16. О внутридворянской борьбы.

Борьба между различными группами внутри класса—явленіе болѣе или менѣе неизбѣжное. Классъ самъ по себѣ величина очень сложная;' въ немъ переплетаются интересы разнообразные, доходящіе временами до полной противоположности.

Имѣются ли такіе способы при политической организаціи эконо- мически-господствующаго класса по типу абсолютной монархіи?

Конечно, при всякой формѣ организаціи возможны конфликты, выходящіе изъ рамокъ легальности. Конституціонный строй не пред­охранилъ Францію XIX вѣка отъ революцій 1830 и 1848 года,—отъ революціонныхъ конфликтовъ внутри буржуазнаго класса. Но въ на­стоящей главѣ мы имѣемъ въ виду не революціонные, а легальные способы разрѣшенія конфликтовъ.

ІІри констигуціонномъ строѣ внутриклассовая легальная борьба разыгрывается обыкновенно на аренѣ буржуазныхъ парламентовъ. Тамъ, какъ на центральномъ пунктѣ, она сосредоточивается на во­просѣ о составѣ министерства. Критикѣ подвергается дѣятельность министровъ. Конституціонный монархъ предполагается стоящимъ внѣ партій; о его личности не принято упоминать въ парламентскихъ преніяхъ.

Какъ въ конституціонныхъ, такъ и въ абсолютныхъ монархіяхъ борьба бываетъ направлена противъ министровъ и вообще главнѣй­шихъ представителей исполнительной власти, - совѣтниковъ короны. Перемѣна исполнителей и здѣсь разсматривается, какъ перемѣна по­

литическаго курса. Извѣстно, напримѣръ, какъ въ своѳ время было въ Россіи понято назначеніе графа Панина на мѣсто умершаго пред­сѣдателя редакціонныхъ комиссій гр. Ростовцова. И борьба противъ принятаго политическаго курса или его поддѳряска принимаетъ форму борьбы за или противъ „совѣтниковъ".

Противъ абсолютнаго монарха, какъ и противъ конституціоннаго, высказываться не принято. Противъ „совѣтниковъ" говорить можно,— говорить достаточно свободно и рѣзко, лишь бы не выходить изъ пре­дѣла отстаиванія такъ или иначе понимаемыхъ интересовъ господ­ствующаго ■ класса.

Для иллюстраціи приведу два-три примѣра изъ нашей исторіи. Правда, хронологически эти случаи выходятъ изъ предѣловъ XVIII вѣка. Но вѣдь намъ важно тутъ рѣшить общій вопросъ о томъ, является ли „государство" при абсолютной монархіи угнетателемъ, деспотомъ по отношенію ко всѣмъ классамъ населевія или же нѣтъ. Въ Россіи XIX вѣка, по сравненію съ Россіей XVIII вѣка, государ­ственный строй („абсолютизмъ") росъ и укрѣплялся, а не разла­гался. И если мы даже въ XIX вѣкѣ встрѣтимъ случаи легальной борьбы противъ принятаго политическаго курса, то тѣмъ болѣе мы докажемъ возможность такой борьбы для XVIII вѣка.

Вотъ одинъ примѣръ, изъ эпохи имп. Александра I, начавшаго либеральную эру. Преобладающая и болѣе сильная часть дворянства была недовольна конституціонными замыслами императора и его мечта­ніями объ уничтоженіи крѣпостного права.

„Минувшаго не возвратить! Было время, когда Александръ могъ легко возобновить систему Екатеринина царствованія... Теперь уже поздно... Для славы государя вредно съ торжественностью признаваться въ десятилѣтнихъ заблужденіяхъ, произведенныхъ самолюбіемъ его весьма неглубоко мысленныхъ совѣтниковъ".

Вся записка является протестомъ противъ „совѣтниковъ". Это— легальная форма протеста. Правда, та же записка переполнена наме­ками на возможность протеста, такъ сказать, и сверхлегальнаго, но сама она не выходитъ изъ предѣловъ легальности. Извѣстно, что Ка­рамзинымъ,—вѣрнѣе, партіей, выдвинувшей Карамзина, какъ своего лидера,— была одержана полная побѣда надъ непріятными „совѣт­никами".

