Борьба за право.

Цѣль права — миръ, путь къ нему — борьба. Пока право подвержено опасности со стороны не­права,—а такъ будетъ, пока стоить міръ—до тѣхъ поръ ему не избавиться отъ борьбы.

Всѣ права въ мірѣ были завоеваны; каждое зна­чительное правовое положеніе сначала должно было быть вынуждено у тѣхъ, кто ему сопротивлялся: каждое право, все равно, право народа или индиви­дуума, предполагаетъ постоянную готовность защи­щаться. Право есть не чистая мысль только, но жи­вая сила. Вотъ почему богиня справедливости, дер­жа въ одной рукѣ вѣсы для взвѣшиванія права, въ другой держитъ мечъ для его защиты. Мечъ безъ вѣсовъ будетъ голой силой, вѣсы безъ меча—без­силіемъ права. Мечъ и вѣсы идутъ рука объ руку, и идеалъ права достигается только тамъ, гдѣ сила, съ которой богиня справедливости осуществляетъ право, равна ловкости и умѣнію, съ которыми она управляетъ вѣсами.

Право—это неустанная работа, и работа не толь­ко государственной власти, но всего народа. Вся жизнь права, въ общемъ цѣломъ, являетъ то же зрѣ­лище безостановочной борьбы и труда цѣлаго на­рода, какое представляетъ дѣятельность послѣдняго

§ь области экономическаго и умственнаго произ­водства. Всякій,. кому приходится настаивать на своемъ правѣ, вноситъ свою долю въ эту націо­нальную работу, свою крупицу въ дѣло осуще­ствленія идеи права на землѣ.

Конечно, не у всѣхъ одинаковы побужденія къ тому. Тысячи индивидуумовъ проходятъ жизнь безъ заботъ и столкновеній,, по гладкому пути права. Скажите такимъ людямъ, что право есть борьба и, они не поймутъ васъ, такъ какъ оно знакомо имъ лишь въ видѣ состоянія мира и порядка. II они совершенно правы съ точки зрѣнія ихъ личнаго опыта, какъ будетъ правъ богатый наслѣдникъ, беззаботно пожинающій плоды чужого труда, если станетъ отрицать правильность положенія: соб­ственность есть трудъ.

Въ томъ то и дѣло, что собственность, равно какъ и право, представляетъ собою двуликаго Яну­са: къ однимъ онъ обращаетъ только одну свою сторону, другимъ показываетъ только другую; отсю­да и полное различіе картинъ, представляющихся разнымъ лицамъ. Для права это вѣрно не только относительно индивидуумовъ,, но и относительно цѣлыхъ поколѣній. Жизнь одного изъ нихъ—вой­на, жизнь другого— миръ, и это различіе въ субъ­ективномъ распредѣленіи обоихъ вызываетъ такія же заблужденія въ цѣломъ народѣ, какъ и в ь ин­дивидуумѣ. Если долго царитъ миръ, то пышнымъ цвѣтомъ расцвѣтаетъ вѣра въ вѣчный миръ, пока первый пушечный выстрѣлъ не прерветъ чуднаго сна, и на мѣсто поколѣніи, безъ труда спокойно наслаждавшагося миромъ, не выступитъ новое, вы-

йужденное Сперва завоевать его себѣ вМовё Тяже* лымъ трудомъ войны. Такъ раздѣляются трудъ и наслажденіе и при собственности, и при правѣ, но за каждаго наслаждающагося и живущаго въ мирѣ другому приходилось работать и бороться. Миръ безъ борьбы и наслажденіе безъ работы принад­лежатъ къ эпохѣ до изгнанія изъ рая; исторіи же они знакомы лишь какъ результаты неустанныхъ тяжелыхъ усилій.

Въ дальнѣйшемъ изложеніи я и думаю развить эту мысль, именно, что борьба есть работа права, что по своей практической необходимости и по своему нравственному значенію она занимаетъ тутъ такое же положеніе, какъ трудъ при собственности. Это не будетъ излишней тратой силъ; наоборотъ, я думаю исправить этотъ старый грѣхъ, старое упущеніе, въ которомъ повинна наша наука (я ра- - зумѣю не только философію права, но и положи­тельное правовѣдѣніе).

тельствахъ справедливости этого упрека.

Какъ извѣстно, терминъ „право" употребляется въ двухъ значеніяхъ: въ объективномъ и въ субъек­тивномъ. Въ первомъ смыслѣ право означаетъ совокупность всѣхъ защищаемыхъ государствомъ правовыхъ положеній, законный порядокъ жизни;

во второмъ—подъ правомъ понимаютъ конкретной проявленіе абстрактныхъ правилъ въ конкрет­номъ правомочіи личности. Въ обоихъ направле­ніяхъ право встрѣчаетъ препятствія и въ обоихъ должно ихъ преодолѣвать, т.е. путемъ борьбы утвер­ждать и защищать свое существованіе. Собственно, темой своего изслѣдованія я избралъ борьбу во второмъ направленіи, но, тѣмъ не менѣе, я считаю себя обязаннымъ и для перваго направленія дока­зать правильность моего утвержденія, что борьба связана съ самымъ существомъ права.

