Глава 7 ВЕЧЕ

Вечу посвящено большое число исследований. O нем писали и спо­рили уже первые отечественные историографы. Привлекала эта тема и зарубежных историков, уделивших ей не только попутное, но и специ­альное внимание.

За время обращения к вечу в историографии определилось три основ­ных взгляда на его социальную природу. Согласно первому — вече яв­лялось народным собранием, отражавшим политический суверенитет городской общины, согласно второму — являлось органом феодального управления, согласно третьему — вообще не было политическим ин­ститутом, а только понятием. Разноречивые мнения высказаны также относительно хронологии этого явления, его компетенции, характера деятельности и др.

Наиболее яркими сторонниками народоправного содержания ве­чевых городских собраний были В.О.Ключевский, В.И.Сергеевич, М.Д.Довнар-Запольский, А.И.Линниченко и другие. В.О.Ключевский считал вече политической силой городской общины, имевшей реши­тельный перевес над князем. B каждой области, согласно ему, стали друг против друга две соперничавшие власти — вече и князь. Вечевые постановления старших волостных городов имели обязательную силу для его пригородов, как приговоры верховной законодательной власти в области.[405]

М.Д.Довнар-Запольскому вече представлялось «всенародной сход­кой в буквальном смысле этого слова». Всякий свободный житель дан­ного города и даже земли имел право принимать в нем участие. Что касается компетенции веча избирать князей, то, согласно историку, в Древней Руси княжеские столы редко занимались вопреки народной воле. Определяя кругвопросов, подлежащих решению веча, он относил к их числу в первую очередь вопросы войны и мира. Что касается внутрен­него управления, то вече хоть и имело на него сильное влияние, однако вмешивалось редко, представляя главную роль избранному им князю.

Полновластное народное собрание, согласно историку, существовало в старших городах на протяжении XI-XIII вв. Правда, несколько ниже он, по существу, поставил под сомнение это свое утверждение, сказав, что вече как соправитель князя, было только в Киеве и Новгороде, а в других княжествах оно низводилось до более или менее подчиненного по отно­шению к князю и его дружине положения.[406]

Согласно В.И.Сергеевичу, вечу принадлежала власть законодатель­ная, правительственная и судебная, а его участниками были все свобод­ные люди. Свою родословную древнерусское вече ведет от времен пле­менных народных собраний.[407]

А.И.Линниченко в специальной работе, посвященной вечу в Киев­ской земле, почти во всем следует за В.И.Сергеевичем. Согласно ему, вече — это орган народовластия с хозяйственной, административно­полицейской и политической функциями. Как и В.И.Сергеевич, полагал, что вече и князь — два одинаково существенных элемента древнерусско­го общественного быта, а право народа на выбор себе князя проходит че­рез всю историю киевского веча. Развивая эту мысль, А.И.Линниченко утверждал, что в народе существовал совершенно ясный и правильный взгляд на назначение князя; это земский чиновник, избранный для ис­полнения тех обязанностей, которые считались специальностью княже­ской семьи — военачальника и суда. Недовольный деятельностью свое­го князя, народ показывал ему путь от себя, т.е. изгонял его.[408]

Более сложным институтом виделось вече Д.Я.Самоквасову и Д.И.Иловайскому. B большой работе, явившейся, по существу, ответом- рецензией на книгу В.И.Сергеевича «Вече и князь», Д.Я.Самоквасов отвел вечу компетенцию не политическую, а только общественную, местного хозяйства, управления и полиции, значение экономической, хозяйственной и административной деятельности. Причем эти функции не были порождены самодеятельностью общины, но поручались ей вер­ховным правительством и государством. Различая вече киевское и новго­родское, он писал, что киевское княжество представляло собой чистую монархию, где народ являлся в политической сфере только в исключи­тельных случаях, тогда как новгородское — было чистой демократией.[409]

Д.И.Иловайский считал, что на Руси было два веча — большое, со­биравшееся во времена смут и безначалия, и малое, более постоянное, когда лучшие люди, т.е.

Большинство историков XIX в. считали вече древней еще догосу- дарственной институцией. Пожалуй лишь В.О.Ключевский не разде­лял такого убеждения, полагая, что появилось оно только во время упадка авторитета князей и усиления усобиц. Главной силой, на кото­рую опиралось вече, согласно ему, были городские массы торговцев и ремесленников.[411]

Позже, аналогичную мысль высказал М.Н.Покровский. Древнерус­ские республики, писал он, начали аристократией происхождения, а окончили аристократией капитала, но в промежутке прошли стадию, которую можно назватьдемократической. B Киеве она падает как раз на первую половину XII в. B этот период хозяином русских городов являлся действительно народ.[412]

Чрезвычайно широкой компетенцией «наделял» вечевые собрания М.А.Дьяконов. Предметами их ведомства он считал призвания князей, заключение с ними рядов-договоров, изгнание князей, вопросы войны и мира, законодательство и управление. Правда, не видел в этих народных собраниях проявление исключительного суверенитета общины. Они яв­лялись органами государственной власти, через посредство которых на­род проявлял свою волю в решении государственных дел. Полагал, что инициаторами созыва веча, чаще всего, оказывались князья, вынужден­ные обращаться к вечу за поддержкой по всем вопросам. Ha вече могли участвовать все свободные жители города.[413]

He больше единодушия на природу и функции веча обнаружили и историки советского времени. Б.Д.Греков и М.Н.Тихомиров счита­ли вече такой формой государственного управления, при которой к нему открывался широкий доступ городских низов. B представлении Б.Д.Грекова, вече — это народное собрание для обсуждения и решения важных общих дел. He отрицая, что истоки этого института находятся в племенном периоде, он, тем не менее, утверждал, что ни в X, ни в первой половине XI века для развития вечевого строя благоприятных условий в Киеве не было.

Подъем и значение вечевых собраний, согласно историку, падает на вторую половину XI и на XII вв. Однако, и в этот период они проявляют­ся не всегда. При сильной власти киевского князя значение веча падает и князь не входит в соглашения с народом, широкой городской демокра­тией торговцев и ремесленников. И все же, Б.Д.Греков не склонен пере­оценивать общинное начало веча. Ero деятельность являлась результа­том определенного соотношения сил, при котором знать, захватившая в свои руки власть и ограничившая в своих интересах власть князей, не была в силах уничтожить народное собрание, но была достаточно силь­на, чтобы превратить его в орудие своих интересов.[414]

М.Н.Тихомиров практически во всем, что касается веча, солидари­зировался с Б.Д.Грековым. Может быть только отчетливее акценти­ровал мысль о том, что без признания за купеческим и ремесленным населением древнерусских городов большой политической силы, Ки­евская Русь останется для нас малопонятной и бедной по своему по­литическому содержанию. Историк не исключал даже, что вечевые решения, возможно, протоколировались, на что его натолкнула оди­наковая передача вечевых споров 1147 г. в Ипатьевской и Лаврентьев­ской летописях.[415]

Оба названных историка решительно не согласились с определени­ем веча, данным С.В.Юшковым. Для него веча были не народными со­браниями, но массовыми собраниями руководящих элементов города и земли по наиболее важным вопросам. Ни в одном совещании, которое могло бы претендовать на какое-либо политическое значение, основной силой не могла быть демократическая масса города — мелкие торговцы, ремесленники, наймиты и разного рода плебейские элементы. Если бы подобного рода совещания были, и если бы этим элементам и удалось навязать свою волю феодальной верхушке, то она нашла бы силу эти решения аннулировать.

С.В.Юшкова, все более и более превращаются в центры феодального властвования, всякого рода совещания, которые могли претендовать на какое-либо значение, конечно, должны быть совещаниями основных феодальных групп или групп, так или иначе связанных с феодалами — возможно с крупными торговцами и одновременно землевладельцами.

С.В.Юшков считал, что вече государственного периода происходит от племенных сходок, но решительно отказывал ему в статусе постоянно­го органа государственной власти. Ha всех проявлениях деятельности веча, согласно историку, лежит печать чрезвычайности.[416]

В.В.Мавродин в понимании веча, по существу, не расходился с исто­риками XIX в. Он утверждал, что у восточных славян в глубокой древно­сти и в период образования Древнерусского государства все важнейшие вопросы решались на вечевых сходах.[417]

Сословно-классовую природу древнерусского веча утверждали

В.Т.Пашуто, В.Л.Янин, автор этих строк. Согласно В.Т.Пашуто, вече — это и совещание правителей города, и обособленное совещание городских «меньших» людей, и совещания князя со всей (или друже­ственной ему) дружиной, и тайный сговор городской знати против правящего князя, и, наконец, военный совет руководителей городско­го ополчения в походе. Как один из наиболее архаических институтов народовластия, вече было использовано собственниками земли и по­ставлено на службу государству в форме своеобразной феодальной демократии.[418]

В.Л.Янин пришел к выводу, что общегородское вече было узкоклас­совым органом, в котором нет места «всему Новгороду». Оно объединя­ло лишь крупнейших феодалов и было не народным собранием, а собра­нием класса, стоявшего у власти. Новгородский вечевой строй, согласно ему, являлся образцом феодальной демократии в ее русском боярском варианте.[419]

Проанализировав известия о киевском вече я также пришел к выво­ду, что этот, уходящий своими корнями еще в догосударственный пери­од институт никогда не был органом народовластия, широкого участия демократических низов в государственном управлении.