Сравните съ Запиской Карамзина форму протеста дворянъ, не­довольныхъ первыми шагами правительства по подготовкѣ реформы 19 февраля 1861 года. Въ проектѣ адреса дворянъ, группировавшихся вокругъ сенатора Безобразова, встрѣчаемъ слѣдующія строки: „Мы не разсуждаемъ, Государь, о намѣреніи и усердіи лицъ, дѣйствующихъ

нынѣ, но утвердительно говоримъ, что нужной опытности и внаній нѣтъ въ правительственномъ кругу для исполненія воли Вашего Величества и осуществленія ожиданій государства по предмету устройства быта крестьянъ, и что свойствъ этихъ въ немъ быть не можетъ". Другими словами: нынѣшпіе совѣтники, нынѣшній „правительственный кругъ* долженъ быть эамѣненъ другимъ кругомъ. Этотъ адресъ или его проектъ былъ конечно не первой и не послѣдней попыткой измѣнить политическій курсъ, обозначившійся въ то время; онъ категориченъ, но не рѣзокъ. За то совсѣмъ другимъ языкомъ заговс^^йй^^ намѣренный Погодинъ.

Онъ писалъ въ своей Запискѣ, предназначенной для высшихъ круговъ дворянства: „Государь, очарованный блестящими отчетами, не имѣетъ понятія о настоящемъ положеніи Россіи.

Намъ нѣтъ надобности разбирать мнѣнія Погодина по суще­ству. Мы приводимъ ихъ только какъ лишній образчикъ легальной внутриклассовой борьбы въ абсолютной монархіи. Борьбы противъ „министровъ".

Но поскольку Погодинъ говоритъ объ отсутствіи у насъ въ доре­форменный періодъ путей для мысли, объ отсутствіи гласности, воз­можности протеста и т. д., онъ ведетъ рѣчь какъ разъ о темѣ, подле­жащей сейчасъ нашему разсмотрѣнію. И мы должны остановиться на этихъ мысляхъ Погодина, тѣмъ болѣе, что онѣ выражаютъ собою общепринятое мнѣніе.

Не будетъ большей натяжкой, если мы, переводя эту жалобу Погодина на современный намъ языкъ, формулируемъ ее, какъ жалобу на недостаточность въ Россіи свободъ: свободы союзовъ, собраній, слова, печати.

При э’томъ нужно не забывать двухъ вещей. Во первыхъ, нельзя забывать о томъ, что абсолютныхъ свободъ въ классовомъ обществѣ вообще не существуетъ и существовать не можетъ; рѣчь можетъ идти только о свободѣ для того или иного класса. И въ классовыхъ рес­публикахъ, даже самыхъ демократическихъ, свободы на практикѣ нигдѣ не примѣняются въ одинаковой мѣрѣ по отношенію, съ одной стороны, къ господствующему классу буржуазныхъ собственниковъ, и съ другой стороны—по отношенію къ пролетаріату. Пролетаріи поль­зуются свободами лишь въ той мѣрѣ, въ какой успѣли завоевать ихъ для своеюкласса; н должны быть постоянно готовы защищать свои свободы отъ покушеній со стороны буржуазныхъ государственныхъ организацій. Поэтому и при разсмотрѣніи вопроса о свободахъ въ Россіи XVIII вѣка приходится говорить не о свободахъ вообще, а о свободахъ для опредѣленныхъ классовъ,—въ частности о свободахъ для дворянско-землевладѣльческаго класса.

Во вторыхъ не надо забывать и того, что одно и тоже явленіе можетъ принимать различныя формы, въ зависимости отъ условій времени и мѣста. Говоря о XVIII вѣкѣ въ Россіи, было бы ошибкой искать проявленій свободы именно въ той формѣ, въ какой мы встрѣ­чаемъ эти проявленія въ развитыхъ капиталистическихъ обществахъ.

Начнемъ .съ вопроса о свободѣ печати. Эта свобода, какъ и сама печать, представляетъ собою явленіе новѣйшаго времени. Потребность въ печатномъ словѣ возникаетъ тогда, когда сношенія между людьми достигаютъ уже высокой степени интенсивности; эта потребность растетъ съ ростомъ денежнаго хозяйства. Въ Россіи XVIII вѣка де­нежное хозяйство еще не было господствующимъ; но оно уже играло большую роль. И печатное слово стало потребностью, безъ удовлетво­ренія которой уже трудно было обойтись.

