Общие камеры

По обыкновенным понятиям, тюрьма должна слу­жить источником страшных мучений, т. е. представлять истинный «дом скорби», «юдоль плача», ад земной, где люди испытывают страдания за свои грехи, и где, по вы­ражению Данте -

.в воздухе без солнца и светил Грохочут в бездне вздохи, плач и крики (19).

Так думал и я, но не такова тюрьма, созданная жиз­нью. В ней отразилась человеческая природа с ее кипу­чим инстинктом к жизни, с ее страстями. Вот почему она потекла совершенно не так, как предписывал ей строгий тюремный устав.

Чтобы убедиться в том, достаточно было войти в наш старый острог в обыкновенный день, когда наш простодуш­ный смотритель покоился сном невинности после сытного обеда, когда надзиратели отлучались в соседние кабачки, солдаты храпели на нарах в кордегардии, а молодой их пра­порщик поглощал роман со всем запоем юности.

Когда в один из таких дней я в качестве арестанта в первый раз вышел на обширный двор нашего острога, то встретил здесь чрезвычайно разнообразную и пеструю кар­тину, поразившую меня более избытком жизни и веселья, чем однообразием и унынием, какое можно было предпо­ложить в этой юдоли скорби и плача.

Большой четырехэтажный дом нашего острога вы­ходил на довольно длинный двор, обнесенный высокими стенами. На этом дворе с утра до вечера копошился на­род самого разнообразного свойства. Картина этого двора была бы богатой темой для художника. Русые крестьяне, в окладистых бородах, со смиренным видом; конокрады в красных рубахах; обдерганные мазурики с бойкими глазами и пронырливыми лицами; седовласые старцы- раскольники с античными головами греческих мудрецов, и не выбритые, всклокоченные, пропившиеся чиновники в лохмотьях и с виду совершенно убитые. Были тут и цы­гане, и черкесы, и армяне, и евреи, и казанские татары. Вся эта «смесь племен, наречий, состояний» разбрасыва­лась группами, пестрела разнообразными колоритами и в разнообразных позах.

Это - типы русских гулящих и беззаботных людей, чувствующих себя в остроге как дома и заправляющих своим домом, как хотят. Один из этих типов можно видеть на картине Якоби «Привал арестантов» в лице парня, ле­жащего беззаботно с трубкой в зубах на сибирской дороге; он имеет вид скорее свободного колониста, чем ссыльного; его лицо лоснится жиром; ни малейшая забота о будущем не беспокоит его; он весь служит выражением арестантской поговорки «дальше солнца не ушлют, а Сибирь-то мы ви­дали».

Весь этот народ валом валит по двору, который на­чинал, скорее, представлять рынок или торговую улицу;

впечатление это увеличивали арестанты-торговцы, шны­рявшие в толпе прогуливавшихся и продававшие так на­зываемое барахло (т. е. ветошь). Эти торговцы продавали и разрозненный сапог, и старый ремень, рубашку без ру­кавов, кисет пропившегося острожного любовника, пучок махорки, кишку под водку, спички и т. п.; иные соблазня­ли покупателей потертой красной рубахой, составляющей признак острожного дендизма; третьи развешивали на себя необъятные бродяжеские штаны с холщовыми заплатами; кто-то продавал даже весь бродяжеский костюм за 15 коп. серебром. Все это было ветхо и никуда не годно, но у бед­ной острожной голи на все имеется спрос. Около торговцев постоянно сновала толпа, шумела, бранилась, выхватывала товар по-московски и сыпала прибаутками.

Арестанты между тем располагались по двору живо­писными группами. Некоторые лежали около заборов на спине как лазарони (20), покуривая «цигарки» из махорки и смотря флегматически на клочок летнего неба, рисую­щегося заплатой между белыми высокими стенами; дру­гие окружили острожного адвоката, седенького старичка из военных писарей, который излагал слушателям попу­лярный курс острожной юридической практики; местами ходили парами друзья, сговаривавшиеся о новом побеге и странствиях или просто о проносе вина в острог; иные, собравшись в кучку и усевшись на корточки, рассказыва­ли о побегах с заводов, о последних приключениях Яков­лева, Васьки Тарбана и о судьбе Кривого Омуля - геро­ях каторги и бродяжества. Там и сям перекликались дон жуаны с бабами; здесь разыгралась орлянка, и трешники с вывертом поднимаются чуть не в самое небо; там со­ставился хор песенников, где в кругу арестантов два чер­ных цыгана отплясывают, топая пудовыми сапогами; а в проулке устроился даже целый театр: какой-то искусник из сорванной с петель двери устроил сцену и из-за нее показывает кукольную комедию, где фигурирует извест­ный русский арлекин - паяц Петрушка с большим носом и пискливым, цыплячьим голосом.