Выводы о вече, как княжеско-боярском институте власти, подверглись критике со стороны И.Я.Фроянова. Приняв, без каких-либо оговорок, представление историографии XIX в. об общинном характере Древней Руси и решительно отказав ей в феодальном развитии вплоть до XII вв., он определил вече, как народоправный орган, отражавший суверенитет общины над князем и знатью и обладавший широчайшими полномочия­ми, вплотьдо участия в выработке законов и избрании князей.[421]

По ходу исследования придется обращаться к аргументации этих вы­водов, здесь же стоит только обратить внимание на их вполне отчетливую противоречивость. Если Русь находилась на стадии общинно-родового развития и главным правительственным ее органом было народное со­брание, тогда невозможно объяснить природу народных мятежей. Что заставляло людей браться за топоры и вилы и против кого они выступа­ли? Неужто против самих себя?

B последнее время тема древнерусского веча обрела как бы второе ды­хание. Свое освещение она нашла в работах П.В.Лукина, Ю.Гранберга, Т.Л.Вилкул, А.П.Толочко.

Из работ П.В.Лукина следует, что своего взгляда на вече он так и не выработал. Сравнив их с народными собраниями поморо-балтийских славян и предположив, что на торговой площади столицы Руси существо­вала определенная инфраструктура (стационарная трибуна для высту­плений), он не объяснил, каким образом проходили вечевые собрания в других местах Киева и его околицы. Что касается социальной сущности веча, то, не согласившись с С.В.Юшковым, В.Л.Яниным и др. об узкой сословности этого органа и предположив участие в нем также широких масс горожан, он, тем не менее, повторил известный вывод, что такие собрания созывались по инициативе князей или местной элиты и про­ходили под их руководством. He пришел к какой-либо определенности П.В.Лукин и в вопросе об институциальном характере веча. B 2004 г. он утверждал, что власть вече оказывалась подчас весьма значительной, хотя оно и не было постоянно действующим, регулярно собирающимся органом. B статье, опубликованной в 2006 г., вече, как будто, и вовсе не орган власти, а своеобразное «понятие», которое применялось в ис­точниках для характеристики активности городского населения.[422] Как говорится, выводы на все случаи жизни.

Более последователен в своих выводах Ю.Гранберг, опубликовав­ший в сборнике «Древнейшие государства Восточной Европы» (2006) обширное исследование древнерусского веча.[423] Заявив в самом начале, что его целью является показать, что институт под названием «вече» не был частью государственной структуры, он затем неукоснительно сле­довал этой предзаданной установке. Проанализировав значительное число летописных известий о вечевой деятельности, пришел к выводу, что ничто не указывает на то, будто вече функционировало в качестве политического института и занималось вопросами высшей политики, т.е. принимало решения о лишении князей стола, об участии в княже­ских военных кампаниях или выступало с военными инициативами.[424]

Правда, сам того не желая, он же и подверг сомнению категориче­скую однозначность этого вывода. Прежде всего тем, что, вслед за исто­риками советского времени, признал руководящее положение на вече влиятельных политических сил, которые манипулировали этими собра­ниями в пользу нужных им решений.[425] B том числе и тех, которые нуж­ны были для восстановления «сбоя в функционировании “нормальных” органов управления с князем во главе» посредством заручительства на­родной поддержки.[426] Ho ведь в этом и заключалась политическая инсти- туциональность веча.

Обширное монографическое исследование взаимоотношений «лю­дей» и князя посвятила Т.Л.Вилкул. Выполнив огромный объем ана­литической работы и приведя многочисленные параллели летописным описаниям веча, она, к сожалению, нисколько не приблизила объектив­ное постижение этого явления древнерусской жизни. Более того, вооб­ще поставила его под сомнение. Из исторической реальности перенес­ла в литературно-сочинительскую, по существу, в виртуальную сферу. Летописцы, убеждена исследовательница, донесли до нас не факты, а их интерпретации, причем, во многих случаях, противоречивые. Под­чинив исследование идее нарративного конструирования летописцами сюжетов, Т.Л.Вилкул пришла к выводу о высокой степени манипули­рования известиями о вече в древнерусских летописях, вплоть до сочи­нения летописцами никогда не происходивших собраний. По существу, отказала, тем самым, летописям в их исторической содержательности. И совершенно логичным кажется ее утверждение о том, что в свете та­кого взгляда «сам вопрос о составе и функциях веча во многом теряет смысл». Правда, руководствоваться им она не пожелала, но продолжила монографию обширной главой «Состав и функции веча». При этом, по­лучила вполне ожидаемый результат, так и не выйдя за пределы самой же придуманного нарратива. Это неизбежно привело исследовательни­цу к неутешительному заключению о принципиальной невозможности определить даже в общих чертах место веча в политической системе Руси.[427]

Столь жесткая и одномерная позиция, фактически, исключает воз­можность какой-либо полемики не только с общим выводом КНИГИ, HO и со всеми другими ее положениями, совершенно обесцененными этим выводом.

Интересную трактовку веча на Софийском дворе предложил А.П.Толочко. Проанализировав тексты Ипатьевской и Лаврентьевской летописей, он пришел к выводу, что слова последней «С'&дошд Y святое Софьи сдышАТи» являются редакцией ипатьевского выражения «въста- ша въ вечи», притом неправильно понятого. «Въсташа» здесь означает не «стали в вече», а «восстали на вече». Учитывая нервно-тревожную обстановку на вечевом собрании у Софии и последующие трагические события, такое объяснение представляется вполне реалистичным.[428]

Анализ летописных свидетельств о вече начнем со статьи 968 г., в которой, как полагал Б.Д.Греков и другие исследователи, зафиксирован первый случай созыва вечевого собрания. Состоялось оно в условиях осады Киева печенегами. Судя по тому, что судьба осажденной столицы привлекла внимание людей, не исключено, что решалась она действи­тельно на народной сходке: «И въстужишл дюдье въ грлдѣ и р'кшл».[429] Летописец не назвал это собрание вечем, но фактически оно было им.

Первое прямое упоминание веча находится в статье 997 г., рассказы­вающей об осаде печенегами Белгорода. Когда в городе начался голод, белгородцы собрали вече. «И створишл вѣче в грлд^, и ръшА: “Ce хочемь помрети ОТЪ ГААДА, И ОТЪ КНЯЗЯ ПОМОЧИ Н^тъ; ДА лучше ли НЫ умрети ВДАДИМСЯ печеи^гомъ”. И TAKO свѣтъ створишл, И K*k же одииъ стлр^цъ не кылъ в в^чи томь, въпрошАше: “Что рлди CTBO- ришА вѣче людье?”». Получив ответ, что наутро люди решили сдать город, он послал «по стдр^йшины грАДьския и рече имъ: “Олышлхъ, ЯКО Х^щете ПереДАТИСЯ печеиѣгомъ”. Они же p"feuJA: “He счгкрпять людье ГЛАДА”».[430]

Из приведенного свидетельства видно, что судьбу осажденного го­рода решали не простые люди, а городские старцы — старейшины. Ha вопрос не присутствовавшего на вече старца, его коллеги ответили, что решение приняли под давлением голодающих. Следовательно, «людье»

мртн. frA^имз шчіпгіггэлѵа. ^ісвгілий^нж*

Решение белгородского веча о сдаче города печенегам. 997 г. Миниатюра Радзивиловской летописи

tiAfiK0ГйбуГЬЬб rnk * ^frKt&6H0A4iflAe*s*&wr^

ntAiпредставители крупного киевского купечества, в пользу чего говорит угроза зажечь го­род и уйти в Греческую землю.

