временники и историки, оставался лишь «техническим» органом высшего уровня управления, то тогда где и как принимались важные политические решения? Это об­ращает нас к истории технологии власти императорской России, к повседневным практикам выработки и приня­тия политических решений, взаимодействий как на лич­ностном, групповом, так и институциональных уровнях внутри правящей элиты. Бюрократическая сфера высших учреждений предстает в таком виде в качестве разноуров­невой среды коммуникаций. Помимо юридически закре­пленных норм и статусов в функционировании государ­ственных учреждений существовала масса практических приемов принятия даже самых важных политических решений. Это было своего рода «обычное право», нередко скрытое от глаз непосвященного наблюдателя. Таким об­разом, главный вопрос, который решается в книге и обо­значен как «самодержавное правительство», заключает­ся в стремлении понять, насколько основательно можно говорить о «правительственной политике», какие акторы и институции были задействованы в ее выработке и реа­лизации? Фокус исследования при этом смещается с тра­диционного для прежней историографии изучения кон­фликта власти и общества к противоречиям внутри самой власти, не только институциональным, но и личностным. Это еще и попытка постичь глубинные причины неспособ­ности самодержавной власти отыскать адекватные меры в ответах на вызовы современности и эффективно организо­вать правительственные действия.

Исследование проведено главным образом в рамках институциональной истории, и автор, используя возмож­ности структурно-функционального подхода, постарался понять, как модернизация государственного управления вела к тому, что учреждения переставали воспринимать­ся как персональные поручения государя или его «личные агентства», но еще не стали окончательно государственно­правовыми институциями. Логика и проблемно-хроно- логическая последовательность описания подчинены об­щей задаче понимания технологии имперской власти на ее высшем уровне. B качестве главного объекта выбран Комитет министров, так как вокруг него и разворачива­лись основные (но далеко не все) дискуссии о проблемах организации правительства. Комитет министров оказал­ся в окружении других высших учреждений, чья история возникновения (а это особенно важно!) и институциональ­ная несогласованность перманентно порождала вечные проблемы. Для этого необходимо выяснить место и роль Комитета министров в системе высшего управления, определив реальные обстоятельства его взаимодействия с Государственным советом, Сенатом, высшими комите­тами, Советом министров, удерживая внимание на поис­ках правительственного единства и способах взаимодей­ствия министров с их государем. Что происходило в той ситуации, когда все понимали необходимость повысить консолидацию правительственных сил и об этом с завид­ным постоянством заявляли как монархи, так и их мини­стры, но они же сами противились этому. Объяснив, как формировался состав и компетенция комитета, сделав ак­цент на повседневные практики действия канцелярского механизма, необходимо использовать разные фокусы, то приближаясь, то отдаляясь от объекта, но, не утрачивая общей перспективы, понять то, что называется пробле­мой «самодержавного правительства». Разные «оптики», кажется, позволят увидеть, как дискуссии вокруг этой проблемы позволяли разным государственным (а потом и общественным) деятелям, иногда по самым разным моти­вам, использовать отсутствие «объединенного правитель­ства» в своих конкретных политических целях.

Деятельность Комитета министров, особенности его правового, а отчасти, и реального статуса до революции привлекали внимание в основном историков русского го­сударственного права[12]. Работы о Комитете министров чаще всего касались проблем его происхождения и дея­тельности в первой половине XIX столетия. Однако уже дореволюционные исследователи отмечали неопределен­ность статуса комитета в ряду других высших учрежде­ний. Известные российские юристы А. Д. Градовский, а затем В. В. Ивановский, считали, что комитет появился вначале как особый вид присутствия Непременного со­вета. H. М. Коркунов примыкал к мнению видного госу­дарственного деятеля начала XIX в. М. М. Сперанского, который изначально считал комитет не особым государ­ственным учреждением, а лишь «образом доклада». Ак­тивное вмешательство Комитета министров в законода­тельный процесс на протяжении всего его существования отмечали А. Д. Градовский, H. М. Коркунов и ряд других исследователей13. Б. Э. Нольде вообще считал комитет по преимуществу законосовещательным учреждением14. Своеобразием историко-правовой литературы этого вре­мени было то, что она имела не только академический интерес. Правительство обращалось к ней в поисках тео­ретического обоснования намечаемых преобразований, хотя экс-революционер и один из наиболее влиятельных теоретиков монархической власти JI. А. Тихомиров кри­тиковал современную ему юридическую науку за то, что она не помогла монархии идти вперед и ничего не сдела­ла, «кроме компиляции статей законов, столь многочис­ленных и иногда столь случайных»15.