Несомнѣнно, была. Конечно, свобода печати только для господ­ствующаго класса, дворянско-землевладѣльческая свобода печати,—такъ какъ господство этого класса было полное: это была диктатура класса, благополучіе котораго покоилось ва землевладѣніи съ крѣпостнымъ трудомъ. Спрашивается: бывали-ли въ Россіи случаи, когда „абсолю­тизмомъ" ограничивалось бы печатное слово въ защиту крѣпостного права, противъ мысли объ освобожденіи крестьянъ? Подвергалась-ли гоненіямъ печать, ратовавшая за дворянскія привилегіи и преимущѳ-

ства на счетъ другихъ классовъ? Преслѣдовалось-ли превозаѳееиіе дворянства въ связи съ возбужденіемъ презрѣнія къ другимъ клас­самъ? Ничего подобнаго нс было. А такого рода стѣсненія печати вѣдь должны бы были имѣть мѣсто, если бы надъ дворянствомъ, выше дворянства стояла какая-нибудь сила, напримѣръ, „государство⁴⁴, за­крѣпостившее всѣ классы и, слѣдовательно, регулирующее отношенія между классами.

На самомъ дѣлѣ не „государство" ограничивало и стѣсняло дво- рявско-землевладѣльческую свободу печати, а дворянско’землѳвладѣль- ческая организація стояла на стражѣ интересовъ своего класса и ду­шила печать, сколько-нибудь враждебную интересамъ этого класса. Она была безпощадна и къ еретикамъ собственнаго класса или къ тѣмъ изъ представителей своего класса, которые имѣли несчастье по­казаться еретиками дворянскому большинству.

Наиболѣе извѣстной жертвой дворянско-землевладѣльческихъ цен­зурныхъ гоненій въ Россіи XVIII вѣка была императрица Екатерина И. Извѣстно, сколько труда вложила она въ свой либеральный Наказъ, какъ вѣрила въ его благотворное дѣйствіе, съ какимъ усердіемъ цити­ровала Монтескье,—между прочимъ и по вопросу о свободѣ печати. „Все превращаетъ и опровергаетъ тотъ,—писала она,—кто дѣлаетъ изъ словъ преступленіе, смертной казни достойное; великое было бы несчастіе въ государствѣ, если бы не смѣлъ никто... свободно говорить своего мнѣнія**. Это была, съ классово-дворянской точки зрѣнія, конечмо, проповѣдь еретическая; но въ Наказѣ были и ереси болѣе важныя,— напримѣръ ересь о вредѣ крѣпостного права. Классово-дворянская орга­низація не могла аотѳрпѣть такого покушенія на ея священныя права. Извѣстно, что Наказъ подвергся варварской цензурѣ со стороны выс­шихъ представителей этой организаціи; а затѣмъ и вовсе былъ пре­данъ гражданской смертной казни сь лишеніемъ всѣхъ правъ печат­наго состоянія,—путемъ пожизненнаго заточенія въ тайникахъ обще­дворянскихъ канцелярій.

Допуская полнѣйшую свободу печатной борьбы за ростъ крѣпост­ного права и дворянскихъ привилегій, господствующій классъ стоялъ на стражѣ всей той идеологіи, которая была ему выгодна. Всякое подрываніе основъ этой идеологіи считалосъ преступленіемъ или, по меньшей мѣрѣ, неприличіемъ. Неприлично было, напримѣръ, сомнѣ­ваться въ томъ, что апостолъ Андрей крестилъ славянъ, что руссы произошли не отъ Руса, а отъ нормановъ и т. п.

Въ концѣ XVIII вѣка дворяне сознавали, что они, по крайней мѣрѣ для себя, пользовались свободой печати. Державинъ прославлялъ Фелиду за то, что она знать и мыслить позволяетъ, п о себѣ не за­прещаетъ и быль и небыль говорить. Но когда Радищевъ осмѣлился выйти изъ рамокъ, ограничивающихъ свободу печати защитой дворян-

142 —

скихъ интересовъ, тотъ же Державинъ послалъ во слѣдъ осужденному автору злобную эпиграмму; а другъ Радищева, дворянинъ-масонъ Кутузовъ такъ опредѣлилъ рамки свободы: „я не перестану никогда твердитъ, что критика настоящаго правленія есть нѳпозволенноѳ дѣло и нимало не принадлежитъ литературѣ⁰. Орудіемъ дворянства въ дѣлѣ Радищева было, конечно, „правительство". Но о дѣйствительной роли правительства вотъ что пишетъ, напримѣръ, одинъ изъ современ­никовъ Радищева: „Потемкинъ не сталъ бы мстить Радищеву, Екате­рина пожалѣла бы его молодость; но настояніе другихъ лидъ, на кото­рыхъ Радищевъ бросалъ стрѣлы въ книгѣ, орололсило ему дальній путь въ Сибирь[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡] X).

Мотивы гоненій противъ печати со стороны дворянскаго „обще­ства" XVIII вѣка представляются намъ подчасъ смѣшными, неразум­ными Но опять повторяю: среди пострадавшихъ за печатное слово вы не встрѣтите ни одного человѣка, понесшаго кару за слишкомъ энергичную защиту дворянскихъ интересовъ противъ интересовъ дру­гихъ классовъ. Можно ли послѣ этого говорить, что „государство" или существовавшая только въ воображеніи историковъ „бюрократія" стѣсняли дворянско-землевладѣльческую свободу печати?

О свободѣ союзовъ для дворянства и говорить нечего: оно все было объединено въ одинъ союзъ, въ общѳдворянскую или такъ на­зываемую государственную организацію. Поскольку у отдѣльныхъ слоевъ дворянства возникала не идущая въ разрѣзъ съ классовымъ интересомъ потребность въ другихъ союзахъ,—она находила себѣ удовлетвореніе. Достаточно напомнить объ учрежденіи Имп. Вольно­Экономическаго Общества, Существовали союзы городскіе и сельскіе,— опять таки въ той мѣрѣ, въ какой это было желательно для гос­подствующаго класса. На отсутствіе свободы союзовъ могъ жаловаться кто угодно, но только не дворяне-землевладѣльцы.

О томъ, что бы кто-либо стѣснялъ свободу собраній для лицъ господствующаго класса, въ XVIII вѣкѣ и вопроса не поднималось.

Въ цѣломъ высказываніе своихъ мнѣній лицами, стоявшими на крѣпостнически землевладѣльческой точкѣ зрѣнія, было болѣе чѣмъ свободно: къ этимъ мнѣніямъ чутко прислушивалась центральная власть. И Н. В. Гоголь, терпѣвшій самъ цензурныя стѣсненія, когда изображалъ отрицательныя черты господствующаго класса, не безъ основанія резюмировалъ положеніе дѣлъ въ слѣдующихъ выраженіяхъ: „Если у автора благія на^ренія, то ему вездѣ просторно, что до­казывается дѣятельностью Карамзина. Послѣ этого смѣшны жалобы на то, что у насъ нельзя говорить правду пѳчатно: цензура исклю­чаетъ только запальчивыя слова, обнаруживающія неряшество растрѳ-

панной души. Имѣй чистую душу,—и тебя выслушаютъ внимательнѣе, чѣмъ въ другихъ эемляхъ слушаютъ парламентскихъ защитниковъ правъ и лучшихъ проповѣдниковъ". Гоголь былъ вполнѣ правъ, если примемъ во вниманіе, что въ то время чистой душой могла считаться только крѣпостнически-землевладѣльческая душа.

Формы конституціонныхъ свободъ и способы парламентскаго воз­дѣйствія на центральную власть не выросли изъ ничего: тѣ и другіе существуютъ и въ абсолютныхъ монархіяхъ. Тамъ онѣ были приспо­соблены къ потребностямъ опредѣленнаго класса.

Когда рядомъ съ господствующимъ классомъ періода абсолютной монархіи вырастаютъ новые классы, и когда экономическая физіономія самого господствующаго класса преобразуется подъ вліяніемъ роста денежнаго хозяйства, тогда возникаетъ потребность въ новыхъ фор­махъ политической организаціи экономичѳски-господствующихъ клас­совъ. Политическая реорганизація не обходится безъ борьбы. Классъ, господствовавшій раньше безраздѣльно, пытается удержать въ своихъ рукахъ политическую власть, организація которой была приспособлена къ составу и потребностямъ именно этого класса. Новые классы ставятъ своимъ лозунгомъ такую реорганизацію политическихъ формъ, которая дала бы и имъ участіе въ политической власти. По внѣш­ности, начавшаяся такимъ образомъ борьба за реорганизацію кажется только борьбой противъ „правительства", борьбой за формы, борьбой чисто политической. Но за этой внѣшностью скрывается борьба экономическихъ интересовъ, борьба классовая. Всякая политическая борьба является бсрьбой классовъ.

Мы только что видѣли иллюзію, которой поддался представитель крѣпостническаго землевладѣнія Н. В. Гоголь: ему казалось, будто человѣку съ благими намѣреніями „вездѣ просторно", просторно было и въ крѣпостнической Россіи. Закрѣпощенный крестьянинъ, надо по­лагать, признавалъ какъ разъ обратное: человѣку съ благими на­мѣреніями вездѣ тѣсно. Это также была иллюзія: государямъ-дво- рянамъ XVIII вѣка „съ царственнымъ колоритомъ" ихъ власти вовсе не было тѣсно,—ни въ усадьбахъ, ни въ столицахъ. Буржуазная ин­теллигенція, выросшая у насъ послѣ 1861 года, примѣняя къ старому порядку мѣрку своихъ новыхъ потребностей, поддавалась естествен­ной иллюзіи, будто въ крѣпостной Россіи было всѣмъ тѣсно. Пови­димому, такого рода иллюзія сыграла извѣстную роль; она, до нѣко­торой степени, способствовала живучести крѣпостнической фантазіи о „государствѣ", закрѣпощавшемъ будто бы всѣ классы населенія; она въ извѣстной мѣрѣ породила совершенно невѣрныя представленія о „деспотизмѣ", „абсолютизмѣ", „бюрократіи" и тому подобныхъ фанта­стическихъ величинахъ, будто бы угнетавшихъ и обижавшихъ есть классы населенія.

Но какъ ни живучи бываютъ иногда иллюзіи,—въ концѣ концовъ разсѣиваются. А факты остаются.

Остается и фактъ политическаго господства крѣпостнически- зѳмлѳвладѣльчѳскаго класса въ Россіи XVII и XVIII вѣковъ.

Признавать полпоту политическаго господства крѣпостнически- зѳмлевдадѣльчеткаго класса въ извѣстный историческій періодъ—зна­читъ ли отрицать наличность абсолютной власти монарха въ тотъ же періодъ? Ничуть.

Это значитъ только признавать, что никакая власть, никакая вообще личность не можетъ стать внѣ человѣческаго общества, выше естественныхъ законовъ соціальнаго развитія. Англійскій парламентъ полновластенъ. Онъ все можетъ. Но и онъ не можетъ женщину сдѣ­лать мужчиной. Всякое полновластіе ограничено законами біологиче­скими, психологическими, соціологическими. Англійскій парламентъ ограниченъ не только въ области превращенія половъ. Психологи­чески онъ ограниченъ принадлежностью большинства членовъ парла­мента къ извѣстному классу; ихъ сознаніе опредѣляется ихъ инте­ресами, ихъ бытіемъ. Соціологически онъ ограниченъ соотношеніемъ силъ борющихся классовъ. Всякая полнота власти,—лвца или собра­нія, — неограниченная юридическими нормами, всегда ограничена законами общественной эволюціи, законами въ научномъ смыслѣ этого слова.

Раздѣленіе на классы и наличность классовой борьбы на про­тяженіи исторіи—одивъ изъ основныхъ законовъ соціальнаго развитія. Этого закона не можетъ отмѣнить никакая человѣческая воля, какъ никакая воля не можетъ превратить мужчину въ женщину. Такимъ же неотмѣнимымъ закономъ является и политическое господство класса, господствующаго экономически.

Противополагать „правительство" абсолютной монархіи всѣмъ классамъ населенія („народу", „обществу" и т. п.) или противопо­ставлять интересы такого правительства интересамъ всѣхъ классовъ мы можемъ ничуть пе съ большимъ правомъ, чѣмъ противопостав­лять интересы правительства и всего населенія при всякой иной формѣ правленія (конституціонной монархіи, республикѣ). При изло­женіи исторіи странъ съ представительной формой правленія о дѣй­ствіяхъ правительства говорятъ, какъ о выраженіи организованной воли класса. Въ исторіи абсолютныхъ монархій картина моментально мѣняется: забываютъ о борьбѣ классовъ и противопоставляютъ пра­вительство всѣмъ классамъ.

Такое противопоставленіе не имѣетъ никакого серьезнаго осно­ванія. Оно является результатомъ примитивнаго пониманія сущности соціальнаго процесса.

17.