O том, кто верховодил в киевских вечах 1068-1069 гг., можно за­ключить на основании расправ, учиненных Изяславом над виновника­ми своего изгнания. Как свидетельствует летописец, посланный для усмирения киевлян сын Изяслава Мстислав «искче кияны, иже B*bujA ВЫСЕКЛИ БсеСЛАВА, ЧИСЛОМ 70 ЧАДИ, A другыя сл^пишд, другыя же вез вины погуви, не ИСПЫТАВЬ».[440]

Под термином «чадь» или «нарочитая чадь» в летописи всегда под­разумевается дружина или вооруженная личная охрана князя, боярина. Владимир Святославич после принятия христианства велел «поимлти у ндрочитые ЧАДи дѣти, и дАяти HA ученье книжное».[441] B летописи упо­минается «Ратиборова чадь» — дружина киевского боярина Ратибора, «Мирошкина чадь» — личная охрана новгородского посадника Мирошки. М.Н.Тихомиров, а вслед за ним и Л.В.Черепнин, чтобы подчеркнуть клас­совый характер восстания 1068 г., предположили, что в данном случае под словом «чадь» подразумевается народ, широкие круги населения.[442]

Думается, что аргументировать направленность движения 1068 г. столь сомнительным предположением о том, кто скрывается под тер­мином «чадь», вряд ли возможно. Вернее думать, что здесь речь идет о какой-то части дружины Изяслава, принявшей сторону восставших и участвовавшей в освобождении Всеслава. Представителей же широких

влдч.. н^*иілпонД»м*аыгА^,им»^^*fcMrtoишб

l'^*SfA . HfAffitAtiULA rtA^tfOf-ПвЛвЯКГСАК ЙДі ICtti

sf АЯвингМИ Й^ішьпамвгпЛ. fHH^rtJMUUrtA

Решение киевлян на вече: одним идти к погребу освобождать дружину и князя Всеслава, а другим - к княжескому двору. 1068 г.

Миниатюра Радзивиловской летописи

слоев киевского населения следует видеть в ослепленных и погублен­ных. Ho как раз они, по свидетельству летописца, возможно очевидца событий 1068-1069 гг., пострадали без вины.

Как известно, расправы Изяслава не избежал даже такой влия­тельный церковный деятель Руси, как Антоний — основатель Киево- Печерского монастыря, что также свидетельствует, по-видимому, об особой роли в событиях 1068 г. полоцко-черниговской партии.

Согласно Ю.Гранбергу, собравшиеся в 1068 и 1069 гг. горожане не принимают никаких политических решений, а действуют спонтанно.[443] Если бы сказанное относилось только к простым горожанам, принимав­шим участие в вечевых сходках, то с ним можно бы и согласиться. Ho исследователь определенно имеет ввиду всех участников веча, что не позволяет безоговорочно признать отсутствие в их решениях политиче­ского смысла. B 1068 г. он свелся к тому, что Изяслав вынужден был по­кинуть Киев, а на великокняжеском столе киевляне посадили Всеслава. Главным вечевым решением 1069 г. было не допустить оккупации Киева поляками, с чем участники веча обратились к Святославу и Всеволоду.

B описании событий 1068-1069 гг. имеются две подробности, неиз­менно привлекающие внимание исследователей. Это свидетельства о раз­граблении великокняжеского двора и о переносе Изяславом торга на гору. Для многих они неоспоримые аргументы в пользу того, что в вечевых со­браниях и мятеже принимали участие демократические низы Киева.

B свое время я высказал предположение о возможно литературном происхождении версии о разграблении княжеской резиденции. Оно вы­звало резкое неприятие со стороны И.Я.Фроянова, полагающего, что нет оснований ставить под сомнение свидетельство летописца. Правда, при этом никак не прокомментировал не очень естественную ситуацию практически одновременного прославления Всеслава на княжем дворе и грабеж его новой резиденции.

Вот как об этом пишет летописец. «ИзясдАв же се видѣвъ со Bce-

ВОДОДОМЪ ПОБ^ГОСТД 3 ДВОрА, ДЮДЬб ЖЄ ВЫС'ЬкОША ВСбСДАВА HC ПОруБА, ВЪ 15 день семтявря, H ПрОСДАВНША H сред^ дворд КЪНЯЖА. Дворъ ЖЬ КНЯЖЬ рДЗГрАВИША, БЄСЧНСДЄНОЄ МНОЖЬСТВО ЗЛАТА H СрЄВрА, К-

HAMH и Б^дью».[444] Буквальное прочтение текста показывает, что грабеж княжеской резиденции совершился после посажения Всеслава на киев­ском столе. Киевляне сначала прославили Всеслава, а затем принялись грабить место его посажения. Ho даже если последовательность описы­ваемых событий была и обратной, она все равно порождает сомнения в адекватности изображенной летописцем картины.

Разноречивые мнения вызывает и свидетельство о переносе торга на гору. В.Т.Пашуто полагал, что этой акцией Изяслав преследовал цель затруднить влияние купечества на черных людей,[445] что представляется вполне корректным. Мысль эту впоследствии повторили и другие иссле­дователи, правда, некоторые как собственные откровения.[446]

Принципиально отличную трактовку летописного известия предло­жил И.Я.Фроянов. Согласно ему, это была уступка Изяслава, вынуж­денного принять как реальность политическую мощь местной общины. Главное в переносе киевского торга заключалось не в перемещении соб­ственно торжища, а в переводе веча поближе к собору св. Софии и кня­жеской резиденции — сакрально значимым местам города.[447]

Конечно, это достаточно вольная интерпретация. Если бы состоялся перенос места вечевых собраний, то летописец так бы и сказал. Ho ска­зать ЭТОГО OH не мог по той простой причине, что Торговище не являлось местом постоянных вечевых сходок. Это следует уже из летописного уточнения, что прибежавшие в Киев вои «створишл вече NA Торговище». Если бы последнее являлось традиционным местом веча, в такой привязке не было бы смысла. Ho в том-то и дело, что в Киеве не было строго опреде­ленного места для веча, а поэтому перевести то, чего не существовало в реальности, невозможно. Из целого ряда вечевых собраний в Киеве, о ко­торых имеются сведения в летописи только о двух можно сказать, что они состоялись на подольском Торговище. Причем, о втором, собравшемся в 1146 г. у Туровой божницы, с определенной долей условности.

Закончилась ли операция Изяслава Ярославича успехом, сказать сложно. Если и да, то очень временным. B событиях 1147 г. летопись упомянет Бабин торжок вблизи княжего двора, но, судя по всему, это торговая площадь в Киеве была всегда. Возможно, именно ее объявил Изяслав основным местом киевской торговли в 1069 г., но запрет по­дольского Торговища, скорее всего, не имел длительного действия. B том же 1147 г. оно вновь упомянуто в летописи.

М.Н.Тихомиров считал, что летописный рассказ о последовавшем за вечем 1068 г. народном восстании обнаруживает определенные симпа­тии к восставшим киевлянам и объяснил это догадкой, что повествова­ние возникло в среде горожан.[448] Разумеется, кроме исследовательской интуиции оно ни на чем не основано. Скорее всего, симпатии к восстав­шим выдают в авторе этого повествования сторонника партии Всеслава, которая осталась недискредитированной в глазах современников при­надлежностью к ней Антония Печерского.

B целом, вечевые собрания 1068-1069 гг. в Киеве, как и события им сопутствовавшие, свидетельствуют о том, что в правящих киевских кругах имели место серьезные противоречия. Для их разрешения была привлечена третья сила — торгово-ремесленное население, которое представляло собой социальный фон вечевых сходок и серьезную силу мятежа против князя и представителей его администрации. И опреде­ленно ничего революционного в этих событиях, как это представлялось М.Н.Покровскому и И.Я.Фроянову, не было. И ничто не свидетельству­ет о том, что после 1068 г. «киевская городская община превращается в доминанту политического бытия, а вече (народное собрание) — в вер­ховный орган власти, подчинивший себе в конечном счете княжескую власть».[449]

Следующим проявлением прав и компетенции киевского веча, как по­лагали многие исследователи, было приглашение на киевский стол Вла­димира Мономаха в 1113 г. Ha первое приглашение киевлян он ответил отказом, поскольку по решению Любечского княжеского съезда не имел права на Киев. Чтобы вынудить его перешагнуть через крестное цело­вание, киевляне сопровождают повторное приглашение сообщением о начавшемся в Киеве восстании и о возможной картине полной анархии в случае нового отказа. Мономах внял настойчивым просьбам киевлян и занял Киев по крайней необходимости, как народный избранник. Имен­но так оценил поступок переяславского князя В.И.Сергеевич.[450] Соглас­но И.А.Линниченко, после смерти Святополка киевляне собираются на вече и посылают звать Владимира на великокняжеский стол, а сами между тем расплачиваются по старым счетам с приверженцами умерше­го князя.[451] Аналогичный вывод поддержал также и М.Н.Тихомиров.[452]

Для темы социальной природы веча имеет принципиальное значение выяснение вопроса, кто же эти киевляне, приглашавшие Мономаха в Киев, и в какой мере занятие им великокняжеского стола было резуль­татом народного волеизъявления. Летописные свидетельства не дела­ют эту задачу трудноразрешимой. «Ндутрия же, въ семы NA 10 день, св^тъ створишА кмяне, посдАША к Еододнмеру, ГДАГОДЮЩе: “Поиди, княже, NA стодъ отеиъ и д^еиъ”».[453] Как видим, решение киевляне приняли не на вече, а на совете, что позволяет видеть в приглашающих верхушку киевского общества. Одновременно киевские низы принялись сводить счеты со сторонниками нелюбимого ими князя. Как свидетель­ствует Печерский патерик, «въ дьни княжения своего KneB*k Овято- ПОДКЪ ИзЯСДАВНЧЪ МНОГО НАСНДИЄ CTBOpH И ДОМЫ CHAbNbIXb искорени БбЗЪ ВИНЫ, ИМ^НЬЯ МНОГИМЪ ОТЪИМЪ. Gero рАДИ Бог попусти ПОГА- НЫМЪ силу HM*feTH HA Hb. И БЫША рлтн многи отъ половець къ симъ же H уСОБИщЬ, H БЫ B TA ВремеНА ГЛАДЪ крепокъ H скудотА велня B руськои земли во всемъ».[454]

