РЕФОРМЫ АЛЕКСАНДРА II. — ОСВОБОЖДЕНИЕ КРЕПОСТНЫХ. — СЕЛЬСКОЕ САМОУПРАВЛЕНИЕ

Царствование Александра II занимает такое же место в истории русских местных учреждений, какое в отношении центральной по­литической организации принадлежит правлению Александра I.

Николай понимал первый из этих принципов самодержавия на совершенно военный лад. Его власть опиралась на многочисленное и чрезвычайно дисциплинированное войско. С помощью генерал- губернаторов на местах, облеченных властью, не ниже по размерам его собственной, управлял он миллионами порабощенных поддан­ных. Эти рабы были распределены между частными собственни­ками, которые вместе составляли дворянство или первое сосло­вие в государстве. Каждый дворянин пользовался в пределах своей земли или поместья правами высшего полицейского, судебного и финансового чиновника; финансового в том смысле, что он являлся ответственным перед казною в поступлении податей с его крепост­ных, тогда как сам он в силу своих привилегий был свободен от пла­тежа личных налогов. Дворянство каждой губернии составляло са­моуправляющуюся единицу, принимавшую участие в общем управ­лении выбором некоторых полицейских и судебных должностных лиц.

Для обуздания вольнодумцев, всяких последователей лжеосвобо­дительных учений Запада существовало особое учреждение — Тре­тье отделение собственной Его Величества канцелярии с его мно­гочисленными агентами в различных частях государства. После ночного обыска и осмотра частных бумаг предполагаемого заговор­щика последний исчезал в одной из камер государственной тюрьмы святых апостолов Петра и Павла. После некоторого подобия су­дебного разбирательства он приговаривался своими преследова­телями к ссылке на много лет в какой-нибудь заброшенный уголок империи под испытующим полицейским оком или, в случае реци­дива, к лишению всех прав и либо к смертной казни, либо к ссылке в Сибирь. Ссылка постигла одно время величайшего русского по­эта, Пушкина, все преступление которого заключалось в том, что он написал либеральное стихотворение. Что касается смертной казни, то она была произнесена над весьма известным русским беллетристом, автором «Преступления и наказания» Достоевским. Он был осужден за то, что несколько раз посетил армейского офи­цера Петрашевского, который будучи последователем учения Фу­рье мечтал о проведении этого учения в жизнь. Автор настоящей книги сам слышал рассказ об этом деле из уст поэта Алексея Пле­щеева, замешанного в том же воображаемом заговоре.

Александр ii не забыл этих слов, и как только парижский мир по­ложил конец Крымской войне, он весь отдался трудной задаче разо­рвать крепостные цепи. Уже в 1856 году, принимая во время своего короткого пребывания в старой столице представителей москов­ского дворянства, он произнес такие многообещающие слова: «Су­ществующий способ владения душами не может оставаться неиз­менным; лучше отменить крепостное право сверху, чем ждать того момента, когда начнется возмущение снизу. Прошу вас подумать над теми путями, какими это может быть осуществлено».

Проникнутый этой идеей император решил воспользоваться празднествами, устроенными по случаю его коронования, чтобы внушить высшим слоям собравшегося дворянства мысль о приня­тии ими на себя инициативы в намеченной им реформе; но они не поддались, притворившись, будто не знают, на каких началах может быть проведена эта реформа. Тогда с целью выработки этих прин­ципов был учрежден частный комитет, составленный из председа­теля государственного совета князя Орлова, министра внутренних дел Ланского и нескольких других министров и высших сановни­ков. Между последними нужно особо отметить генерал-адъютанта Ростовцева, который играл видную роль в проведении этой вели­кой реформы. Император лично председательствовал в первом заседании этой комиссии 3 января 1857 года и определил цель ее учреждения, сказав, что она должна рассмотреть вопрос об отмене крепостной зависимости со всех точек зрения и составить предпо­ложения о способе ее осуществления. Главная трудность этого во­проса была с принципиальной стороны хорошо изложена в докладе секретаря Левшина. Она заключалась в определении дальнейшей участи земли, занятой крепостными: следовало ли вернуть ее по­мещику, или же она должна была остаться в руках крестьянина и на каких условиях — в полной ли собственности или в арендном владе­нии? как и кем должна быть возмещена собственнику в первом слу­чае потеря им того, что он считал своей собственностью?