Правильность эта очевидна и не нуждается въ дальнѣйшемъ объясненіи по отношенію къ осуще­ствленію нрава со стороны государства; поддер­жаніе имъ правового порядка есть не что иное, какъ непрерывная борьба противъ подтачивающаго его беззаконія. Иное приходится сказать относительно происхожденія права, не только первоначаль­наго, на зарѣ исторіи, но и относительно ежеднев­но на нашихъ глазахъ совершающагося обновленія права, уничтоженія существующихъ учрежденій, замѣны прежнихъ нормъ новыми, словомъ, отно­сительно прогрессивною развитія въ правѣ.

влети; словомъ, новая норма права такъ же сво­бодно. и безъ труда входитъ въ жизнь, какъ какое либо правило грамматики. Согласно этому воззрѣ­нію, положенія древняго римскаго права, что заи­модавецъ можетъ продать въ рабство на чужбину несостоятельнаго должника, или что собственникъ можетъ отнять свою вещь у всякаго, у кого ее найдутъ, должны били образоваться въ древнемъ Римѣ совершенно тѣмъ же путемъ, какъ и правило, что cum управляетъ творительнымъ падежомъ.

Я самъ вышелъ изъ университета съ такимъ взглядомъ на происхожденіе права и долго еще оставался подъ его вліяніемъ. Можно ли признать его правильность? Надо признать, что и праву, какъ языку, "извѣстно непреднамѣренное, безсо­знательное и, — употребляя укоренившееся уже слово,— органическое развитіе изъ самого себя. Сюда относятся всѣ тѣ юридическія положенія, ко­торыя постепенно отлагаются при однообразномъ, самостоятельномъ заключеніи юридическихъ сдѣ­локъ въ оборотѣ; затѣмъ, всѣ тѣ абстракціи, за­ключенія и правила, которыя наука выводитъ ана­литическимъ путемъ изъ существующаго права и проводитъ въ сознаніе. Но сила этихъ обоихъ факторовъ, оборота и науки, ограничена: она можетъ регулировать, ускорять движеніе въ пре­дѣлахъ наличныхъ путей, но она не можетъ сры­вать насыпи, затрудняющія теченіе, не можетъ вступать на новые пути, открывать новыя напра­вленія.

вносимое закономъ въ существующее право, мо­

жетъ коснуться, пожалуй, только послѣдняго,только

сферы абстрактнаго, нисколько не затрагивая об­

ласти конкретныхъ явленій, развившихся на почвѣ

прежняго права: это будетъ простымъ измѣне­

ніемъ юридической машины, при которомъ одно

какое-либо негодное кольцо или звено замѣщается

другимъ. Но нерѣдко бываетъ и такъ, что такія

измѣненія въ высшей степени чувствительно отра­

жаются на существующихъ правахъ и частныхъ

интересахъ. Въ теченіе времени интересы цѣлыхъ

тысяча, индивидуумовъ и цѣлыхъ классовъ нераз­

рывно сплелись съ существующимъ правомъ, и

послѣднее не можетъ быть устранено безъ чув­

ствительнаго нарушенія всѣхъ этихъ интересовъ;

поставить на очередь упраздненіе нормы или уч­

режденія значитъ объявить войну всѣмъ этимъ

интересамъ,-"—срывать полипа, уцѣпившагося ты

сячыо когтей. Вотъ почему каждой такой попыт­

кой, по естественному инстинкту самосохраненія,

вызывается самое отчаянное сопротивленіе со сто­

роны угрожаемыхъ интересовъ, вызывается, слѣд.,

борьба: и тутъ, какъ и при всякой борьбѣ, рѣ­

шающимъ является не сила доводовъ, но соотно­

шеніе силъ противостоящихъ другъ другу элемен­

товъ, и потому нерѣдко получается такой же ре­

зультатъ, какъ въ параллелограммѣ силъ: откло­

неніе отъ первоначальной линіи къ діагонали.

Только этимъ можно объяснить, почему долго еще

живутъ учрежденія, надъ которыми давно произ­

несенъ приговоръ общественнаго мнѣнія: ихъ под

держиваетъ не сила исторической неподвижности,

а сила сопротивленія связанныхъ съ ними интере­

совъ,

Гдѣ только существующее право опутало (

своими корнями интересы,—тамъ новому праву приходится пролагать себѣ путь при помощи

борьбы, и эта борьба тянется нерѣдко цѣлое сто­лѣтіе.