Из цитированного текста следует, что недовольны правлением Свя­тополка могли быть как неимущие слои населения, так и богатые. И, тем не менее, видеть в термине «кияне» общую массу киевлян всех сословий нет оснований. B повторном обращении к Владимиру отчетливо видны различия действующих лиц. Приглашающие заявили, что если он снова откажется придти в Киев, то «вѣси, яко много зло уздвигнеться, то ти не ПуТЯТИНЪ дворъ, HH СОЦЬКИХЪ, HO И ЖИДЫ грлвнти, H ПАКИ TH пои- дуть HA ятровь ТВОЮ И HA БОЯрЫ, H HA MOHACTblp"fc, И БуДбШИ ОТЕГкчГЬ ИЛѵЬлЪ, КНЯЖЄ, оже TH МОНАСТЫр^ рАЗ^ГрАБЯТЬ».[455]

Летописец отчетливо свидетельствует, что «кияне», приглашавшие Владимира, и «кияне», грабившие дворы княжеской администрации и купцов-ростовщиков принадлежат к разным сословиям.[456] Конечно, ши­рокие демократические низы Киева, учитывая популярность Мономаха, могли желать его прихода в Киев, но решалось это без них, и считать его избранником народа на великокняжеском столе можно только по не- разумению.

B повторном обращении киевлян к Владимиру звучит угроза об от­ветственности за последствия народного волнения в Киеве. Конечно, это и своего рода шантаж, призванный ускорить принятие решения кня­зя, и беспокойство за свою судьбу, которая в случае продолжения и рас­ширения восстания не была бы гарантирована. Феодальная верхушка не могла быть заинтересована в продолжении беспорядков, рассчитывала что Мономах сумеет «устАвить кромоду, сущую в дюдьях». Состави­тель «Сказания о Борисе и Глебе» отметил, что надежды эти оправда­лись. «Избранник» народа действительно усмирил народное восстание: «И вш'кд утоли мятєжь н гЬлку в людях» [457]

События 1113 г. впервые отразили глубокие противоречия между ремесленно-торговыми низами Киева и усиливавшимся сословием их непосредственных угнетателей, т.е. торгово-ремесленной знатью.[458] Неупорядоченной бесконтрольной деятельностью ростовщиков, куп- цов-менял, вызывавшей недовольство киевлян, были обеспокоены и наиболее здравомыслящие представители господствующих верхов. B результате появился знаменитый Устав Мономаха об ограничении произвола ростовщиков, утвержденный на совещании в Берестове.

Особой активизацией вечевой деятельности в Киеве характеризует­ся середина XII в. B 1146 г. Всеволод Ольгович, следуя примеру князей- Мономаховичей, решил передать великокняжеский стол своему брату Игорю и закрепить эту передачу посредством вечевого согласия. C этой целью он собрал под Вышгородом киевлян и объявил им свое решение. «И CTA под Бышгородомъ въ Острове, и Бсевододъ ЖЄ ПрИЗВА к сове киянє н HAMA модвити: “Азъ есмь ведьми коденъ, A се вы врлтъ МОН, Игорь, им*Ьтесь по нь”. Они же (киевляне — П.Т.) рекошА: “Княже! рАДИ, СЯ имемь”».[459]

От Вышгорода киевляне идут вместе с Игорем в Киев, где собирают- сядляклятвоцелованияподУгорским. «И ПОЯША Игоря в Кневъ, иде C HHMH ПОДЪ Угорьскнн, H СЪЗВА КНЯН^ BCH, OHH же BCH Ц^ДОВАШе к нему крестъ, рекуче: “Ты нАМъ князь”, и яшАСя по нь дестью».[460]

He надо обладать особой проницательностью, чтобы увидеть в этих из­вестиях много неясного, недоговоренного. Киевлян, судя по летописному контексту, собрал Игорь, но, почему-то, не в центре города, а на его юж­ной околице. He совсем ясно кто скрывается под термином «кияне вси». Он не дает основания утверждать, как это делает И.Я.Фроянов, что «под Угорским сошлись массы горожан от мала до велика или от простых до знатных мужей». Загадочно звучат слова «и яшдся по нь лестью».

Из Киева Игорь возвращается в Вышгород, где «цѣловдше к нему Хрестъ вышегородыуЬ». Кто эти вышегородцы, в летописи также ниче­го не сказано. Они не сопровождены даже традиционным, в таких случа­ях, определением «вси».

После смерти Всеволода Ольговича и похорон его в вышгородской церкви св. Бориса и Глеба, Игорь едет в Киев и вновь собирает киевлян

ДЛЯ клятвоцелования. «И C03BA кияне BCH HA гору HA ЯрОСДАВДЬ дворъ, и цѣдовАвше к нему хрестъ». После того, как киевляне присягнули на верность Игорю под Угорским, новая аналогичная процедура не выгля­дит обязательной. И, тем не менее, она была исполнена.

Ho еще более неожиданным представляется собрание киевлян у Ту­ровой божницы на Подоле. «И ПДКЫ СКуПИШАСЯ вси княне у Туровы БОЖНИщЬ, H ПОСДАША ПО Игоря, рЄКуШЄ: “Княжє! ПО^ДИ K НАМЪ”. Игорь же, поемъ BpATA своего СВЯТОСЛАВА, И ^A K HHM H CTA СЪ ДруЖМНОЮ своею, A врАТА своего СвятосдАВА посдА к ннмъ у вѣче». Киевляне из­ложили Святославу свои обиды, которые они терпят от тиунов киевско­го Ратши и вышгородского Тудора. Святослав поклялся на кресте, что впредь им не будет никакого насилья. «А се ВАМЪ и тивунъ, A ПО ВАШеЙ волн». После этого исполнили обряд крестоцелования и киевляне. «Кия­не же ВСИ, СЪСкдОША C КОНЬ, H НАЧАША МОЛВИТИ: EpATb TBOH КНЯЗЬ H ТЫ — И HA ТОМЪ щЬлОВАШЄ BCH КНЯНЄ ХРЄСТЬ, и с дѣтми, оже подъ Игоремъ не льстити н подъ Святосллвомъ».[461] Договор Святослава с вечем закрепили «лутигЬи муж*Ь КияггЬ» с Игорем, после чего все от­правились на обед. Как предполагал Л.В.Черепнин, это был сепаратный сговор князей со знатью.[462] Может быть, с какой-то ее частью, которая ориентировалась на Ольговичей, что вскоре и проявилось.

Как оказалось, спокойствия это не принесло. B то время, как одни от­правились на княжий обед, другие устремились грабить двор тиуна Рат­ши и мечников.[463] Дальше в летописи говорится о том, что, несмотря на неоднократные взаимные крестоцелования, Игорь был все же неугоден киевлянам и они послали приглашение на великокняжеский стол пере­яславскому князю Изяславу Мстиславичу: «Понди, княжє, къ НАМЪ, хочемъ Т6БЄ».[464]

Этой неугодностью, вероятно, и объясняется многоактность приве­дения киевлян к присяге. За скупыми рассказами летописи об обоюдных крестоцелованиях несомненно скрывались сложные противоречия B стане киевской знати на почве отстаивания своих кандидатов на велико­княжеский стол. Выражение летописи «вси кияне» здесь не более чем литературное клише. Оно употреблено и по отношению веча на Яросла­вом дворе, который заведомо не мог вместить всех свободных жителей Киева.[465] Наверное, на собраниях под Вышгородом, Угорским, на Яросла­вом дворе и у Туровой божницы принимали участие не только знатные, но и простые киевляне. Ho суть ведь заключается не в простом присут­ствии, а в руководящем участии. Фраза летописца о том, что киевляне под Угорским приняли присягу притворно («яшася по нь лестью») опре­деленно указывает на верховодство здесь знатных киевлян. Под влия­нием сторонников Мономаховичей они для себя еще раньше решили, кто должен быть киевским князем, отсюда и неискренность их присяги. Даже и тогда, когда они обещали «не льстити» под Игорем. Что касает­ся простых киевлян, то подозревать их в столь изощренном двоедушии нет никаких оснований. Как, впрочем, и Игоря в том, что он, будто бы, «очень скоро восстановил против себя киевлян». Позже эту мысль по­вторил Ю.Гранберг. Ho для этого у Игоря не было времени. Ведь про­сидел он на киевском столе всего две недели, в продолжении которых только и делал, что располагал к себе киевлян.