Общим недостатком дореволюционной историко-пра­вовой литературы, отразившемся и на исследованиях о Комитете министров, является формально-юридический подход к изучению государственных учреждений, слабая источниковая база, игнорирование реальных особенностей функционирования высших органов власти, невозмож­ность учета неформальных приемов воздействия бюрокра­тии на выработку политики. При секретности, окутывав­шей деятельность государственного аппарата, по мнению самих дореволюционных юристов, изучение государствен­ного права дальше «простого пересказа Свода законов» идти и не могло16. Еще одной особенностью дореволюцион­ной государственно-правовой науки являлась нормативная и вынужденная дистанцированность от действительности. Русские правоведы, отмечал М. А. Рейснер, громили «по­лицейское государство Европы», не замечая его в России, облекая самодержавие в «блестящие одежды “правового” государства»[13]. Осторожной критике подвергалось только засилие бюрократии, и здесь, как это ни парадоксально, голоса крайне правых сливались с голосами либералов. Вместе с тем сами правовые теории, ставшие основами рос­сийской государственной юриспруденции, подвергали со­мнению реалии самодержавного строя и оказывали все воз­раставшее давление на политические практики империи. «Вторжение» юристов с их влиятельными концепциями в бюрократическую среду империи неизбежно обостря­ло кризисные явления в политической и идеологической структуре самодержавной власти.

Одновременно с большинством министерств в 1902 г. ко­митет отметил столетний юбилей, приоткрыв завесы тай­ны своей неизвестной обществу истории[14]. Издатели явно были обеспокоены созданием «приличной» исторической биографии юбиляра, старательно обходя материал, кото­рый мог бросить тень на его славную репутацию. Вместе с тем юбилейные издания Комитета министров представ­ляют собой своеобразный труд, стоящий на грани между публикацией архивных документов и историческим иссле­дованием. По меткому замечанию П. А. Зайончковского, вопросы внутренней политики в такого рода изданиях не всегда подвергались исследованию, но, во всяком случае, систематическому рассмотрению[15]. Часто такие истори­ческие обзоры и публикации документов из остававшихся тогда еще закрытыми архивов были подготовлены чинов­никами канцелярий этих учреждений или приглашенны­ми профессиональными историками. Накануне юбилея было начато издание «Журналов Комитета министров за царствование Александра I», оставшееся незаконченным. Известно, что комитетская канцелярия планировала про­должить их публикацию, для чего были составлены по­годные ведомости о числе дел, рассмотренных в Комитете министров, Сибирских, Кавказском, Еврейском, железно­дорожных комитетах, Комитете по делам Царства Поль­ского, Комитете Западных губерний[16]. Однако из-за фи­нансовых трудностей управляющему делами Комитета министров А. H. Куломзину пришлось отказаться от перво­начальных планов и сосредоточится на подготовке «Исто­рического обзора деятельности Комитета министров», для чего был заключен договор с приват-доцентом Петербург­ского университета историком С. М. Середониным. Дого­вором предусматривалось, что С. М. Середонин обязуется в течение шести лет составить «Исторический обзор», ак­тивно привлекая открытые для него материалы из архи­ва Комитета министров и разного рода сопутствовавших ему высших комитетов. Особый пункт договора предусма­тривал, что А. H. Куломзин как главный редактор может вносить изменения и дополнения в текст «Исторического обзора». С. М. Середонин стал составителем первых трех томов (в пяти книгах), им же была написана 5-я глава «Го­сударственное хозяйство» для 4-го тома, подготовленного чиновником канцелярии И. И. Тхоржевским. Помощник управляющего делами Комитета министров H. И. Вуич составил последний, 5-й том, который представлял собой обзор ежегодных отчетов комитета за 8 лет царствования Николая II. Каждый том охватывал деятельность комите­та за определенное царствование и имел в основном еди­ную структуру. Главное внимание издатели обратили на те дела, по которым принимались законы и которые послу­жили аналогом для решения однотипных вопросов. B этот круг вошли также дела, по которым возникали в комитете прения, а также те, по которым последовали особые резо­люции или пометы монарха. C точки зрения подбора ма­териала авторами была продела вполне добросовестная ра­бота. Видный историк общественного движения и печати М. К. Лемке в рецензии на «Исторический обзор» отмечал, что такие издания в России «представляют из себя все еще очень редкие приятные исключения из традиций канце­лярской тайны»[17]. Вместе с тем авторы «Исторического об­зора» в предисловии подчеркивали, что лишь ставят перед собой скромную цель: дать материал для будущего исто­рика. Такое ограничение задач издания вызвало критику со стороны многочисленных рецензентов. H. А. Рожков отмечал уже по поводу 1-го тома, составленного С. М. Ce- редониным, что «хотя автор — специалист по русской истории, он все-таки не дал нам ученого исследования»[18]. Co своей стороны А. H. Куломзин вспоминал: «Главное за­труднение в составлении истории Комитета министров за­ключалось в цензуре председателя И. H. Дурново, который беспрестанно требовал исключения тех или других фраз и выражений»[19].