„Alles, was entsteht

1st werth, dass es zn Grunde geht"

(все возникающее достоііно уничтоженія).

Такимъ образомъ, право въ своемъ историче-

') Цитата изт. моего „Духа римскаго права". 11, § 27.

скомь развитіи представляетъ исканіе, борьбу, тяжелое напряженіе силъ. Человѣческій духъ, безсознательно работающій надъ созданіемъ языка, не встрѣчаетъ никакого ожесточеннаго сопротив­ленія; искусству также приходится преодолѣвать только одно лишь собственное прошедшее: го­сподствующій вкусъ. Но праву, какъ понятію пѣли, поставленному среди хаотической арены столкновеній человѣческихъ цѣлей, стремленій и интересовъ, вѣчно приходится искать и двигаться ощупью, чтобы найти правильный путь и, напіедши его, опрокинуть препятствіе, закрывающее къ нему доступъ. Несомнѣнно, что и это развитіе, подобно развитію языка и искусства, совершается законо­мѣрно и цѣльно; но также несомнѣнно отличается оно отъ пего по своей формѣ и способу проявле­нія, и потому въ этомъ смыслѣ мы должны рѣши­тельно отвергнуть выставленную Савиныі и бы­стро пріобрѣвшую всеобщее признаніе параллель между правомъ, съ одной стороны, и языкомъ и искусствомъ, съ другой. Неправильная, но без­опасная съ теоретической точки зрѣнія, эта теорія съ политической стороны представляетъ одно изъ опаснѣйшихъ лжеученій, какія только можно во­образить: передъ нами область, въ которой чело­вѣкъ долженъ дѣйствовать, дѣйствовать съ пол­нымъ, яснымъ сознаніемъ пѣли и съ напряженіемъ всѣхъ своихъ силъ; и вотъ тутъ-то ему указываютъ, что все дѣлается само собой, что самое лучшее для пего—сложить руки и спокойно ожидать того, что постепенно выступитъ на свѣтъ Божій изъ яко бы первоисточника права, народнаго правосознанія. Вотъ, гдѣ лежитъ объясненіе предубѣжденія Савиныі и всѣхъ его послѣдователей противъ вмѣшательства законодательства ’), объясненіе полнаго непонима-

• I Доведено до карикатурности у Шталя въ его парла­ментскихъ рѣчахъ (указановъ моемъ,.Духѣ“ II,S 25,прим. 14).

нія истиннаго значенія обычая въ теоріи обычнаго права I Іухты. Для Пухты обычай лишь средство познанія правового убѣжденія, не болѣе: что само это правовое убѣжденіе образуется лишь въ томъ случаѣ, если дѣйствуетъ, что только этимъ дп.йствіемь оно впервые получаетъ свою силу н осуществляетъ свое признаніе господствовать надъ жизнью короче, что и къ обычному праву относится положеніе: право есть категорія силы— этого нашъ выдающійся ученый не замѣчалъ совер­шенно. Этимъ онъ заплатилъ лишь дань времени. То былъ періодъ романтизма въ поэзіи, и кто не пугается перенесенія понятія романтизма въ право­вѣдѣніе и потрудится сравнить соотвѣтствующія направленія въ обѣихъ областяхъ, тотъ согласится со мной, что и историческую школу также можно бы назвать романтической. Дѣйствительно, пред­ставленіе, что право образуется безболѣзненно, безъ усилій, безъ труда, подобно полевому цвѣтку, есть представленіе чисто романтическое, т. е. осно­ванное на ложной идеализаціи прошедшаго; суровая дѣйствительность показываетъ намъ совсѣмъ иное. И дѣло тутъ не въ незначительной части ея, ко­торую мы сами видимъ и которая представляетъ почти вездѣ картину насильственной борьбы совре­менныхъ народовъ,—нѣтъ, впечатлѣніе останется то же, куда бы мы ни заглянули въ прошедшемъ. Такимъ образомъ, для теоріи Савиныі остается одно лишь до-историческое время, о которомъ мы ровно ничего незнаемъ. Но если относительно него дозволительно дѣлать догадки, то теоріи Савиньи, считающей его ареной спокойнаго, мирнаго обра­зованія права изъ нѣдръ народнаго правосознанія, я противопоставлю свою, діаметрально противопо­ложную теорію, п всякій вынужденъ будетъ согла­ситься, что она имѣетъ за себя по меньшей мѣрѣ аналогію съ извѣстнымъ намъ историческимъ раз-