O двух вечевых собраниях киевлян говорится в летописной ста­тье 1147 г. Оба связаны с походом Изяслава Мстиславича на своего дядю Юрия Долгорукого. Первое, хотя и не названное так, состоялось перед походом. Изяслав, как пишет летописец, созвал бояр, дружи­ну и «киян» для того, чтобы объявить им о своем решении выступить вместе с черниговскими князьями в поход на Суздаль и заручиться их поддержкой. Из дальнейшего рассказа явствует, что затея Изяслава не получила всеобщего одобрения киевлян. Последние заявили своему князю, что не могут поднять руки на Володимерово племя. Вот, если бы он решил пойти на Ольговичей, то они готовы идти даже с детьми. Оказалось, однако, что отказ киевлян не был категоричным, нашлось немало добровольцев, которые таки согласились идти с Изяславом.

Причем, добровольцев оказалось много. Летописец говорит, что князь «съвъкупи множество вон».

Второе вече состоялось в Киеве также по инициативе Изяслава Мстис­лавича, когда он обнаружил заговор своих черниговских союзников.

Как свидетельствовал некий Улеб[466], посланный Изяславом в Черни­гов, князья Владимир и Изяслав Давыдовичи, а также Святослав Всево­лодович вошли в тайный сговор со Святославом Ольговичем с тем, что­бы убить киевского князя. Имел ли место этот коварный план или эта версия была сочинена в окружении Изяслава, сказать сложно. Известно только, что киевский князь был встревожен данным известием и поспе­шил поделиться им с киевлянами. B Киев он послал своего посланника с просьбой к брату Владимиру Мстиславичу, митрополиту Климу и ты­сяцкому Лазарю созвать вече. «В то же веремя ИзясдАвъ посдд Киеву КЪ врдту своему Володимиру, ТОГО BO БЯШбТЬ ОСТАВИДЪ ИЗЯСЛАВЪ B Киев'к, и къ митрополиту Климови, и къ Лдзореви тысячскому, и рече имъ: “Созовите кияны нд дворъ къ свялгЬй Софьи, дть мой посолъ молвить р*Ьчь МОЮ K НИМЪ И СКАЖеТЬ льсть черниговьских киязий”. КиЯНОМЪ же ВСИМЪ съшедшимся ОТЪ МАЛА И ДО ВЄЛИКА к святѣи Со­фьи NA дворъ, ВЪСТАВШеМЪ ЖЄ ИМЪ ВЪ ВЄЧИ».[467]

Как видим, и на этот раз состав веча скрыт летописцем общей фра­зой. М.Н.Тихомиров не согласился с С.В.Юшковым, что здесь речь идет о представителях феодальных верхов. «Неужели все киевляне от мала до велика, — вопрошал он — могут быть причислены только к феодаль­ным верхам».[468] Вопрос, разумеется, вполне корректный, хотя в данном случае более уместным представляется другой. Неужели сравнительно небольшой двор св. Софии смог бы вместить все свободное население Киева? Совершенно очевидно, что здесь или обычный летописный сте­реотип, обозначавший понятие «много людей», или же это выражение означает, что на вече собрались в полном составе все, кто должен был присутствовать на нем.

Однако, кто бы ни был участниками веча на Софийском подворье, совер­шенно очевидно, что руководителями на нем были Владимир Мстиславич, митрополит Клим и тысяцкий Лазарь. Существенно, что летопись и на этот раз не говорит о каком-либо обсуждении вопросов. Даже призыв неизвест­ного по имени человека — убить Игоря — не подвергся обсуждению.

В.И.Сергеевич объяснял это лаконичностью летописных известий, но, думается, это не исчерпывающее объяснение.[469] Определенно, прежде чем выносить тот или иной вопрос на вече, он обсуждался в узком кругу, на совете князя с боярами, или же определенной группой бояр, как это было с призваниями в Киев Владимира Мономаха и Изяслава Мстисла- вича. Вече не решает, но, если можно так выразиться, лишь одобряет предложенные ему решения.

Так было и на этот раз. Неизвестный оратор, несомненно, из близ­кого окружения Изяслава, предложил убить Игоря Ольговича, мотиви­руя это тем, что после ухода великого князя и его дружины из Киева Игорь может причинить много опасности городу. При этом он привел параллель с событиями 1068 г., когда был освобожден из поруба Bcec- лав и провозглашен великим князем. И.Я.Фроянов, чтобы подчеркнуть общинно-демократический характер данного веча, высказал сомнение в достоверности обращения на нем к событиям 1068 г., полагая, что это, скорее всего, собственный взгляд летописца.[470]

Разумеется, исключать этого нельзя, вот только доказать невозмож­но. Если это далекое событие мог вспомнить летописец, то почему не мог и еще кто-то из его современников? Тот же «един человек». Кстати, это именно им был брошен призыв покончить с Игорем, а не «кем-то», как утверждает И.Я.Фроянов. Странно, что в устах «кого-то» этот при­зыв не вызывает в историка сомнения, а в устах летописного «единого человека», вызывает.

Дальнейшие события развивались столь стремительно, словно про­медление с убийством Игоря грозило и поражением Изяслава, и несча- стьемдля Киева. Летописец отметил протесты Владимира Мстиславича, митрополита и тысяцкого против расправы над Игорем, но они были или недостаточно энергичны, или мятежники не считали нужным прислу­шиваться к ним.

М.Н.Тихомиров, утверждая классовый характер этого выступления киевлян, мотивировал его, в том числе, и полной беспомощностью кня­жеских людей при попытке спасти Игоря. Я, в одной из ранних работ о вече, предположил, что, возможно, в планы людей Изяслава и не входи­ла решительная его защита. Это мое сомнение вызвало энергичное не­приятие И.Я.Фроянова, хотя его объяснение того, что княжеские люди, в частности Владимир, ехавший на коне, подоспели к месту расправы над Игорем позже пеших киевлян, не выглядит убедительно. Мост, вед­ший в «город Владимира», видите ли, был запружен толпой киевлян, а поэтому Владимиру пришлось проникать туда через южные ворота. Ви­димо, требует объяснения и тот факт, что протестные акции Владимира и Михаила не были поддержаны их дружинным окружением. Теми же стражниками, которые охраняли Игоря.

Разумеется, проще все списать на простых киевлян. Ho чем для них мог быть опасен Игорь? Ровным счетом ничем. Он и раньше не притес­нял их, а теперь и вовсе превратился из князя в благочестивого монаха Федоровского монастыря. Возможность повторения ситуации 1068 г. могла быть опасной лишь для Изяслава и его сторонников. И, конечно, им, а не киевским низам, принадлежит коварный замысел устранить Игоря из жизни. Ho реализован он был в значительной степени руками киевских низов.

B словах Изяслава: «Ти во суть не мєнє одиного хочгЬли увити, но и BAC нскоренитн», произнесенных его послами на вече, Л.В.Черепнин увидел стремление черниговских князей к искоренению вечевых поряд­ков в связи с их тенденцией превратить Киев в свою наследственную вотчину. Ведь нельзя же думать, замечал он, — что речь шла об уни­чтожении всего киевского населения.[471]

Конечно нельзя. Ho нет оснований и для утверждения об искоре­нении в Киеве вечевых порядков. Во-первых, это было невозможно, а, во-вторых, подобных помыслов у черниговских князей, имевших у себя точно такие же порядки, не могло быть в принципе. Вероятнее всего, слова Изяслава были адресованы участникам веча и указывали на воз­можные репрессивные меры по отношению к сторонникам Мономахо- вичей в случае его гибели и занятия киевского стола представителем черниговских Ольговичей.

Из сказанного следует, что вспыхнувшее после веча у св. Софии на­родное восстание, в результате которого пролилась княжеская кровь, не было ответом трудовых низов Киева на угнетение со стороны Игоря. Ero спровоцировали представители правящей боярской группировки, и именно они, а не простые киевляне, ответственны за это преступление.

И совсем невероятно видеть в убийстве Игоря некое ритуальное языческое действо, которое, будто бы, проявилось в сдирании убийца­ми одежд с Игоря («и TAKO изъ СБиткы изводокошА и (его — Я.7.)»), а также в его предсмертных рассуждениях.[472] Внимательное прочтение летописи не дает для такого экзотического предположения и наимень­шего основания. Здесь скорее мученическая смерть благочестивого хри­стианина от клятвоотступников, но также христиан.