Заметное влияние на подготовку «Исторического обзо­ра» оказал его редактор А. H. Куломзин, имевший к тому времени опыт историка, он не только просматривал кор­ректуры, но и внес некоторые дополнения. Им были вклю­чены в 4-й том некоторые оценки внутренней политики Александра III, изложенные в известных «Загробных за­метках» H. X. Бунге. Политическое завещание H. X. Бун­ге было отпечатано тогда всего в 30 экземплярах и роздано высшим сановникам империи. Куломзину удалось в офи-

циальной истории Комитета министров предать гласности основные мысли H. X. Бунге относительно национальной политики и переселенческого вопроса, содержащиеся в этом секретном документе, сыгравшем известную роль B выработке правительственной политики[20].

Составители официальной истории комитета утверж­дали, что в каждое царствование его компетенция все более упорядочивалась, но факты, приведенные в самом «Историческом обзоре», прямо противоречили таким выводам. Особо важное значение в «политическом зако­нодательстве» комитет приобрел после каракозовского покушения 1866 г. и в период царствования Алексан­дра III. П. Б. Струве в статье «Губернаторский гипноз» буквально написал следующее: «Мы знаем замечатель­ный, потрясающий своей правдой исторический коммен­тарий к “Помпадурам” Щедрина. Ero издало недавно само самодержавное правительство, по-видимому, не подозре­вая, какой уничтожающий обвинительный акт против себя оно предает гласности»[21].

B процессе подготовки «Исторического обзора» же­лезнодорожные дела, прошедшие через комитет, решено было выделить в особое издание «Наша железнодорож­ная политика» (СПб., 1902. Т. 1-4). Основная работа по его подготовке была проделана начальником отделения комитетской канцелярии H. А. Кислинским, который использовал архивный материал не только Комитета министров, но и железнодорожных комитетов, Комите­та финансов и особых совещаний. Такому пристальному вниманию к вопросам железнодорожной политики спо­собствовал особый интерес к ней со стороны А. H. Ky- ломзина. Еще в 1862 г. он подготовил для крупного го­сударственного деятеля в области железнодорожного строительства К. В. Чевкина записку о положении же­лезнодорожного дела в России и Европе[22]. Куломзинская записка во многом способствовала установлению взгляда о преимуществе частного железнодорожного строитель­ства перед казенным, что делало его в некоторой степени ответственным за злоупотребления в период концесси­онной горячки 60-70-х гг. XIX в. K моменту написания «Нашей железнодорожной политики» А. H. Куломзин уже стал сторонником государственного железнодорож­ного хозяйства, но ему было необходимо оправдать и предшествующую политику правительства. Свой взгляд на цель издания он изложил в письме к жене: «На днях выйдут 2 тома “Нашей железнодорожной политики в XIX столетии”, тоже к юбилею. Это работа Кислинского под главною моею редакциею, по моим воспоминаниям... Цель этой работы оправдать нашу железнодорожную по­литику за царствование Александра II»[23].