Прежде чем войти в детальное рассмотрение трудов, завершив­шихся знаменитым актом девятнадцатого февраля 1861 года, позна­комимся с теми разнообразными решениями, которые поставлен­ный выше вопрос мог получить и которые он действительно полу­чил в различных странах света.

Естественно, что все то, что увеличивало ценность земли, и, пре­жде всего, рост народонаселения, благоприятствовало и освобож­дению, так как земельным собственникам было выгодно давать сво­боду в обмен на землю. Нечего поэтому удивляться, что в течение xiii века, когда Европа, по новейшим исследованиям, достигла плот­ности населения большей, чем в три последующих столетия, отпу­щение на свободу в обмен на землю и с уплатой собственнику кре­постных понесенных им убытков, стало явлением весьма частым. Освобожденный раб не имел другого выбора, как сделаться обыч­ным арендатором или copy-holder; он получал тот же или какой- нибудь другой участок земли у освободившего его владельца, ко­торому затем и сам он и его наследники вносили арендную плату деньгами или натурою в течение всей своей жизни. Такая практика, весьма распространенная во второй половине средних веков, ука­зывала несколько иной способ для разрешения вопроса об эманси­пации крепостных в России. Вместо того, чтобы обратить освобож­денных крепостных в нищих, государство могло обязать помещиков оставить их на своих землях не в качестве свободных собственни­ков, а в качестве наследственных арендаторов. Преимущественное распространение оброчной системы, т.е. системы участков, сдан­ных в аренду за определенную из поколения в поколение вносимую арендную плату, как во Франции, так и в Польше, где эти участки до сих пор известны под названием «чинша», являлось для русского правительства поощрением к испробованию той же системы.

Но задолго до французской революции маленькая европейская страна — герцогство Савойское — убежденная доводами француз­ских экономистов xviii столетия в пользу освобождения крестьян с наделением их небольшими участками в собственность с успехом вмешалась в упрочение за освобожденными крепостными участков земли, которые они занимали до освобождения. Савойское прави­тельство установило цену этих участков, по окончательной уплате которой к исходу известного числа лет последние поступали в пол­ную собственность освобожденных крепостных. Для приобрете­ния же средств, необходимых для этой покупки земли, крестьянам было разрешено совершать денежные займы или продавать часть их общих лугов или неразделенные земли. Дальше этого правитель­ственное вмешательство не шло. И размер суммы, вносимой зем­левладельцу, как и размер причитавшихся ему процентов, устанав­ливались частным соглашением. Введенная в 1771 году савойская реформа дала такие блестящие результаты, что французские пи­сатели последней четверти восемнадцатого столетия рекомендо­вали применение подобной же системы во Франции. И хорошо, конечно, известно, что французская революция приняла в извест­ной мере те же принципы, объявив, что только так называемые сервитутные права, в противность правам личным или правам на личность крепостного, должны быть выкуплены заинтересованной стороной — освобожденными крестьянами. Но если такова была те­ория, то практика оказалась совершенно иной. Конфискация име­ний дворян, поддерживавших королевскую власть, и не присягнув­шего духовенства и массовая эмиграция помещиков и владельцев крепостных допустили во Франции прекращение всяких платежей со стороны освобожденных крестьян, что и сделало возможным прямое превращение наследственной аренды крепостного в част­ную собственность мелкого землевладельца.

Нам незачем продолжать это общее рассмотрение различных ре­шений вопроса об отмене крепостного права, ибо как вполне уста­новлено Дониалем освободительные акты на всем Европейском континенте более или менее точно воспроизводили французский образец. Что особенно поражает социолога при общем обозрении всей медленной эволюции данного вопроса, — это полное отсут­ствие какой бы то ни было системы участия государства в выкупе крестьянами земель. Можно было бы, конечно, отметить некото­рые исключения из этого правила, как например Болонью и Фло­ренцию, которые в xiii веке выкупили за свой собственный счет ра­бов, крепостных и наследственных арендаторов — fumanti и fideles живших на усадебных землях ленного владельца. Но размеры тер­ритории и число выкупных людей было в обоих случаях так огра­ничено, что эти города не могли служить образцом для чрезвы­чайно обширного плана, ждавшего своего осуществления в России. Итак, мы имеем право сказать, что опыт прошлого был, вообще, не в пользу ассигнования государством необходимых сумм для вы­купа у собственника и его прав на крепостные земли, занятой по­следними.