питіемъ права, а, какъ я самъ думаю, и преиму­щество большей психологической вѣроятности. Первобытное время! Когда то существовала мода надѣлять его всякими прекрасными чертами: прав­дивостью, честностью, вѣрностью, дѣтскимъ чисто­сердечіемъ, благочестіемъ; конечно, на такой почвѣ и право могло бы развиваться безъ всякаго дру­гого стимула, кромѣ силы правового убѣжденія; въ кулакѣ и мечѣ тутъ не было бы нужды. Но теперь всякій знаетъ, что это благочестивое время мла­денчества отличалось какъ разъ противоположными чертами, грубостью, жестокостью,безчеловѣчіемъ,— и теперь врядъ ли кто нибудь повѣритъ, что тогда право проявлялось легче, чѣмъ въ позднѣйшія эпохи. Я съ своей стороны полагаю, что это до­ставалось ему еще труднѣе и что даже наиболѣе простыя положенія права—вродѣ вышеупомяну­тыхъ древне-римскихъ положеній о правѣ собствен­ника отбирать свою вещь у всякаго владѣльца ея и о правѣ заимодавца продавать несостоятельнаго должника въ рабство на чужбину—должны были тяжелой борьбой проложить себѣ дорогу раньше, чѣмъ получить общее неоспоримое признаніе. Ио какъ бы тамъ ни было, мы оставляемъ первобыт­ное время въ сторонѣ, намъ достаточно тѣхъ свѣ­дѣній, которыя можетъ намъ дать о происхожденіи права документальная исторія. Эти же свѣдѣнія показываютъ вотъ что: рожденіе права, какъ и рожденіе человѣка, правильно сопровождалось тя­желыми родовыми страданіями.

Да и слѣдуетъ ли сожалѣть объ этомъ? Именно то обстоятельство, что право не дается народамъ само собой, что они должны изъ-за него бороться и спорить, сражаться и истекать кровью, именно это и создаетъ между ними и правомъ такую же внутреннюю привязанность, какую между матерью и ребенкомъ создаетъ рискъ жизнью при рожденіи.

Безъ труда добытое право стоитъ въ одномъ ряду съ дѣтьми, принесенными аистомъ; что принесетъ аистъ, то вновь можетъ забрать лисица или кор­шунъ. Но мать, родившая дитя, не позволитъ взять его, и точно такъ же народъ не отдаетъ тѣхъ правъ и учрежденій, которыя онъ завоевалъ кровавымъ трудомъ. Можно прямо сказать; интенсивность люб­ви, съ которой народъ относится къ своему праву и защищаетъ его, пропорціональна тѣмъ усиліямъ и напряженію, какихъ стоило его пріобрѣтеніе. Не изъ простой привычки, но изъ жертвъ сплетается тѣснѣйшая связь между народомъ и его правомъ, и если Богъ благоволитъ къ какому либу народу, то Онъ не даритъ ему того, въ чемъ тотъ нуж­дается, и нс облегчаетъ ему пути къ добытію его, но, наоборотъ, затрудняетъ таковой. Въ этомъ смыслѣ я, не задумываясь, рѣшаюсь утверждать; борьба, которая потребна для рожденія права, есть не проклятіе, а благословеніе.

Я обращаюсь теперь къ борьбѣ за субъектив­ное или конкретное право. Она вызывается нарушеніемъ или препятствіемъ этому праву. Такъ какъ никакое право, ни частнаго лйца, ни цѣлаго народа, не гарантировано отъ подобной опасности—вѣдь, интересу управомоченнаго въ осуществленіи права всегда противостоитъ инте­ресъ кого либо другого въ нарушеніи этого же права, то такая борьба повторяется во всѣхъ сферахъ права; въ низменностяхъ частнаго права не менѣе, чѣмъ на высотахъ государственнаго и международнаго. Международное возстановленіе нарушеннаго права въ формѣ войны, сопротивле­ніе народа противъ произвола, нарушенія консти­туціи, выражающееся въ формѣ возстанія, возму­щенія, революціи; насильственное осуществленіе частнаго права въ видѣ, такъ наз., закона Линча,

грсді іе-вѣ,новаго кулачнаго права и права самоза­щиты съ его послѣднимъ и теперь еще не вымер­шим ь остаткомъ—дуэлью; самозащита въ формѣ необходимой обороны; и, наконецъ, упорядоченный видъ защиты права въ формѣ гражданскаго про­цесса,—все это лишь виды и сцены изъ одной и той же борьбы за право, при всемъ различіи формъ и размѣровъ борьбы. Если изъ всѣхъ этихъ формъ я выбираю самую легкую: законную борьбу изъ-за частнаго права, борьбу въ формѣ процесса, то во­все не потому, что она мнѣ, какъ юристу, всего ближе, а потому, что тутъ именно и лежитъ наиболь­шая опасность непониманія истиннаго характера вещей, не только со стороны профановъ, но и со стороны юристовъ. Во всѣхъ другихъ случаяхъ этотъ характеръ выступаетъ открыто и съ полной ясностью. Что тамъ рѣчь идетъ о благахъ, ради которыхъ никакая жертва не будетъ чрезмѣрна, это понятно даже полнѣйшему глупцу, и никто тамъ не скажетъ: къ чему бороться, не лучше ли уступить? Но при избранной нами частно-правной борьбѣ дѣло обстоитъ совершенно иначе. Сравни­тельная маловажность интересовъ, подлежащихъ разбору—обыкновенно это вопросъ о „моемъ" и „твоемъ",- несмываемая проза всѣхъ этихъ вопро­совъ, повидимому, ограничиваютъ борьбу исклю­чительно областью мелочного разсчета и житей­скаго обихода; въ то же время формы, въ кото­рыхъ эта борьба движется, ихъ механическій ха­рактеръ, исключеніе всякаго свободнаго, энергич­наго проявленія личности, врядъ-ли въ состояніи сгладить полученное уже неблагопріятное впеча­тлѣніе. Конечно, были и здѣсь времена, когда къ оружію призывалась сама личность и тѣмъ самымъ ясно проявлялось истинное значеніе борьбы. Когда вопросъ о моемъ и твоемъ рѣшался еще мечомъ, когда средне-вѣковый рыцарь бросалъ противнику

перчатку, тогда и всякій посторонній невольно признавалъ, что при такой борьбѣ дѣло идетъ не просто о цѣнности вещи, объ отвращеніи мате­ріальной потери, но что въ вещи сама личность ставитъ и защищаетъ себя самое, свое право и свою честь.

Нѣтъ, однако, надобности обращаться къ давно изсчезнувпіимъ условіямъ за объясненіемъ того, что и теперь обстоитъ совершенно такъ же, какъ тогда, правда, не по формѣ, но по существу. Все необхо­димое мы можемъ узнать, бросивъ взглядъ на явленія современной жизни и обратившись къ пси­хологическому самонаблюденію.

Каждое нарушеніе правъ вызываетъ въ управо­моченномъ вопросъ: долженъ ли онъ защищать ихъ, оказать нарушителю сопротивленіе,значитъ бороть­ся, или же ему лучше примириться съ новымъ по­ложеніемъ, лишь бы избѣжать борьбы? Отъ такого рѣшенія нельзя избавиться. Какимъ бы это рѣше­ніе ни вышло, въ обоихъ случаяхъ оно соединено съ жертвой: въ одномъ право жертвуется ради мира, въ другомъ—миръ ради права. Слѣдовательно, вопросъ сводится, повидимому, къ другому: какая жертва легче при индивидуальныхъ условіяхъ дан­наго случая и данной личности? Богачъ пожерт­вуетъ ничтожной для него суммой ради мира, на­оборотъ, бѣднякъ, для котораго эта сумма срав­нительно важнѣе, пожертвуетъ ради нея миромъ. Такъ что вопросъ о борьбѣ за право обращается какъ будто бы въ простую аринметическую зада­чу, въ которой требуется взвѣсить выгоды и не­выгоды съ обѣихъ сторонъ и сравнить ихъ между собою, чтобы затѣмъ принять рѣшеніе.

Но всякій знаетъ, что это не такъ въ дѣйстви­тельности. Мы ежедневно видимъ процессы, въ которыхъ цѣнность спорнаго объекта стоитъ внѣ всякаго соотвѣтствія съ массой труда, волненій,

издержекъ, потребныхъ для процесса. Никто, упу­

стивъ въ воду талеръ, не затратитъ па его оты­

сканіе двухъ талеровъ, — тутъ вопросъ о количе­

ствѣ допустимыхъ затратъ является чисто ариѳ­

метической задачей. Но почему же мы не рѣшаемъ

подобной же аринметической задачи при процес­

сѣ? Тутъ нельзя сказать: мы надѣемся выиграть

процессъ и разсчитываемъ, что издержки его бу­

дутъ возложены на нашего противника. Юристамъ

извѣстно, что нерѣдко стороны не отказываются

отъ процесса даже въ томъ случаѣ, если побѣда

завѣдомо дорого обойдется имъ; какъ часто адво­

кату, указывающему на сомнительность рѣшенія

и уговаривающему отказаться отъ процесса, при­

ходится слышать въ отвѣтъ: я твердо рѣшилъ ве­

сти процессъ, чего бы это мнѣ ни стоило.

Какъ объяснить такой образъ дѣйствій, совер­шенно безсмысленный съ точки зрѣнія разумнаго вычисленія интересовъ?

Извѣстно, что на это обыкновенно отвѣчаютъ: все приписывается гаденькой страсти къ тяжбамъ, сутяжничеству, любви къ ссорамъ, желанію отвести душу на противникѣ, даже заплативши за это слишкомъ дорогой цѣной.