Советская литература по истории государственных учреждений России XIX — началаХХ в. сравнительно неве­лика, а работы, специально посвященные Комитету мини­стров, в ней отсутствуют. Наиболее активно исследовалась история государственных органов царизма первой полови­ны XIX в. в связи с изучением административных реформ Александра I[24]. Значительным вкладом в изучение струк­туры государственного механизма дореформенной России стала монография H. П. Ерошкина «Крепостническое само­державие и его политические институты» (М., 1981). B ней впервые автор уделил внимание деятельности Собственной его императорского величества канцелярии (СЕИВК), по­

искам новых форм повышения эффективности функциони­рования государственной машины. Деятельности же посто­янно действующих высших учреждений (Государственный совет, Комитет министров, Сенат, Синод) отведено гораздо меньше места, изложение их истории ограничилось рассмо­трением проектов реформ. Осталась вне поля зрения автора и практика создания в первой четверти XIX в. многих выс­ших комитетов, которые С. М. Середонин считал вспомога­тельными органами Комитета министров[25]. Ничего не было сказано и о Комитете финансов. Впрочем, H. П. Ерошкин признавал, что «серьезным препятствием на пути создания глубокого обобщающего труда по истории государственных учреждений до 1917 г. является отсутствие частных иссле­дований по истории подавляющего большинства высших, центральных и местных учреждений»[26].

Общая оценка состояния высшего государственного механизма, а также личные характеристики ряда наибо­лее влиятельных государственных деятелей содержатся в исследованиях по внутренней политике самодержавия во второй половине XIX — начале XX в.[27] Один из самых ав­торитетных исследователей, работавших в этом направ­лении, П. А. Зайончковский справедливо считал, что к царствованию Александра III Комитет министров вернул себе приоритет в верховном управлении[28]. И. В. Оржехов- ский также отметил возрастание роли комитета в карательной политике в связи с поворотом царизма к реакции с середины 1860-х гг.[29] Деятельность комитета в области акционерного учредительства и торгово-промышленной политике получила освещение в монографиях Jl. E. Ше­пелева[30].

Вместе с тем Jl. E. Шепелев поставил наиболее важные проблемы изучения истории государственных учреждений в связи с источниковедческим анализом делопроизвод­ственных документов XIX — начала XX в. Он утверждал, что «изучение политики едва ли возможно без изучения учреждений, через которые она реализовывалась», он обра­тил внимание на смешение функций Комитета министров и Государственного совета из-за неясного представления о различии законодательных и административных актов, на причины и последствия ведомственного сепаратизма, на зависимость развития структуры учреждений от задач правительственной политики, на формы и методы бюро­кратической борьбы и выяснение реального содержания самодержавной власти[31]. Bo многом благодаря Шепелеву было начато исследование формальных и реальных осо­бенностей делопроизводства с учетом того, что оно было не только техническим элементом, но и средством влияния на управление[32].

Определенную традицию разработка проблем истории законодательства российского самодержавия получила на страницах «Вспомогательных исторических дисциплин». Еще в 1937 г. Б. М. Кочаков проанализировал источнико­ведческие особенности законодательных актов с учетом специфики структуры механизма государственной вла­сти[33]. Однако, рассматривая в основном деятельность Го­сударственного совета, он оставил в стороне проблему от­деления законов от административных постановлений[34]. Разделение сферы указа и закона в более поздний период, когда царское законодательство претерпело существенное изменение в связи с созданием Государственной думы, ис­следовано в статьях В. С. Дякина[35].