Однако задолго до реформы 1861 года некоторые деятели уже подготовили общественное мнение к той мысли, что в России ни­какой освободительный план не удастся, если только крестьянин не сохранит занятой им земли. Они действовали так успешно, что император Николай сам проникся этим убеждением и на сей раз вполне правильным, что реформа не обещает удачи, если только за крестьянами не будет сохранена земля. И, действительно, могло ли быть иначе, раз эти люди жили в течение долгих веков в том наи­вном убеждении, которое выражалось в пресловутом: «мы вами» — то есть принадлежим дворянам — «а земля наша»? Плохие резуль­таты, достигнутые эмансипацией крестьян в балтийских губерниях, где, благодаря полному отсутствию всякого плана выкупа участков, находившихся во владении бывших крепостных, был создан земле­дельческий пролетариат, не могли, конечно, благоприятствовать мнению тех, кто объявлял себя сторонником простого и личного освобождения без земли. При таких обстоятельствах нет ничего удивительного, что задача казалась чрезвычайно трудной и встре­чала оппозицию со всех сторон.

Перед теми, кто искренно желал скорого разрешения вопроса, стояла такая дилемма: или искусственно создать класс безземель­ных, вроде английских земледельцев, или же обременить государ­ство огромнейшим долгом в размере сумм, выданных на выкуп земли крепостными. Первая перспектива была тем тревожнее, что, как мы это сейчас увидим, крестьяне во время крепостного права уже владели своими землями сообща, миром. Таким образом, пра­вительству следовало ожидать сопротивления целых деревень в том случае, если бы земля отошла к дворянину. Второй же план казался довольно эмпирическим, если принять во внимание пло­хое состояние русских финансов, вызванное Крымской войной, и отсутствие всякой уверенности в скором возвращении в казну де­нег, выданных на выкуп крестьянами участков земли. Нечего поэ­тому удивляться, что правительство думало вначале выбрать такое среднее между двумя этими крайностями решение: выкупить лишь усадьбу крепостного с прилегающим к ней огородом, а разрешение вопроса о земле предоставить частному соглашению. Ввиду этого, 25 июля 1857 года в частный комитет поступило от министра вну­тренних дел Ланского предложение дать крепостным личную сво­боду без всякого вознаграждения помещиков и с выкупом лишь уса­дебной земли. Последняя операция должна была совершаться безо всякого вмешательства казны, путем ежегодных взносов в течение десяти или пятнадцатилетнего периода, лишь по окончании кото­рого крепостной получал свободу.

Провинциальное дворянство не выражало желания пойти по пути добровольных уступок даже и так недалеко, как предлагал Ланской. Различные адреса, полученные императором Алексан­дром в 1857 и 1858 годах, высказывались, главным образом, за одно личное освобождение крепостных. Первый из таких адресов был представлен дворянством нескольких западных губерний польского происхождения, а, именно, виленским, ковенским и гродненским. Этот адрес требовал сохранения всех помещичьих прав на землю. Тщетно напрягало правительство все свои усилия, чтобы добиться больших уступок в следующих адресах, прибывших из Нижнего Новгорода, Петербурга и Москвы. Помещики упорно твердили о неотчуждаемости прав дворянства на наследственные имения. Я привожу эти факты, чтобы показать, что новое направление, ко­торое вопрос о раскрепощении получил в следующие годы, не ис­ходило ни от правительства, ни от дворянства. Его происхождение кроется в произведениях некоторых мыслителей, частные записки которых долгое время циркулировали в писаном виде, прежде чем было разрешено их напечатать. Профессор Московского универ­ситета по истории права Кавелин был первым из этих мыслите­лей, посоветовавшим предоставить крестьянину тот участок земли, которым он уже владел. Приглашенный великой княгиней Еленой выработать план освобождения ее крепостных он ввел в свой про­ект принцип двойного освобождения — освобождения личности и земли. Его взгляды были восприняты группой молодых людей, ставших вскоре известными своими славянофильскими чувствами. Юрий Самарин и князь Черкасский были наиболее ярыми. Они нашли в Центральном комитете человека, который вполне разде­лял их убеждения и в то же время обладал силой воли, глубиною мысли и талантом убеждения, необходимыми для влияния на своих коллег и начальников. Это был Николай Милютин, брат будущего военного министра, один из редких русских чиновников, действи­тельно заслуживающих названия государственных людей. Сначала Милютин попытался убедить министра Ланского в необходимости оставить землю во владении крепостных. И именно его влиянию должна, главным образом, приписать Россия энергичное поведе­ние в этом вопросе министра внутренних дел, несколько раз на­влекавшее на него неприятные замечания со стороны царя. Вто­рым лицом, которое необходимо было убедить, был председатель главного комитета, учрежденного 8 января 1858 года для рассмотре­ния различных проектов освобождения. Это был Ростовцев, и про­шлое его не позволяло думать, что он может стать реформатором; его доносу приписывали, между прочим, декабристы неудачу своего предприятия. Новейшие историки утверждают, будто своим пове­дением в качестве председателя вновь назначенной комиссии он хо­тел загладить свою роль в деле раскрытия либерального заговора. Но как бы то ни было, несомненно верно, что Ростовцев употребил все свои усилия, чтобы раздвинуть рамки прений, сделать их воз­можно более свободными и воспользоваться, поскольку он мог, тою критикой, с какою русская пресса как внутри империи, так и вне ее, обращалась к лицам, занимавшимся подготовлением реформы. В своего рода дневнике, который вел один из членов комитета, не­сколько раз отмечено, что председатель вместо того, чтобы проте­стовать, был счастлив согласиться с мыслями, высказанными из­дателем известного революционного журнала «Колокол», который выходил в то время в Лондоне и главным редактором которого был знаменитый Герцен. И, благодаря такому внимательному отноше­нию к прессе членов главного комитета, журналы и газеты, кото­рым вначале было запрещено печатать что бы то ни было об осво­бождении, начали пространно обсуждать этот вопрос. Постановле­нием цензурного комитета от 22 апреля 1858 года было объявлено, что периодические издания не должны помещать статей, в которых бы требовалась отмена личной зависимости крепостного от поме­щика, поскольку такая зависимость проявляется в административ­ной власти последнего над первым. Это же предписание относи­лось равным образом и к статьям, требовавшим оставления земли за крестьянином на условии выкупа.

Несмотря на все эти предписания, большая часть либеральной прессы продолжала настаивать на необходимости введения в пред­полагавшуюся реформу двух, столь решительно осужденных прин­ципов. Только молчаливым согласием главного комитета и можно объяснить ту свободу, с какою подобные мнения постоянно выска­зывались на страницах «Современника» такими писателями, как Чернышевский. Таким образом, пресса стала руководить и под­держивать наиболее передовых членов комитета и позволила им с успехом бороться против представителей реакционной партии, ко­торые не желали дать крестьянину ничего, кроме личной свободы. Неожиданным препятствием в тот момент, когда дело комитета было почти закончено, явилась смерть главного человека, способ­ного защитить эти принципы перед лицом государя и в новом со­брании делегатов провинциального дворянства, которым предсто­яло, главным образом, определить количество земли, долженство­вавшей отойти к крестьянам в различных частях государства. Когда по смерти Ростовцева его заместителем сделался граф Панин, чело­век явно нерасположенный в пользу подготавливаемой реформы, Милютин почти ежедневно должен был входить в столкновения с председателем, чтобы спасти основные начала выработанного про­екта. Предстояло еще разрешить важный вопрос о той единице, ка­кая должна быть принята при наделении крепостных землею.

В председательство Ростовцева комитет высказался, между про­чим, за то, чтобы по общему правилу за крестьянами были остав­лены те самые участки, которые уже обрабатывались ими за свой счет. Но ввиду того, что некоторые помещики предоставили своим крепостным за определенную арендную плату всю свою землю, было признано необходимым установить две единицы — большую и малую.

Со времени перехода председательства к Панину возражения провинциальных депутатов против такого решения стали выслу­шиваться благосклонно. Реакционной партии удалось провести предложение, в силу которого дворянин, отказывавшийся от вся­кого вознаграждения за свою землю, мог дать крепостному лишь четверть занятого последним участка. Новые уступки должны были быть сделаны реакционной партии в вопросе о пастбищах и лесах, никакая часть которых не отходила к крестьянам, хотя бы во время крепостного права эти земли и составляли часть общинных владе­ний. Другим крупным отрицательным изменением было повыше­ние размера платежей, требуемых с крепостного в казну за выкуп земли. В недавнем открытом письме к царю граф Толстой с пол­ным правом настаивает на том, что крестьяне целиком уже выпла­тили внесенную за них правительством сумму денег, так что про­стая справедливость требует прекращения дальнейших взысканий за них.

Но, признавая эти недостатки проекта, выработанного комите­том и принятого почти без оппозиции Государственным советом под председательством великого князя Константина, необходимо также отметить и положительные стороны реформы. Первой из них по важности является сохранение в полном соответствии с прошлым системы общинного владения землею, некогда известной и в Англии под названием «системы сельских общин». Автор тем бо­лее охотно одобряет эту, в сущности, консервативную меру, что он принципиальный противник всякого внезапного изменения спосо­бов владения землею. Новейшие исследования показали, что в Рос­сии в этой области совершается развитие, вполне соответствующее народному духу: в то время, как в некоторых губерниях система пе­риодических переделов с каждым годом все более и более выходит из употребления, ее начинают принимать новые территории, пре­кращающие этим путем старый способ занятия девственной почвы в полное и неограниченное владение, способ, который не может быть удержан рядом с быстрым увеличением населения. Законом 19 февраля 1861 года принята также мера, дозволяющая естествен­ное распущение сельской общины путем немедленного выкупа кре­стьянами их доли при условии досрочной уплаты всей суммы. Этим способом они приобретали полное право собственности на свою землю. Другое решение того же рода также не было утеряно из виду. Оно состоит в том, что сельский сход большинством двух третей ре­шает окончательный переход от общинного владения к частному. И только недавно, в царствование Александра iii, были приняты меры к ослаблению все растущей тенденции к индивидуализации земельной собственности с целью сохранения принципа, по кото­рому государство является главным владельцем земли. В силу новых законов, изданных под прямым влиянием Победоносцева и косвен­ным влиянием разделяемых последним теорий Леплея, даже выку­пленная земля может находиться в наследственном владении лишь у крестьянина.

Совершенно неверно, будто к числу удачных предписаний за­кона 19 февраля можно отнести и начала, на которых было постро­ено сельское самоуправление. Исключение помещика из сельского схода легко может быть объяснимо, если принять во внимание всю трудность или, вернее, невозможность объединить в одном и том же учреждении два резко враждебных элемента, которые, конечно, никогда не могли бы встречаться на равной ноге. Тем не менее факт сам по себе имел тот плохой результат, что превратил волость в сво­его рода сословное учреждение. Ее нельзя поэтому сравнивать ни с французской коммуной, ни с англо-американским приходом, тем более что в России приходской священник не считался даже чле­ном сельского схода. В состав лиц, принимавших участие в мест­ном самоуправлении, входили все совладельцы общинных земель. Употребляя немецкое выражение, мы можем сравнить сельскую об­щину в России с Burger-gemeinde, но не с politischc-gemeinde'. тот, или те, кто принимает или не принимает участия в периодических переде­лах, владеют одинаковым правом голоса. Сельская община, как та­ковая, состоит из всех взрослых членов семей, которые не только живут в деревне, но и владеют участками общинной земли. Лица, поселившиеся недавно, и те, кто соответствует классу людей, из­вестных в Швейцарии под именем beisaszen или domicilies и manant, таким образом лишены права голоса. Очевидно, что пока послед­них меньшинство, сельская община может сохранить свой демокра­тический характер, но уже можно предвидеть то время, когда, как это случилось в Германии и в Швейцарии, семьи, издавна поселив­шиеся, превратятся в своего рода олигархию, если только законо­дательство не примет мер к разделению функций сельского самоу­правления, создав рядом со старой общиной другую, открытую для всех сельских жителей, от частных собственников и арендаторов до простых земледельческих рабочих и пролетариев.