«Почто ЯКО рАЗВОЙНИКА XouIerre мя укити? Ащб крестъ Ц'ЬлОВАЛ'Ь есте ко мне?» — вопрошал Игорь. Своих убийц он назвал окаянны­ми, которые не ведают, что творят, а вече — «лукавым и нечестивым собором». Для летописца Игорь «добрый поборник отечества своего», который «СЪВлНжСЯ ризы ТЛЕННОГО ЧеЛОВ^КА, И B нетлѣиьную И MNO- гострлстьную ризу ОБОЛОКЪСЯ ХристА».[473] He исключено, что сюжет о при­нятии Игорем смерти нагим и понадобился летописцу именно для того, чтобы «одеть» его в нетленную ризу Христа. «Отъ него же и в^нцАСя въсприемъ мучеиия нетд^нный в^нѣчь».[474]

Особый интерес для определения роли и места веча в политической жизни Руси имеет свидетельство Ипатьевской летописи 1148 г. о вече в Новгороде. Инициатором его созыва был великий киевский князь Из­яслав Мстиславич, прибывший в Новгород к сыну Ярославу. B начале он устроил торжественный обед, на который через подвойских и биричей Пригласил, как пишет летописец, новгородцев «ОТЪ МАЛА И ДО ВЄЛИКА». Затем, на следующий день, велел собрать вече. «Нлутрии же день по- сдАвъ ИзяслАвъ HA ЯрослАвль дворъ; И nOB6A*fc ЗВОНИТИ В'Ьче».[475] Судя по тому, что на участие в нем собрались не только новгородцы, но и псковичи, созывал их не только вечевой колокол, но и специальные гон­цы, возможно, те же самые подвойские и биричи.

Как и годом раньше в Киеве, Изяслав обратился к новгородскому вечу за поддержкой в походе на Юрия Долгорукого, который чем-то оби­дел новгородцев. «И рече имъ: “©Є, врлтье, СЫНЪ МОЙ И ВЫ ПриСЛАЛИСЯ ЄСТЄ KO MN*fe, оже ВЫ ОБИДИТЬ стрый МОЙ ГюрГИ, HA нь есмь прншелъ C*feMO, ОСТАВЯ Рускую землю, ВАСЪ Д*ЬлЯ И ВАШНХЪ д*кля овидъ”».[476]

Вечники выразили полную готовность идти на Долгорукого, заявив при этом Изяславу: «Ты нАшь князь, ты нАшь Болодимнрь, ты нлшь

МьСТИСЛАВЬ, рАДИ C ТОБОЮ ИДЄМЬ CBOHXrK Д6ЛЯ ОБИДЬ».[477]

Из содержания данного свидетельства отчетливо видно, что военный поход, в котором должно было принять участие большое число воев, тре­бовал согласия вечевого собрания. Ero решения оказались обязательны­ми не только для новгородцев и псковичей, но, оказывается, и для каре­лов, представители которых в вече не присутствовали.

Еще одно вече, содержательно близкое киевским 1068,1146 и 1147 гг. состоялось в Новгороде в 1161 г. Недовольные тем, что князь Святослав Ростиславич посадил в Новом Торжке своего брата Давыда, новгородцы потребовали лишить последнего стола. Святослав выполнил волю новго­родцев, но они, как пишет летописец, не удовлетворились этим. Собрав новое вече «на Святослава», они преступили «хрестьное цѣдовдние K РоСТИСЛАВу (великому КНЯЗЮ киевскому — П.Т.) И Kb CbINOBH его Святосллву».[478] Князь находился на городище, когда к нему прискакал го­нец и объявил о волнениях в городе и о намерениях людей пленить его. Что в действительности и случилось. Восставшие новгородцы «емшє

КНЯЗЯ ЗАПрОША B HCTOnKr&, A КНЯГИНЮ ПОСЛАША B МОНАСТЬфЬ, A ДруЖИИу его НСКОВАША, A TOBApb ЄГ0 рАЗЬГрАБИША И ДруЖИНЫ ЄГ0».[479]

Ю.Гранберг отнес эти собрания новгородцев к категории веч- мятежей, утверждая, что для составителя Ипатьевской летописи одним из значений слова «вече» был мятеж или события с ним связанные.[480]

Вряд ли это корректно. Веча действительно нередко заканчивались мятежами, но, определенно, не были тождественны им. Сначала сход­ка, обращение к вечникам и объявление им какого-то решения, а затем уже взрыв народного негодования. Такая последовательность имеет ме­сто даже тогда, когда веча как бы заранее запрограммированы на зло­намеренные действия. Как, к примеру, полоцкое 1159 г. «Том же A^Tr&

CB6Tb 30Ab СВЄЩАША HA КНЯЗЯ СВ06Г0 П0Л0ЧАНЄ HA РОСТИСЛАВА HA

ГлѣвовичА, и TAKO приступишА хрєстноє цѣловАние».[481] Ha этом совете был обсужден план: пригласить князя на братчину и там его пленить. Он не удался, поскольку из города отправился навстречу князю его детский и предупредил об опасности. «He ѣзди, княже, вѣче ти въ город^, A Дружину ти ИЗБИВАЮТЬ, A ТЄБЄ Х^ЯТЬ ЯТИ».[482]

Из летописного текста следует, что совет зол или вече собрали не рядовые полочане, а имущие, которые предполагали пленить князя на братчинном пире. B том совете были не только противники князя, HO и сторонники («бяху приятеле Ростиславу»), которые предупредили его (видимо через его детского) о надвигающейся опасности.

Кроме больших общегородских вечевых сходок в летописи содер­жится значительное число известий о вечах менее масштабных, соби­равшихся во время военных действий, будь-то осада города или военный поход. Таким, в частности, было владимиро-волынское вече 1097 г. Оно собралось во время осады Владимира войсками Володаря и Василька Po- стиславичей для того, чтобы потребовать от Давыда Игоревича выдачи галицким князьям его злых советчиков Туряка, Лазаря и Василия. Как и в Новгороде, созвал их на вече колокольный звон. «И созвонншА вѣче, и рекошА ДАвыдови дюдье HA вѣчНі: “Выдлй мужи сия”».[483] При этом они пригрозили князю, в случае отказа, открыть «воротл городу».

Из этого можно сделать вывод, что вечники, обозначенные словом «людье», в действительности были теми, от кого зависела судьба осаж­денного Владимира. Предполагать здесь широкое представительство простых горожан вряд ли обосновано, поскольку город не находился в критическом положении, что могло бы вызвать их особую активность.

При условиях близких к владимирским состоялось вече в Звенигороде в 1146 г. Город осадили войска великого киевского князя Всеволода Ольго- вича и его союзников. Буквально на второй день звенигородцы собираются на вече и принимают решение сдать город. «А въторый день створншА BrIiMA ЗВеННГОрОДЬЧИ ХОТЯЧЄ СЯ преДАТИ».[484] Исполнить это решение поме­шал воевода галицкого князя Володимерка Иван Халдеевич. Он арестовал трех «мужей», убил их, а трупы выбросил за крепостные стены. «*РЬмъ и

ЗАГрОЗИ ИМЪ. И НАЧАША СЯ ЗВЄННГОрОДЬЦИ OTTOA"fe БЫТИ БбЗЪ ДЬСТН».[485]

mh* ду/кгП0іГр^4ЛМіІСАу^Н«НчІ H4€AAU%tiyfiatBA(H JAAj'op&rtfiAtmAHM'ж. иГ0птAf ншлллпуъUfftfi%kлю 4 ^двутрдпв ^o умиогчікшшА • влтлд илл^о ^A * н^гд CrrrytAAiiU4ffnpfAAMfi OAWKOUH» Нг^ОША^уЦ

Требование на вече во Владимире-Волынском к князю Давыду Игоревичу выдать для расправы Туряка, Василя и Лазаря, причастных к ослеплению Василька Теребовльского. 1097 г.

Миниатюра Радзивиловской летописи

Из летописного сообщения видно, что судьба осажденного Звениго­рода решалась на вече, которым руководили знатные звенигородцы Об этом определенно говорится в Московском летописном своде. «Изнимл (Иван Халдеевич — П.Т.) у них 5 мужи, иже E"bujA нАчлдници вѣчю тому, и пресЬкь их HA полы сверже Cb грлдл».[486] Согласно Ю.Гранбергу, решение о сдаче города не было спонтанно вечевым, но являлось иници­ативой небольшой группы людей, пытавшихся заручиться поддержкой горожан. Ho достаточно было казнить трех человек, чтобы эта инициа­тива не имела продолжения.[487]

Любопытное свидетельство о вече содержится в статье 1185 г. Со­звано оно было смоленскими воями, пришедшими с князем Давыдом Ростиславичем в помощь киевским князьям Святославу и Рюрику, готовившимся выступить в поход на половцев. Обнаружив, что непо­средственной угрозы Киеву нет, смоляне на вече у Треполя решают вер­нуться B Смоленск. «СмОЛИЯИ'к же ПОЧАША B"fe46 д^яти, рекуще: “ЛѴы ПОШЛИ ДО КиеВА, ДАЖЄ БЫ БЫЛА pATK, БИЛИСЯ БЫХОМ; HAMrK ЛИ HHO*fe рАТи искАТи, то не лложемк, уже ся есмы изнемоглѣ”».[488]

Ю.Гранберг, приведя сомнения исследователей о характере этого веча, склонился к мысли, что в статье 1185 г. возможно речь идет о том, что раздосадованные воины собирались группами и выражали неудовлетворение сложившейся ситуацией.[489] Из летописи такой вывод не следует. Скорее можно говорить об общем вече — военном совете, инициированном князем Давыдом Ростиславичем, который, судя по всему, и сам не склонен был надолго увязать в этой южнорусской анти- половецкой кампании. Находясь у Треполя и получив от Святослава приказ выступить в помощь переяславскому князю Владимиру Глебо­вичу, он не выполнил его. He пришел Давыд со смоленским полком к объединенным дружинам Святослава и Рюрика и позже, из-за чего те также не смогли оказать должной помощи Владимиру Глебовичу. По существу, Давыд лишь прикрылся вечевым решением смоленской дружины.