Известный пробел в истории государственных учреж­дений царской России составляет изучение деятельности Сената и высших комитетов. Отрывочные данные о коми­тетах Западных губерний, Царства Польского, Кавказ­ского, Сибирского и Сибирской железной дороги имелись в работах советских исследователей, но они не позволяли дать общий анализ действия всей системы высших ко­митетов[36]. Пореформенный статус Сената затрагивался в статье JI. В. Виноградовой[37]. До сих пор мало известно о Комитете финансов, хотя историки довольно часто обра-

щались к документам его архива[38]. Вопросы размежева­ния компетенции Совета и Комитета министров впервые были освещены в статьях В. Г. Чернухи[39]. Она же впервые в советской исторической науке поставила и изучила про­блему «объединенного правительства» в середине 50-х — начале 80-х гг. XIX в.[40]

Внутриправительственные дебаты о единстве действий администрации и реформе Совета министров в 1905 г. рас­смотрены E. Д. Черменским, К. H. Мироненко и H. Г. Ко­ролевой[41], но обсуждение этой проблемы в предреволю­ционные годы подробно не освещалось. Наиболее полно история создания Совета министров, как составной части реформационной деятельности правительства в годы Пер­вой русской революции, изложена Р. Ш. Ганелиным[42]. B связи с реформой Совета министров H. Г. Королева затро­нула вопрос об упразднении Комитета министров, указав на стремление царизма оставить право законодательной диспенсации в руках администрации[43]. Своего рода итогом советского периода исследования истории государствен­ной власти дореволюционной России стали коллективные монографии: «КризиссамодержавиявРоссии. 1895-1917»

(JI., 1984), «Власть и реформы. От самодержавной к совет­ской России» (СПб., 1996).

Ha фоне все возрастающего интереса в отечественной историографии к истории государственных учреждений и внутренней политики самодержавия в 1990-е гг. в зару­бежной историографии наблюдается, наоборот, некоторый спад. Еще в 1992 г. в предисловии к сборнику «Великие ре­формы в России. 1856-1874» Э. Глисон отмечал, что следу­ет ожидать отсутствие интереса у историков США к истории государственных институтов, который вытеснен историей культуры и общества. «Большинство лучших работ о ре­формах, написанных американскими учеными в последнее десятилетие, создавались в русле разработки проблемы фор­мирования русской и советской бюрократии и рассматри­вали ее с точки зрения выявления групповых интересов». Они старались охватить политические процессы «во всей их сложности и целостности, а не сводить все к распоряже­ниям и указам сверху». От российских историков, с его точ­ки зрения, напротив, следует ожидать большое количество работ по истории российского самодержавия, что связано с переменами, произошедшими в стране. «Нельзя не видеть аналогий между эпохой развития гражданского общества в России после 1861 г. и теми процессами, которые происхо­дят в настоящее время»[44]. Некоторую историографическую инерцию составляют исследования институтов самоуправ­ления, региональных и низовых органов государственной власти, особенно на национальных окраинах. Интерес зару­бежных историков в то же время сместился к национальной тематике, а затем и к так называемой имперской истории, в которой история политических институтов самодержавия все еще занимает скромное место[45].

Это замечание, справедливое для зарубежных исследо­вателей, не подходит для современной отечественной исто­риографии, в которой продолжает сохраняться интерес к истории государственной власти, институтам управления, проблемам политического и социального реформирования. Однако этот процесс не был адекватно обеспечен методоло­гической базой, что привело к серьезному разрыву между ростом эмпирического знания и его концептуальным осмыс­лением, а приращение знания все еще идет по линии тради­ционного накопления фактического материала. Ha смену «разоблачениям» царского режима и критическим описа­ниям перманентного «кризиса» самодержавия пришли апо­логии «выдающихся» монархов и даже стремление придать авторитарному режиму более респектабельный имидж. Так, под влиянием искусственной концепции «правомерной» мо­нархии, бюрократические учреждения которой действуют уже «на основании закона, в соответствии с административ­ным правом и под контролем административной юстиции и прокуратуры», не желая замечать очевидного противоречия, Б. H. Миронов все же вынужден был признать, что в царство­вание Александра III «обсуждение законов стало происхо­дить в Совете министров, чтобы миновать Государственный совет, где имелось много либеральных чиновников, введен­ных при Александре II, а Комитет министров стал выступать в роли высшей судебной инстанции, чтобы умалить роль Сената, где также сконцентрировалось много либеральных чиновников»[46]. Добавим, что ситуация царствования Алек­сандра III принципиально не отличалась от времен его отца и начала правления его сына. Всесилие бюрократии осознавал еще гр. А. X. Бенкендорф, отмечая в представленном Нико­лаю I «Обзоре общественного мнения» за 1827 г.: «К несча­стью, они-то и правят, и не только отдельные, наиболее круп­ные из них, но, в сущности, все, так как им всем известны все тонкости бюрократической системы»[47].