Что это такое? - спрашивал я себя. Неужели это острог, дом уныния и безысходной тоски? Где же эти мрачные убийцы, воры и грабители?! Нет, это были мирно веселя­щиеся люди, заливающиеся самым детским смехом, самой искренней радостью. Так, значит, и в узких рамках тюрьмы человек все-таки сохранял же инстинкт жизни и наслажде­ния? Да, под гнетом горя он создавал себе свой мир, несмо­тря на тяжелые замки и долгие годы своего заключения!

Целый день на острожном дворе идут всевозможные развлечения. Острожные кавалеры перекидываются шут­ками и остротами скоромного свойства с острожными да­мами; постоянно в разных углах то поют песни, то пляшут. Орлянка свирепствует бессменно. Иногда является какой- то дудочник с самодельной свирелью; иногда устраивается игра в чехарду или борьба на пари; а то выведут медведя в овчинном вывороченном тулупе на потеху арестантов, и гул смеха перекатывается из стороны в сторону до позд­него вечера. И никто не нарушает этого патриархального мира, этой давно заведенной свободы. Пройдет смотри­тель, пройдет караульный офицер - посмотрят, пошутят с арестантами и пойдут дальше. Производится ли смена постов - проходящие часовые потолкуют с арестантами, покурят с ними махорки, поделятся репой и по секрету по­обещают на следующий караул пронести вина. И нет тут никакой вражды, никакого озлобления.

Внутри острога публичная жизнь была не менее развита и также изобиловала свободой действий и разно­образием занятий и развлечений. Шум, беготня и гал- денье здесь были также постоянны и глухо раздавались под сводами коридоров. Народ перебегал из каземата в каземат, шнырял по кухням, по чердакам, по лестницам и всевозможным закоулкам, толпился в больнице, око­ло женского отделения и проникал в коридоры секрет­ных.

- Распорю брюхо! Кишки выпущу! - орал пьяный ка­торжный Васька Самолет, приправляя угрозу ужасающими ругательствами и энергично запуская руку в карман широ­ких штанов, как будто бы за ножом.

Остальная компания хохотала.

- Жду, братец ты мой, девяносто «мандатов» и больше ничего! - заявлял кто-то на острожном жаргоне о плетях.

- Нет, по-моему, наручни хуже кандалов, - философ­ствовал некто.

- Ты сколько берешь, Серега, за подкандальники- то? - спрашивали в одном углу.

- Нет хуже красноярского палача, друг любезный. - повествовали в другом.

- Убью! - снова адски загремела какая-то пьяная глот­ка, и пошла возня.

Брань, шум, угрозы и хохот не прерывались. Все это, вместе с каторжными разговорами, конечно, могло пора­зить пришельца, но мы, острожные граждане, не видели тут ничего потрясающего. В сущности, это были обыкно­венные острожные разговоры о плетях и подкандальниках, о которых нельзя забыть ни бродягам, ни каторжным; что касается буйства и страшных угроз, то это был просто шик раскутившегося острожника, не имевший ничего опасного и большей частью вызывавший смех.

Рядом с майданом было своего рода кафе: здесь так­же были сырые, плачущие стены, зеленые кирпичи кото­рых были рыхлы, как сырая глина; маленькие подземные окошки, с оседающим на них паром, тускло пропускали свет. Пар от артельных щей врывался сюда из соседней кухни. Духота, жар и какой-то кислый воздух были здесь постоянной атмосферой. В клубах пара там и сям высту­пали группы арестантов. Одни сидели за громадным са­моваром, поставленным на скамье, покрытой скатертью, и чаевали с расстановкой, как московские купцы. Они насы­щались здесь до отвала за 4 коп. кирпичным чаем и толко­вали о внутренней политике, т. е. о разных острогах, о не­обходимости побегов, о бродяжеских трактах, о переменах в острожном начальстве и об уголовной практике. Здесь не только сосредоточивались все местные острожные сплет­ни и новости, но можно было слышать о событиях самых отдаленных острогов и каторги. Здесь передавались за­мечательнейшие дела на Коре и в Нерчинске так же, как последние известия из иркутского, петербургского и мо­сковского замков, разносимые пересыльным и бродячим арестантством. Здесь припоминались и геройские подвиги каторжных знаменитостей, и старые лесные проделки - мечталось о новой воле и новых побегах.

По соседству располагалась около какой-то квасной бочки группа игроков, окруженная любопытными и «про­горевшими» (проигравшимися дотла) арестантами. Брань, звон меди, споры азартных игроков и термины подкарет- ной и едны постоянно оглашали это собрание. Какие-то «жиганы» (острожные игроки), подобрав ключи к новичку, т. е. плутовски завлекши в игру, обчищали его на все кор­ки. Арестанты с жадностью смотрели на игру счастлив­цев. Водка постоянно подносилась к этой группе. Непода­леку от картежников двое обдерганных арестантов играли в юлку; далее звенели кости и трешники. Здесь также все спокойно предавались своим удовольствиям; никто и не думал о всевидящем и всезнающем начальстве. Игорный дом, кабак и кафе свирепствовали с утра до вечера и про­цветали во благо майданщика, так же, как во славу и удо­вольствие арестантства.

Но вот игра на сей день на майдане надоела; самые занимательные роберы и партии кончились; требуется но­вое развлечение, и тогда изобретательный майданщик, в качестве острожного Излера (21), предлагает публике от­правиться наверх играть в лото. Толпа арестантов броса­ется по лестницам в назначенную камору. Для этого была выбрана обширная комната, в которой на нарах и на полу могло расположиться человек до 30 и 40 народу. Игроки тут являлись самого разнообразного свойства, как в лю­бом клубе. Можно было заметить здесь, на нарах, сидящим на корточках старого сухого татарина-конокрада, который смотрел сосредоточенно и важно на свои карты, как будто исполнял обряд; рядом с ним валялся на брюхе вертлявый и нетерпеливый цыган; далее 14-летний мальчишка-бродяга, дюжина веселых и голых жиганов и несколько солидных каторжных, игравших педантически, с серьезным видом знатоков своего дела. «66 кону и 15 сбору! Начинается, господа, начинается, о чем и возвещается!» - выкрикивал майданщик, перемешивая в мешке номера. Затем начинал он вынимать фиши, при объявлении которых в острожном лото, для разнообразия, прибавлялись разные прибаутки острожно-каторжного происхождения.

- Горбач семерка! - взывал майданщик, вынимая седьмой номер. - Тройка удалая! - Туды-сюды - 69! 25 - солдатская служба! 44 - бурятская арба! 22 - ангарские уточки! Бурятское чувырло - 4! Анфискино лакомство с расстрелом - 9! Мишкино яйцо, что на Пасхе носил, - 8! 5. верст, смотри, ребята: петухи поют; собаки лают, де­ревня близко!

Такие эпитеты, характеризующие разные острожные лица, происшествия или события и образы бродяжеской жизни, доставляют глубокое удовольствие арестантству и часто вызывают взрыв хохота.

Среди таких-то удовольствий и развлечений проводят острожные фланеры целые дни. Они перебегают по своим клубам, из майдана в игорные дома и кафе, или блуждают, ища веселых сцен и занятий, то по отворенным камерам, то по своей оживленной торговой улице - острожному двору. Так коротается тюремный день, сокращаемый разнообраз­ными забавами. Только перед зарей раздается крик надзира­телей: «По избушкам, молодцы! По избушкам!» (ирониче­ский намек на бродяжеские приюты в поле), и тогда толпы народа кидаются, тесня и толкая друг друга, по коридорам и лестницам, в каморы. Идет поверка арестантов военным караулом, и камеры запираются на замки.

Наконец, смолкали перекличка и галденье, и в окнах этого дома засветились огни, свидетельствующие, что жизнь, однако, не умолкнула и на ночь в этом шумном и веселом фаланстере арестантства. Действительно, из камер доносились в продолжение целой ночи смешанный шум и крики игроков и оглушительные песни с импрови­зированной музыкой из самодельной балалайки и из шай­ки, превращенной в бубен, рядом с топаньем и шлепаньем арестантских котов и туфлей. И все это составляло какой- то странный контраст с постоянно сменяющимися часо­выми, стуком прикладов и суровыми окликами патруля и дежурных.

Часто в такие ночи я сидел под своим решетчатым окном и смотрел, как длинные узорчатые тени пробега­ли по этому громадному дому, как темное здание превра­щалось в стоглазое чудовище, мигающее сотнями бес­покойных, мерцающих огней, как оно гудело и гоготало, оглашаясь раскатами самого буйного, отчаянного и забу­бенного веселья. В это время я задумывался над судьбой этого здания и его жителей. Мне странными и загадочны­ми казались и ряд запрещенных развлечений, и этот тю­ремный болезненно-дикий разгул. Только впоследствии, после долгого опыта и в связи с другими явлениями, я понял, какая могучая сила создала здесь эти вольности и такую широкую свободу наперекор самым суровым тюремным уставам и иногда самым строгим и жестоким смотрителям.

II.