Необычное вече состоялось в 1231 г. в Галиче. Ero созвал Данило Ро­манович, но было оно не общегородским народным собранием, а факти­чески советом ближайших сторонников князя. B летописи о нем сказано следующее. «В Л^ТО 6739. СлМОМу же ДАНИЛу СОЗВАВШу В^че, OCTABK- шуся BrK 18 отрокъ B^pNKIXrK, и съ Д^мняномъ тысяцкымъ своимъ, И рече имъ: “Хочете ЛИ БЫТИ B'fcpNH MN*fe, ДА ИЗИИДУ HA ВрАГИ мое?”»[490] Трудно сказать, имеем ли мы здесь исчерпывающую информацию об участниках веча. Ведь если на нем присутствовал тысяцкий, то реальное число участников могло быть и большим, чем об этом говорится в лето­писи. Ho определенно оно не было общегородским народным собранием, как называл его М.Ф.Владимирский-Буданов.[491] Судя по продолжению этого известия, на вече не только было выслушано вопрошание Данила о верности, но и состоялось обсуждение того, какдействовать в услови­ях жесточайшей боярской оппозиции. B пользу этого свидетельствуют слова сотника Микулы, обращенные к князю: «Господине! He погнетши пчелъ меду не *&ДАТЬ».[492]

Ю.Гранберг полагает, что нет оснований видеть в этом вече некий орган, представлявший население города или земли. Скорее, это личная встреча князя и его приближенных, оказывавших ему поддержку.[493] Это действительно так, однако из этого не следует, что это собрание лишено политического смысла. Если бы это было так, Данило не собирал бы его. Оно понадобилось ему для того, чтобы заручиться поддержкой в пред­стоящем походе на двоюродного брата Олександра Белзского. Решение этого веча, по-видимому, оказало влияние даже на его недоброжелате­лей, которые вынуждены были принять участие в походе. «И МнросдАву прншедшу K нему HA ПОМОЩЬ C МАДОМЪ OTpOKbl H6B*kpHHH же BCH HA ПОМОЩЬ ему ИДЯХУ, МНЯЩЄСЯ ЯКО B*fepHHH суть».[494]

Завершить анализ летописных известий о вече хотелось бы извести­ем, содержащемся в летописной статье 1176 г. Лаврентьевской летописи. Оно многократно комментировалось исследователями, но согласованно­го взгляда на него так и не определилось. B нем сказано: «Новгородци Б0 ИЗНАЧАЛА, H СмОЛНЯНЄ, H КьіЯНЄ (н ПоЛОЧАНе) H ВСЯ BAACTHf якоже HA думу HA В*ѢчА СХОДЯТСЯ, HA ЧТО ЖЄ СТАр^ИШИИ СДуМАЮТЬ, HA TOM пригороды СТАННуТЬ».[495]

Запись эта появилась в связи с конфликтом, имевшем место во Владимиро-Суздальской земле между новым городом Владимиром и ста­рыми Ростовом и Суздалью. Летописец не может отрицать старшинства названных городов и, вместе с тем, не считает их претензии на какую-то особую правду справедливыми. «А зд*Ь городъ стдрый Ростовъ н Оуз- дАль, н вси Болярє хотящє свою прАвду постАвити, нє хотяХѴ створи- TH ПрАВДЫ Божья».[496]

Для темы данного исследования не имеет значения, какие города ле­тописцы относили к пригородам, а какие к городам. Здесь важной яв­ляется политическая формула вечевого соподчинения. Может быть не столько реальная, сколько идеальная, а также хронологическая ее соот­несенность.

С.В.Юшков, полемизируя с В.И.Сергеевичем, основывавшем на этом известии свой вывод о повсеместном бытовании вечевых собраний стар­ших городов и обязательности их решений для младших, категорически не соглашался, во-первых, с непременной обязательностью такого по­рядка, а, во-вторых, что под вечем следует понимать непременно широ­кое народное собрание. Нет никакого сомнения, утверждал он, что под киевлянами, черниговцами и т.д. следует понимать киевские, новгород­ские и др. власти, правящие феодальные верхушки.[497]

Врядли С.В.Юшков корректен здесь в трактовке слова «власти». Это не правящие феодальные верхи, а волости, то есть земли. Назвав новго­родцев, смолян, киевлян и, возможно, полочан, летописец продолжил эти перечисления фразой: «и все волости». Слово это является произво­дным от слова «власть», но в данном контексте, как и во многих других случаях, означает все же землю. C С.В.Юшковым можно согласиться в том, что определяющей силой на вечах были верхи древнерусского общества, только доказательства этого содержатся не в этом слове. Они в утверждении летописца, что «боляре хотяще свою правду поставити». He ростовцы или суздальцы, а именно бояре, т.е. те же власти.

Подводя итоги исследованию веча, С.В.Юшков пришел к выводу, что кроме Новгорода, оно нигде не было постоянным органом власти с ясно очерченной компетенцией. Вместе с тем, признавал за вечем большое политическое значение, нередко надолго определявшее внутреннюю и внешнюю политику.[498] Близкие выводы в последнее время высказал Ю.Гранберг. Правда, в отличие от С.В.Юшкова, отказал в институцио­нальном характере и новгородскому вечу.

Вывод С.В.Юшкова только на первый взгляд кажется таким, который отрицает властный характер древнерусского веча. B действительности, прибавив слово «постоянный» перед словосочетанием «орган власти», историк не исключил тем самым того, что «непостоянным» органом вече все таки было. Да и как иначе к этому можно относиться, если по при­знанию самого же С.В.Юшкова, его решения иногда надолго определяли внутреннюю и внешнюю политику.

Полемизируя с В.И.Сергеевичем, считавшим вече постоянным орга­ном власти, С.В.Юшков заметил, что тому не удалось доказать непре­рывность существования веча в городах. Правда, несколько ниже, фак­тически, опроверг свое утверждение заявлением о том, «что в городах были не только отмеченные в летописи массовые вечевые собрания жи­телей; их было в несколько раз, быть может в несколько десятков раз, больше, чем об этом говорят летописи».[499]

Если исходить из количества упоминаний, тогда придется поставить под сомнение постоянность и новгородского веча. Оно тоже не соби­ралось регламентно регулярно и летописных упоминаний о нем в до­монгольское время не так много. Что касается законодательных актов новгородского веча, то о таковых можно говорить лишь со второй по­ловины XIII в. Был вечевой колокол, но вряд ли это особенность только Новгорода. Колокольным звоном собирали вече 1097 г. и во Владимире Волынском.

Привлечение более широкого круга летописных свидетельств, практически, не внесло принципиальных корректив в сделанный мною ранее вывод о сословном характере веча. Данных, которые бы позво­лили считать вече властным органом городской общины, нет не только в киевских, HO и в известиях о вечах других городских центров Руси. Утверждение И.Я.Фроянова о том, что в пользу демократического характера вечевых собраний свидетельствует широкое участие в них рядового городского и сельского населения, не может считаться убеди­тельным. Во-первых, потому, что это широкое участие было не всегда, а, во-вторых, социальная сущность веча определяется не тем, кто в нем мог принимать участие, а тем, кто его созывал, руководил им и прини­мал решения.

Никакого господства на вече простых людей, от которых, будто бы, и зависело вечевое решение, как уверяет И.Я.Фроянов, не могло быть по определению. По существу, это признает и он сам. Пожурив П.П.Толочко за то, что он считает будто на киевском вече у Туровой божницы верхо­водили «мужи лучшие», он затем соглашается с этим. «Мы не только не исключаем, но и предполагаем руководство вечем со стороны «лучших мужей. Ha то они и лучшие».[500]

Разноречивые мнения вызывает вопрос о регулярности вечевых собраний и регламентации их деятельности. Выводы, к которым при­ходят исследователи, не всегда учитывают неполноту наших источни­ков. Это в первую очередь относится к утверждению о нерегулярности вечевых собраний. Определенно на страницы летописи попала лишь часть свидетельств о вечах, что не может дать объективной картины о степени регулярности функционирования этого института. Однако, если бы их было и больше, как это имело место в Новгороде, врядли бы наш вывод в этом был принципиально иным. Здесь можно согласиться с С.В.Юшковым, что на всех событиях, которые предшествовали со­зыву веча, лежит печать чрезвычайности.[501] Действительно, они собира­лись по необходимости.

Нет у нас и оснований предполагать четкую регламентацию вечевых собраний: конкретное место их созыва, вечевую избу, обустроенную ин­фраструктуру, протокольные записи, систему голосования при приня­тии решений и др.[502] Ho если бы все это у веча имелось нам впору было бы утверждать о наличии на Руси в домонгольское время парламентов, зе­мельных и городских. Конечно, ничего этого еще не было и, по условиям времени, не могло быть. Как следует из многочисленных свидетельств летописи, даже термин «вече» не обрел в древнерусское время своей со­держательной однозначности. Им одинаково обозначались и общегород­ские собрания, на которых объявлялись важные государственные реше­ния, и собрания более камерные — совещания отдельных групп знати, военные советы во время походов, советы князей со своим окружением.

K числу едва ли не основных вопросов, будто бы, относившихся к ком­петенции веча, как считали некоторые исследователи, являлось избрание князей и других высших представителей исполнительной власти. Под­твердить это утверждение фактически нечем. B летописи для этого нет свидетельств. Вече могло повлиять на княжеские поставления, как это имело место в Киеве в 1068 и 1113 гг., но никаким правом избрания кня­зей не обладало. Да на Руси и не было такой практики. Даже и в Новгоро­де, который был волен в князьях. Новгородцы приглашали на стол князей и изгоняли их, но это никак не подпадает под определение избрания.

Как правило, кандидаты на новгородский стол определялись или ве­ликими киевскими князьями или владимиро-суздальскими на финаль­ном этапе древнерусской истории. Их судьба зависела не столько от новгородского веча, сколько от складывавшейся общерусской полити­ческой конъюнктуры. И не случайно смена новгородских князей про­исходила всякий раз как только менялась власть в Киеве или же тогда, когда Новгород попадал в сферу влияния владимиро-суздальских кня­зей. Следовательно, кандидат на новгородский стол определялся не на вече, а в княжеских дворах Киева или Владимира на Клязьме.

Разумеется, новгородцы не были безучастны в этом княжеском вы­боре. Могли не согласиться с предложенной кандидатурой или изгнать неугодного им князя, но все эти действия претворялись в жизнь не ши-

рокими демократическими низами Новгорода, а боярскими партиями, ориентировавшимися на Киев или Владимир на Клязьме.

Еще меньше оснований говорить о вечевом избрании князей в других древнерусских городах.

Bce сказанное выше не является основанием для отказа вечу, как это имеет место в работах ряда исследователей, в политическом институ­циональном характере. Если бы это было так, тогда в вече не было бы никакого смысла. Князья не обращались бы к нему за поддержкой и рас­положением, боярские партии не пытались бы заручиться его согласием на нужные им решения, а широкие демократические низы не прибегали бы к мятежам, когда решения эти их не устраивали. Нет сомнения, что вече являлось публичным институтом, не выпадавшим из других ему подобных в древнерусской государственно-политической жизни. Та­ких, как княжеские съезды, которые также не отлились в регламентно четкие институциональные формы, но без которых трудно представить систему власти на Руси. Это верно и в том случае, если согласиться с М.С.Грушевским, полагавшим, что вече не правило само, но являлось коррективом княжеско-дружинного управления.1

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Исследование социальной природы властных институтов Руси X-XIII вв. представляется уместным завершить еще одним, без которо­го невозможно объективно постичь характер ее государственности. Речь идет о Русской православной церкви. Появившись на исходе X в., когда Русь уже прошла длительный путь своего становления и развития, она сравнительно быстро заняла в ней одно из важнейших властных мест.

B исторической литературе, как правило, подчеркивается тесная связь церкви и государства, но, думается, такая констатация не впол­не адекватна явлению. Точнее говорить не просто о «тесной связи», но о том, что церковь являлась органическим элементом государства. Наследуя византийский образец, она признала своим главой великого киевского князя, который законодательствовал в церковной сфере и обладал правом участия в поставлении епископов. Аналогичными за­конодательными правами на земельном уровне обладали и удельные князья.[503]

Летописная повесть об испытании веры свидетельствует, что для русской правящей верхушки этот выбор был больше, чем только верои­споведальный. По существу, это и обретение нового строя жизни, осно­ванного на законе. He случайно, Владимир спрашивал миссионеров, прибывших к нему с предложением принять их веру: «Что есть закон ваш?». A киевские бояре, пораженные рассказом русских послов о гре­ческом богослужении, заявили Владимиру свое согласие на принятие новой веры со ссылкой на авторитет княгини Ольги. «Ащє вы дихъ ЗА- КОНЪ ГрбЧЬСКИЙ, TO не БЫ БАБА ТВОЯ ПрИЯДА».[504]

C введением христианства на Руси образовалась еще одна власть, в чем-то параллельная княжеской, в чем-то соединявшаяся с ней и допол­нявшая ее. Речь здесь не только о власти духовно-церковной, которая имела огромную нравственную силу, но и об административно-судебной в различных сферах жизни. Ha церковные суды были возложены дела о разводах, о двоеженстве, нецерковных формах брака, изнасиловании, нарушении церковной собственности, в том числе и земельной. Церковь обладала исключительным правом судить игуменов, монахов, попов, дьяконов и другие категории церковных людей. K ведению церкви была отнесена служба мер и весов.[505]

B процессе развития общественного и государственного строя и укрепления церковной организации сфера ее юрисдикции неизменно расширялась. Значительным было участие церкви в законотворчестве, о чем свидетельствует, в частности, Устав Ярослава, составленный Яро­славом Мудрым и митрополитом Иларионом, а также уставная грамота Смоленского епископа Мануила.

Еще более существенной была роль церкви в политической жизни страны. Показательным в этом отношении может быть свидетельство летописи 1096 г., в котором содержится приглашение Святополка и Владимира Мономаха Олегу Святославичу прибыть в Киев на «поряд». «Поидм Кыеву, ДА порядъ ПОДОЖИМЪ 0 PyCbCrTbn ЗЄМДИ пред еписко­пы, и пред игумены». Из него несомненно явствует, что к концу XI в. на Руси сложилась практика княжеских встреч-съездов с участием выс­шего духовенства. Причем, по-видимому, не только как морального ар­битра, но и реального судьи. Это следует из ответа Олега: «їРЬсть мене A*feno судити епископу, ли игумену».[506]

Из летописи не видно сколь постоянной была подобная практика со­вместных княжеско-церковных дум, однако вряд ли может быть сомне­ние в том, что она имела место и в последующем. B пользу этого сви­детельствуют, в частности, известия об участии в политической жизни Руси киевских митрополитов и епископов земель. Они выступали B качестве княжеских советников, посредников в междукняжеских кон­фликтах. B ряде случаев их роль оказывалась решающей.

B 1097 г. военный конфликт между Мономахом и Святополком Изяс- лавичем из-за ослепления Давыдом Игоревичем Василька Теребовльско- го был предотвращен митрополитом Николой. Обращаясь к Владимиру,

M*A&tTA ПОГЛ-1 iX Пf f C(AA ЗЛ*«. ШОГ^ІрК(МН&Г6^ЛА (4

mn4f ншАПйлй шп * школо шрглі (AA «ЛА' n6tteio «яд

~ь h'OUAA ЯГА . НЛАШ>.[513]

По существу, аналогичный акт произошел в 1287 г. и во Владимире Во­лынском. Грамота Владимира Васильковича о передаче Волынского кня­жества двоюродному брату Мстиславу Даниловичу была торжественно оглашена в кафедральном соборе св. Богородицы в присутствии епископа. «И при^хА Володимѣрь (Мстислав — Я.Г.), *bxA во епнскопью ко святей Богородици H C03BA БОЯрЫ Володнмѣрскыя БрАТА СВ0ЄГ0, H M*bCTH4*k Русци И НѢмцІ И повеле передо ВСИМИ чести грлмоту врлтну 0 ДАНЬИ 36AWfc И BC"bx городовь, и столного городл Болодим^ря. впископь же Болоднмерьскнн ©ВС^ЬгнѢй И БЛАГОСЛОВИ МьСТИСЛАВА креСТОМЬ Б03- двизАлнымь HA княжение Володимѣрьское».[514]

Разумеется, примеров функционирования церковной власти в лето­писи больше, однако и приведенных достаточно, чтобы убедиться в ее значительной роли в государственной жизни Руси. По существу, цер­ковь, располагая централизованной иерархией управления, являлась одним из важнейших гарантов государственного единства страны.