При этом Комитет министров, занимавший централь­ное место в системе высших государственных учреж­дений, остался в зоне забвения. Только в 2002 г. была защищена кандидатская диссертация H. И. Зуева, по­священная Комитету министров в первой половине XIX в.[48], но и в ней был сделан неутешительный вывод о недостаточном внимании к истории этого учреждения, что выглядит особенно впечатляющим на фоне большо­го числа исторических и историко-правовых изданий, появившихся к двухсотлетнему юбилею российских ми­нистерств[49], а также к столетию Государственной думы и реформированного Государственного совета. Впечатляю­щим и существенно облегчающим работу историков стало издание ряда справочников по истории государственных учреждений[50], фундаментальных биографических сло­варей государственных деятелей Российской империи XIX — начала XX в.[51] Обобщающие труды по истории административного аппарата опубликовали JI. E. Ше­пелев[52] и Д. И. Раскин[53]. Появились и солидные моно­графические исследования о крупных государственных деятелях имперской России этого периода[54]. Очередные книги В. Г. Чернухи продолжают исследование новых аспектов политики самодержавия в области печати, па­спортной системы[55]. Своего рода итогом в изучении пра­вительственной политики самодержавия накануне и в период Первой русской революции стала монография Р. Ш. Ганелина[56], а также его совместная с Б. В. Ана- ньичем книга о С. Ю. Витте[57]. Появление работ нового поколения историков: С. И. Алексеевой[58], И. В. Лукоя­нова[59], E. А. Правиловой[60], С. В. Куликова[61], И. А. Хри­стофорова[62], В. E. Воронина[63] и других может стать сви­детельством не только неослабевающего интереса к теме, но и возможного методологического прорыва. Весьма по­казательны в этом отношении два сборника статей, по­священных памяти П. А. Зайончковского[64].

Основу источниковой базы монографии составили ар­хивные материалы высших государственных учреждений дореволюционной России, хранящиеся в Российском го­сударственном историческом архиве[65]. Большое значение для работы имели официальные правительственные изда­ния. K ним относятся собрания нормативных актов: Свод законов Российской империи, Полное собрание законов, Собрание узаконений и распоряжений правительства. Важнейший материал был получен из фондов: Комитета министров, Совета министров, II Отделения СЕИВК, Госу­дарственного совета и высших комитетов. Из хранящих­ся в фонде Комитета министров документов использова­лись главным образом журналы заседаний и приложения к ним. B фонде II Отделения СЕИВК наиболее полно со­хранился комплекс источников по пересмотру делопро­изводства Комитета министров в середине 1860-х гг. и по отделению законов от административных постановлений. B связи с вопросами ликвидации Кавказского комитета и Комитета Царства Польского использовался фонд Особой комиссии по изысканию способов к сокращению расходов под председательством А. А. Абазы. Привлекались также неопубликованные документы из коллекции печатных записок библиотеки РГИА. Важное значение имели мате­риалы личного происхождения из фондов ГА РФ, РГАЛИ, OP РГБ и РНБ. Для выяснения вопросов, не получивших отражения в делопроизводственной документации, ис­пользовалось эпистолярное и мемуарное наследие высших чиновников империи. Существенные сведения о работе Комитета министров почерпнуты главным образом из вос­поминаний А. H. Куломзина, а также из дневников и вос­поминаний П. А. Валуева, Д. А. Милютина, E. А. Перет- ца, А. А. Половцова, С. Ю. Витте, С. E. Крыжановского, И. В. Гессена, В. И. Гурко, кн. Д. А. Оболенского, И. А. Ше­стакова, А. В. Головнина, И. И. Толстого, И. И. Тхоржев- ского и других. Для выяснения отношения общественно­сти к намечавшимся преобразованиям в государственном управлении привлекались воспоминания и дневники об­щественных деятелей, материалы периодической печати («Освобождение», «Новое время», «Голос», «Гражданин», «Московские ведомости», «Право»).