Нужно, однако, сказать, что необходимость такой реформы была уже признана членами выборных земских собраний, о кото­рых будет речь ниже. Не одно из таких собраний выражало желание иметь, сверх существующей общины, учреждение более широкое с характером административной единицы. Такие взгляды высказыва­лись земскими управами: Московской, Вологодской и Смоленской губерний в начале царствования Александра III. И в том же при­близительно смысле высказалось новгородское земство, выразив пожелание, чтобы низшая ступень местного самоуправления была основана на принципе общего представительства всех сословий, а не только совладельцев общинных земель.

При существующей системе сельской общины как учреждения сословного сельский староста, исполнительный орган сельского схода или мира, должен избираться исключительно из среды участ­ников последнего. Между тем его власть по взиманию податей и ис­полнению полицейских распоряжений распространяется на всех жителей, за исключением одних только помещиков. Было бы, раз­умеется, гораздо справедливее допустить к избранию такого долж­ностного лица всех тех, кто заинтересован в управлении местными делами.

Сельский сход с его выборными старостами составляет лишь низшую ступень крестьянского самоуправления. Над миром мы на­ходим высшую административную единицу — волость. Она состоит обыкновенно из нескольких деревень, если только какая-нибудь де­ревня не настолько велика, чтобы самостоятельно образовать по­добную единицу. В первом случае различные приходы являются ее подразделениями, с равными правами и обязанностями. Волость, как и мир — учреждение сословное; ни дворяне, ни духовенство, ни купцы и ремесленники не могут ждать от нее какой бы то ни было меры в защиту их местных интересов. Ибо в противоположность деревенской общине или миру, существовавшим еще в крепостное время, волость является по существу, если не по названию, учрежде­нием недавнего происхождения. Мы находим ее во времена Нико­лая на землях, занятых государственными крестьянами; и, именно, в подражание тому, что учреждалось на государственных землях, была введена настоящая система. Хотя и учреждение сословное, во­лость была, однако, призвана играть важную роль в деле отправ­ления административных и судебных обязанностей, чем и объяс­няется неоднократно выражавшееся земскими собраниями поже­лание ее преобразования в том направлении, чтобы она являлась представительницей всех классов русского общества. Крупное за­труднение, препятствующее этой реформе, по-видимому, сводится к тому, что волость имеет, в лице выборных судей, род сословного суда для гражданских дел, интересующих исключительно крестьян. Их тяжбы разбираются на основании не писаного, а обычного права, толкователями которого выборные судьи и являются.

Из всех европейских государств Россия, вероятно, одна еще со­храняет двойную систему гражданского судопроизводства, на осно­вании писаного или обычного права в зависимости от того, при­надлежит ли истец к среднему и высшему классам общества или же к сельскому населению. Двойственность эта тем более странна, что обе эти юридические системы имеют, в сущности, один и тот же источник. В отличие от других европейских наций, Россия чрез­вычайно мало позаимствовала из римского или какого-либо дру­гого иностранного права. При таких условиях ее писаное законо­дательство так же точно, как и неписанное, одинаково выросло из ее древних обычаев, находивших себе в разные периоды непол­ное выражение в сводах законов, которые, начиная с опубликован­ной в одиннадцатом веке «Русской Правды» Ярослава, своего рода lex barbarorum, и с литовских статутов xiv и xv веков, доставили ма­териал для новейшего законодательства. Некоторые предписания из этих древних сводов более или менее русского происхождения до сих пор еще удержались в обычаях отчасти в Великороссии и в значительно большей мере в Малороссии, которые почти до се­редины xviii столетия управлялись на основании обычаев. Но не­легко определить, в какой степени решения сельских судей про­диктованы знанием этих старых обычаев или чувством справедли­вости и неполным знакомством с существующими законами или, наконец, влияниями скорее безнравственного, нежели нравствен­ного порядка — дружбой, родством, боязнью перед старшими, пря­мым подкупом и т.д. Лица, хорошо знакомые с обыденной жизнью русских крестьян, склонны думать, что большая часть процессов разрешается сообразно с желанием секретаря суда, который часто является единственным человеком, способным изложить их в пи­саном виде.

Самым естественным выходом из этого хаоса противоречивых решений было бы, казалось, составление если не для каждой губер­нии, то, по крайней мере, для каждой области, как Великороссия, Малороссия и Белороссия, некоторого рода юридических сборни­ков, подобно тем сельским сводам, о которых так много говорилось во Франции в эпоху Второй империи; но ничего подобного не суще­ствует, и те, кто наиболее заинтересован изучением юридических обычаев, по-видимому, думают, что из противоречивых и весьма часто совершенно произвольных решений волостных судов можно вывести юридические принципы крестьянского закона. Автор да­леко не разделяет подобного оптимизма; он полагает, что в сель­ское судопроизводство можно ввести порядок только путем общей кодификации законов, как и обычаев, поскольку последние нахо­дят себе выражение в древних юридических документах и в старых судебных решениях, сохранившихся в наших архивах и до сих пор еще недостаточно изученных. Много лет тому назад была учреждена комиссия, в которой больше находилось сановников, нежели уче­ных, с целью составления текста нового гражданского уложения для применения его во всех судах, кроме крестьянских. Все суще­ствующие своды были переведены на русский язык, чтобы помочь членам этой комиссии в сочинении новых уставов. Но никто не по­думал обратить их внимание на необходимость вдохновиться изу­чением обычного права. Никто не взял на себя труда составить род частных сборников, находящихся еще в употреблении обычаев — гу­берния за губернией, область за областью, как это было уже сде­лано для некоторых частей Франции. Лишь после долгих лет та­кой подготовительной работы может быть выработано общее уло­жение для употребления во всех судах империи. Автор желал бы, чтобы такому уложению предшествовало опубликование особых сводов, предназначенных для той или иной области. Ибо в том, что касается недвижимой собственности и наследства, разница между губерниями, где еще превалирует общинное владение землею, и теми, где оно становится все менее и менее господствующим, слиш­ком велика, чтобы допустить общее законодательство, хотя это об­щее законодательство было бы легче осуществить в отношении до­говоров. Однако во всех областях права должен быть установлен принцип, по которому в случае столкновения предпочтение отда­ется общему обычаю над общим законом и местному обычаю над общим обычаем; этот принцип позволит сохранить оригинальные черты юридической системы, свойственной той или иной деревне, либо той или иной группе деревень.

Между тем при нынешнем состоянии ее сельских судов Россия весьма еще далека от системы, обеспечивающей порядок. И автор, не боясь преувеличений, утверждает, что одним из двух крупных не­достатков реформы 19 февраля 1861 года было наделение крестьян­ских выборных судей произвольною властью. Эта власть позволила изобретать и применять юридические правила судьям, часто без­грамотным, нередко и недобросовестным и готовым по ходячему обвинению продать правосудие за бутылку водки. Другим недостат­ком крестьянского самоуправления является система круговой по­руки в платеже налогов. Несомненно, что подобная порука чрез­вычайно помогает правительству в получении налогов, но она в то же время вводит совершенно произвольный способ взимания по­датей. Главными жертвами оказываются не крестьянские богатеи и не беднота. Первые весьма часто могут уменьшить свою ответ­ственность, дав взятку сборщику; вторые не могут ничего дать, но, пользуясь правом голоса, они заслуживают некоторой предупреди­тельности со стороны выборных должностных лиц, каковы и сбор­щики. Нечего поэтому удивляться, что по недавно произведенному правительством исследованию средние состояния главным обра­зом и отвечают за неплатящих. Ясно само по себе, до чего вредна надобная система развитию крестьянского благосостояния. Неод­нократно экономисты и вообще все те, кто хорошо знаком с мате­риальным бытом нашего народа, указывали на необходимость уни­чтожения этой отжившей системы. Совсем недавно граф Толстой говорил о ней в своем обращении к царю, как о системе, связанной с наиболее кричащими злоупотреблениями, которую следовало бы уничтожить возможно скорее. Но пока точное поступление нало­гов будет главной заботой русского финансового управления, до тех пор бесполезно и думать, чтобы правительство приняло необходи­мые меры к исполнению этого требования.

Общий вывод, к которому приводит нас анализ системы кре­стьянского самоуправления, созданного законом 19 февраля, весьма сложный: хорошее и плохое так сильно перемешаны в сельском са­моуправлении, что оно заслуживает столько же похвал, сколько и критики. Мы не совершим несправедливости, утверждая, что наме­рения его творцов были лучше достигнутых результатов; но зло это по своей природе не таково, чтобы новые реформы не могли его одолеть. Будем же ждать этих реформ с надеждой, что они лучше по­служат идеалам общественной справедливости и личной свободы.