Оставимъ на время споръ двух ь частныхъ лицъ и возьмемъ вмѣсто нихъ два народа. Предположимъ, что одинъ изъ ннхъ отнялъ у другого квадратную милю пустынной, ни на что негодной земли: дол­женъ ли обиженный начать войну? Примѣнимъ и сюда совершенно ту же точку зрѣнія, съ какой теорія сутяжничества смотритъ на крестьянина, у котораго сосѣдъ запахалъ нѣсколько футовъ земли или набросалъ туда камней. Что значитъ миля без­плодной земли въ сравненіи съ войной, стоющей жизни тысячамъ людей, вносящей горе и несча- j

стье въ хижины и во дворцы, поглощающей мил­ліоны и милліарды государственныхъ денег ь, и,

быть можетъ, таже угрожающей существованію государства! Что за глупость приносить такія жерт­вы изъ-за такого пустяка!

Гакъ надо было бы сказать, если бы поступки и мужика,и народа измѣрялись одной мѣрой. Однако, никто не дастъ народу такого же совѣта, какъ крестьянину. Каж дый понимаетъ, что народъ, молча допускающій подобное нарушеніе своего права, самъ подписываетъ собственный смертный приго­воръ. Если народъ позволитъ сосѣдямъ безнака­занно отнять у него одну квадратную милю, то у него станутъ отнимать и другія мили, пока у не­го ничего не останется и онъ прекратитъ свое существованіе, какъ государство; да такой народъ

т и не заслуживаетъ лучшей участи.

Но если народъ долженъ сражаться изъ-за ми­ли земли, не останавливаясь передъ незначитель­ной цѣнностью ея, то почему же крестьянинъ не долженъ защищать своего кусочка? Пли ему надо сказать: quod licet lovi, non licet bovi? Конечно, на­родъ борется не изъ-за мили земли, а изъ за са­мого себя, своей чести и независимости. Но точно также и въ процессахъ, гдѣ истецъ защищается отъ низкаго нарушенія своихъ правъ, дѣло идетъ не о ничтожномъ объектѣ, а объ идеальной цѣли: объ утвержденіи самой личности и ся чувства права. Рядомъ съ такой цѣлью, для обиженнаго не тяжелы никакія жертвы и непріятности, вызы­ваемыя процессомъ, цѣль покрываетъ своей цѣн­ностью всѣ средства. Не корыстный денежный интересъ побуждаетъ обиженнаго начать процессъ, а нравственная боль отъ причиненной ему неправды; для него важно не получить обратно свою вещь— быть можетъ, какъ въ такихъ случаяхъ нерѣдко дѣлается для установленія истиннаго мотива про­цесса, онъ уже заранѣе пожертвовалъ ее въ по льзу бѣдныхъ, — нѣтъ, для него важно доказать свою

2

IS

правоту. Внутренній голосъ говоритъ ему, что опт. не долженъ отступать, что дѣло тутъ не иъ ничтожномъ объектѣ, а въ его личности, его чести, его чувствѣ права, его самоуваженіи—короче, изъ простого вопроса интереса процессъ обращается для него въ вопросъ характера' на карту поста­влено утвержденіе или гибель личности.

Тѣмъ не менѣе, въ жизни бываетъ, однако, и такъ, что иные въ подобномъ же положеніи при­нимаютъ какъ разъ противоположное рѣшеніе— миръ для нихъ дороже, чѣмъ трудомъ утвержден­ное право. Какъ должны мы судить объ этомъ? Должны ли мы просто сказать: это дѣло индиви­дуальнаго вкуса и темперамента; одинъ любитъ ссору, другой предпочитаетъ миръ’ съ точки зрѣ­нія права, надо одинаково оправдывать и то, и дру­гое, такъ какъ право предоставляетъ управомо­ченному выборъ, защищать ли свои права или отказаться отъ нихъ? Такое мнѣніе, нерѣдко, какъ извѣстно, встрѣчающееся въ жизни, я считаю въ высшей степени вреднымъ, противорѣчащимъ глу­бочайшему существу права; если бы ему возможно было гдѣ либо стать всеобщимъ, то погибло бы и самое право, ибо для существованія права не­обходимо мужественное сопротивленіе неправу, а между тѣмъ это мнѣніе проповѣдуетъ постыд­ное бѣгство передъ послѣднимъ. Я противопоста­вляю ему слѣдующее положеніе; сопротивленіе по­стыдному неправу, посягающему на самую лич­ность человѣка, т. е. всякому нарушенію права, которое по пріемамъ своимъ носитъ характера:. неуваженія къ нему, личной обиды, такое сопроти­вленіе есть обязанность, долгъ', оно—долгъ управо моченнаго по отношенію къ самому себѣ — ибо таково велѣніе нравственнаго самосохраненія; оно— долгъ но отношенію къ обществу, ибо оно необ­ходимо для осуществленія права.

Борьба за право есть долгъ управомоченнаго по отношенію къ самому себѣ.

Утвержденіе собственнаго существованія—выс­шій законъ всего живого творенія; онъ проявляет­ся во всякомъ существѣ въ виді; стремленія къ самосохраненію. Но для человѣка важна здѣсь не только, физическая жизнь, но и нравственное су­ществованіе; однимъ же изъ условій послѣдняго является утвержденіе права. Въ правѣ человѣкъ обладаетъ и защищаетъ условіе своего нравствен­наго существованія; безъ права онъ нисходитъ до степени животнаго *), и римляне совершенно по­слѣдовательно ставили рабовъ, съ точки зрѣнія от­влеченнаго права, на одну ступень съ животными. Поэтому, утвержденіе права есть долгъ нравствен­наго самосохраненія, полный же отказъ отъ него, нынѣ, правда, немыслимый, но когда то возможный, будетъ нравственнымъ самоубійствомъ. Но право есть лишь сумма своихъ отдѣльныхъ институтовъ, каждый изъ послѣднихъ заключаетъ въ себѣ осо­бое физическое или нравственное условіе сущест­вованія ²): какъ собственность, такъ и бракъ, какъ честь, такъ и договоръ; слѣдовательно, отказъ отъ какого либо изъ нихъ юридически такъ же невоз­моженъ, какъ отказъ отъ всею нрава въ цѣломъ. Но за то возможно другое: нападеніе постороння­го лица на одно изъ этихъ условій, и на субъектѣ лежитъ долгъ отражать это нападеніе. Однимъ абстрактнымъ полученіемъ отъ права этихъ усло-

огъ знаетъ куда, и неизвѣстно, ни кто онъ, ни гдѣ онъ? На это успокоительно ') Ibid, стр 205 ¹¹ зоб.

отвѣчаютъ: за собственникомъ все же de jure остается reivindicatio и „если иногда искъ не ве­детъ къ цѣли, то это лишь слѣдствіе случайныхъ обстоятельствъ, не зависящихъ нисколько отъ при­роды самаго имущественнаго права" *). II этимъ долженъ утѣшаться тотъ, у кого вытащили всѣ его цѣнныя бумаги, составлявшія все его состоя­ніе, при чемъ онъ долженъ былъ смотрѣть на это безъ сопротивленія! за нимъ все еще остается право собственности и reivindicatio; на сторонѣ вора лишь фактическое владѣніе! Это напоминаетъ мнѣ обворованнаго субъекта, утѣшавшагося тѣмъ, что воръ не захватилъ письменнаго наставленія къ употребленію украденной вещи.—Другіе, правда, допускаютъ употребленіе силы въ тѣхъ случаяхъ, когда дѣло идетъ объ очень значительныхъ цн,н- ностяхъ; но они вмѣняютъ подвергшемуся напа­денію въ обязанность, несмотря на крайнее воз­бужденіе, точно измѣрить, сколько силы необхо­димо для отраженія нападенія;—если онъ напрасно разобьетъ нападающему черепъ тамъ, гдѣ кто-либо другой, предварительно имѣвшій возможность точно изслѣдовать крѣпость черепа и достаточно налов­читься въ правильномъ нанесеніи ударовъ, могъ бы сдѣлать нападающаго безвреднымъ при помощи менѣе сильнаго удара, то онъ за- это долженъ нести наказаніе. Положеніе подвергшагося напа­денію представляется туѣь положеніемъ Одиссея, приготовляющагося къ единоборству съ Просомъ

(Одиссея, XVIII, 90 и сл.).

•>

Себя самого тутъ спросилъ Одиссей богоравный: Сильно ль ударить его, чтобъ издохъ онъ на мѣстѣ? Или несильнымъ ударомъ его опрокинуть? Обдумавъ Все, напослѣдокъ онъ выбралъ несильный ударъ... Наоборотъ, при менѣе цѣнныхъ предметахъ,

’) Ibid, стр, 210.

— 83 —

напр., при похищеніи золотыхъ часовъ или ко­шелька съ нѣсколькими рублями или даже сот­нями рублей, подвергшійся нападенію ни въ ка­комъ случаѣ не долженъ причинить физическаго зла противнику. ѢІбо, что такое часы сравнительно съ тѣломъ, жизнью и здоровьемъ? Первые—впол­нѣ замѣнимое, вторыя—совершенно незамѣнимыя блага. Неоспоримая истина!.. Но только тутъ за­бытъ пустякъ: во первыхъ, что часы принадле­жатъ подвергшемуся нападенію, а тѣло—грабителю, и что послѣднее для него, правда, имѣетъ большую цѣнность, но для потерпѣвшаго—никакой; во-вто­рыхъ, относительно совершенно безспорной замѣ­нимости часовъ, вопросъ: кто ихъ замѣнитъ? Не судья ли, ссылающійся на нее?

Однако, довольно съ насъ ученой глупости и извращенности! Краска стыда должна залить наши щеки при мысли о томъ, что простое положеніе здороваго правового чувства, согласно которому оскорбленіе каждаго права, хотя бы вопросъ былъ въ часахъ, равносильно оскорбленію самого управо­моченнаго со всѣмъ его правомъ и всей личностью, что это положеніе до такой степени забыто нау­кой, что она могла возвести пожертвованіе соб­ственнымъ правомъ, постыдное бѣгство передъ не­правомъ, до степени правовой обязанности! Мож­но ли удивляться, что въ эпоху, когда подобные взгляды осмѣливались пробиваться па свѣтъ Божіи въ науку, и вся судьба народа опредѣлялась тѣмъ же духомъ трусости и апатичнаго равнодушія къ неправу? Благо намъ, что мы дожили до иныхъ временъ,—теперь подобные взгляды прямо невоз­можны, они могли цвѣсти лишь на болотѣ и по­литически п юридически одинаково выродившейся національной жизни.

Развитая здѣсь теорія трусости, обязанности бросать угрожаемое право, составляетъ крайнюю

к®

— fel

научную противоположность защищаемому мною ученію, которое, наоборотъ, возводитъ въ обязан­ность борьбу за право. Не столь глубоко, но все же достаточно далеко отъ уровня здороваго пра­вового чувства, лежатъ воззрѣнія одного изъ но­выхъ философовъ, Гербарта, на кинечную основу права. Онъ видитъ послѣднюю въ мотивѣ, кото­рый нельзя назвать иначе, какъ эстетическимъ: въ отвращеніи къ борьбѣ. Здѣсь не мѣсто доказы­вать полную несостоятельность такого взгляда; къ счастью, я могу, вмѣсто того, указать на критик} моего друга ⁴). Если бы эстетическая точка зрѣнія была умѣстна при оцѣнкѣ права, то я не знаю, слѣдовало ли бы видѣть эстетически прекрасное въ правѣ въ томъ, что оно исключаетъ борьбу, и не заключается ли оно именно въ томъ, что право включаетъ въ себѣ борьбу. Кто находитъ борьбу, какъ таковую, эстетически безобразной (причемъ, конечно, совершенно оставляется въ сто­ронѣ ея этическое оправданіе), тотъ долженъ вы­черкнуть всю литературу и искусство, начиная съ Илліады Гомера и греческихъ скульпторовъ и кон­чая нашей эпохой; нѣтъ другой темы, которая бы ихъ такъ привлекала, какъ борьба во всѣхъ ея различныхъ формахъ, и пришлось бы, вѣроятно, долго искать человѣка, которому бы зрѣлище высшаго напряженія человѣческой силы, опоэти­зированное худодсниками и поэтами, внушало не чувство эстетическаго удовлетворенія, а чувство эстетическаго неудовольствія. Высшей и богатѣй­шей проблемой для искусства и литературы всегда будетъ оставаться заступничество человѣка за идею, будь эта идея право, отечество, вѣра, истина. Это же заступничество всегда есть борьба.

’) Ini. Glaser. Gesammelte kleinere Sehriften fiber Strafrecht, Civil-und Strafprocess. Wien, 1868 г. т. і,стр.20г И сдѣд.

— 85 —

Но нс эстетика, а этика должна намъ указать, что соотвѣтствуетъ или противоречитъ идеѣ права. Этика же далеко не опровергаетъ борьбы за право, по указываетъ на нее и индивидамъ и народамъ, какъ на обязанность во всѣхъ тѣхъ случаяхъ, гдѣ па лицо указанныя мною условія. Элементъ борьбы, который Гербартъ хочетъ выдѣлить изъ понятія права, есть нѣчто исконное, вѣчно ему присущее; борьба есть вѣчная работа права. Безъ борьбы нѣтъ права, какъ безъ труда нѣтъ собственности. Рядомъ съ положеніемъ: „въ потѣ лица твоего

» долженъ ты зарабатывать хлѣбъ свой" съ такой

же справедливостью надо поставить положеніе „вь борьбѣ обрѣтешь ты право свое". Съ того момента, какъ пропадетъ готовность права къ борьбѣ, по­гибнетъ и самое право—и къ праву относятся слова поэта:

Das ist der Weisheit letzter Schluss:

Nur der verdient sich Freiheit wie das Leben, Der taglich sie erobern muss *).

’) T. e. лишь тотъ заслуживаетъ свободы и жизни, кто долженъ завоевывать ихъ себѣ въ ежедневной борьбѣ.