* * *

Ровно тридцать лет назад, будучи студентом, я пришел в семинар Б. В. Ананьича на историческом факультете Ленинградского государственного университета, чтобы заняться этой темой. Я благодарен участникам этого се­минара, и прежде всего моим коллегам: С. К. Лебедеву, H. М. Корневой, Ю. В. Тоту, С. И. Алексеевой и другим, кто заинтересованно обсуждал первые результаты моих архив­ных разысканий, ставшие основой этой книги. B студенче­скую и аспирантскую пору я имел счастье быть принятым в секторе истории капитализма ЛОИИ РАН, где тогда рабо­тали известные специалисты по истории внутренней поли­тики самодержавия второй половины XIX — начала XX в. Б. В. Ананьич, Р. Ш. Ганелин, В. С. Дякин, Ю. Б. Соловьев, Л. E. Шепелев, В. Г. Чернуха, В. А. Нардова, А. H. Цаму- тали и другие. Особая моя признательность В. Г. Чернухе, которая не только повлияла своими исследованиями на данную работу, но была строгим оппонентом и добрым со­ветчиком на всех этапах моей научной карьеры, начиная со студенческой скамьи. Я всегда ощущал внимание и заин­тересованное участие Р. Ш. Ганелина, внимал дружеским советам и строгим критическим замечаниям Б. Б. Дубен- цова, М. Ф. Флоринского, Д. И. Раскина, М. М. Шумило­ва, В. В. Лапина. Позднее мне посчастливилось общаться и работать в этом направлении с учениками Б. В. Ананьи­ча С. Г. Беляевым и E. А. Правиловой, чьи исследования, несомненно, имели большое значение. И. В. Лукоянов и М. Д. Долбилов, с которыми меня связывают давние твор­ческие связи, также оказали заметное влияние на мои ис­следования. Особые слова благодарности хотелось бы ска­зать также зарубежным исследователям Д. Бурбанк, М. фон Хагену, Р. Уортману и К. Мацузато. Конечно, это ис­следование не могло состояться без благожелательного от­ношения сотрудников Российского государственного исто­рического архива (особенно С. И. Вареховой), Российской национальной библиотеки, Библиотеки Академии наук, Государственного архива Российской Федерации, Россий­ской государственной библиотеки и Российского государ­ственного архива литературы и искусства. Ha последнем этапе данное исследование было завершено при поддерж­ке РГНФ (2004 г.), что позволило не только вернуться к этой теме, но и посмотреть на некоторые старые проблемы по-новому.

| >>
Источник: Ремнёв А.В.. Самодержавное правительство: Комитет министров в сис­теме высшего управления Российской империи (вторая по­ловина XIX — начало XX века). — М.,2010. — 511 с.. 2010

Еще по теме ВВЕДЕНИЕ:

  1. Статья 314. Незаконное введение в организм наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов
  2. ВВЕДЕНИЕ
  3. ВВЕДЕНИЕ
  4. Введение
  5. РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН О ВВЕДЕНИИ В ДЕЙСТВИЕ ЧАСТИ ВТОРОЙ ГРАЖДАНСКОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
  6. ВВЕДЕНИЕ
  7. Введение
  8. ВВЕДЕНИЕ
  9. ВВЕДЕНИЕ
  10. §3. Введение волостного управления
  11. Введение
  12. Вместо введения
  13. ВВЕДЕНИЕ
  14. ВВЕДЕНИЕ
  15. Введение
  16. Обман и введение в заблуждение
  17. ВВЕДЕНИЕ
  18. ВВЕДЕНИЕ
  19. Введение
  20. ВВЕДЕНИЕ
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -