Обвинителями в этих двух процессах выступали Поскочин и Жуков.

B сущности они вели себя порядочно, особливо в сравнении с тем, что пришлось впоследствии слышать с прокурорской трибуны. Поскочина, впрочем, об­виняли в каких-то инквизиторских приемах при дознании и даже сочинили по этому поводу целую скабрезную исто­рию, мало правдоподобную и имевшую характер злобной клеветы.

Судьи особого присутствия для этих дел назначались ad hoc1 из наиболее «преданных»*сенаторов. To же дела­лось и по отношению к сословным представителям. Ha ме­сте городского головы, когда-то занятого в этих процессах,

Погребова, вполне подтверждавшего слова Достоевского, что «на Руси люди пьяные — всегда и люди добрые, и добрые люди — всегда люди пьяные», прочно утвердилась темная личность одесского Новосельского, который тем го­рячее писал и проповедовал в петербургских гостиных (куда являлся вечно в вицмундире со звездою) о своей готовности «искоренять и карать», чем громче раздавались в местной одесской печати толки о неблаговидных сделках одесского городского головы с английскими предпринима­телями городского водопровода.

B качестве губернского предводителя приглашался сна­чала нижегородский предводитель С. С. Зыбин. Сын бо­гатых родителей, он в 1861 году, во время студенческих волнений в Петербурге, весьма либеральничал, ходил умы­шленно в грязном и разорванном платье, кипел негодова­нием при виде карет с красными придворными лакеями и подарил мне, как товарищу по университету, свою кар­точку, изображавшую его в рубахе — грешневике и высо­ких сапогах, со штофом и огурцом в руках...

Как характеристика того, из среды каких людей наз­начались судьи в особое присутствие, мне вспоминается ве­чер, бывший в феврале 1877 года у принца Ольденбург­ского для воспитанников и преподавателей учебных заведе­ний, состоявших под его покровительством (я был B это время профессором в Училище правоведения). Ha вечере были государь и, конечно, все министры. Государь был очень весел, играл в карты и, когда в зале раздались звуки мазурки, прошел, улыбаясь, среди почтительно расступив­шихся рядов в залу, удлиняя в такт мазурки шаги. B зале он, между прочим, подозвал к себе Палена и стал с ним говорить в амбразуре окна. B это время кто-то взял меня за локоть. Это был сенатор Борис Николаевич Хвостов, бывший вице-директор и герольд-мейстер, фактотум [29] и кре­атура [30] Замятнина. «Как я рад, что вас вижу, — сказал он мне, — мне хочется спросить вашего совета; ведь дело-то очень плохо!» — «Какое дело?» — «Да процесс 50-ти... Я си­жу в составе присутствия, и мы просто не знаем,чтоделаті>: ведь против многих нет никаких улик. Как тут быть? а? Что вы скажете?» — «Коли нет улик, так — оправдать, вот что я скажу...» — «Нет, не шутите, я вас серьезно спраши­ваю; что нам делать?» — «А я серьезно отвечаю: оправ­дать!»— «Ах, боже мой, я у вас прошу совета, а вы мне твердите одно и то же: оправдать да оправдать; а коли оправдать-то неудобно?!» — «Ваше превосходительство,— сказал я, взбешенный, наконец, всем этим, — вы — сенатор, судья, как можете вы спрашивать, что вам делать, если нет улик против обвиняемого, то есть если он невиновен? Раз­ве вы не знаете, что единственный ответ на этот вопрос может состоять лишь в одном слове — оправдать! И ка­кое неудобство может это представлять для вас? Ведь вы — не административный чиновник, вы — судья, вы — сенатор!» — «Да, — сказал мне, не конфузясь нисколько, Хвостов, — хорошо вам так, вчуже-то говорить, а что ска­жет он?..», — и он мотнул головою в сторону государя, продолжавшего говорить с Паленом.

Весною, в конце марта или начале апреля, государь об­ратил внимание на увеличение случаев открытой пропа­ганды и приказал министрам юстиции, внутренних дел, народного просвещения и шефу жандармов обсудить в Осо­бом совещании* меры для предупрежденияразвитияпропа- ганды с тем, чтобы предварительно, до начатия совеща­ния, ему была представлена программа занятий гг. Палена, Тимашева, Толстого и Потапова. Для выработки програм­мы, в свою очередь, было условлено собрать каждому по своему ведомству выдающихся лиц и с ними обсудить программу и меры. Задумано это было недурно, и если бы было честно выполнено, то могло бы привести к весьма серьезным результатам. Ho какой-то злой гений тяготел над внутреннею жизнью России, да и надежды, впрочем, на прямодушное и откровенное изложение пред государем всего, что было бы высказано на предварительных сове­щаниях, было мало. Самый честный между этими мини­страми был Пален. Он стоял все-таки выше своих товари­щей по совещанию: бездушного и пустого царедворца Тимашева, злостного и стоящего на рубеже старческого слабоумия Потапова, всегда проездом останавливавшегося в Майнце, чтобы, как он рассказывал Палену, «показать язык статуе Гуттенберга», и злого гения русской молоде­жи— Толстого. Ho и он был прежде всего типичный рус­ский микистр — не слуга своей страны, а лакей своего го­сударя, дрожащий и потерянный пред каждым докладным днем и счастливый после каждого доклада тем, что еще на целую неделю ему обеспечена казекная квартира и услуги предупредительного экзекутора.

B четверг на страстной неделе 1877 года, вечером, были собраны у Палена за круглым столом в кабинете: Фриш, прокуроры палат Жихарев, Фукс, Евреинов и Писарев, правитель канцелярии Капнист и я. Несколько позднее явился директор департамента Адамов — толстый право­вед, вскормленный департаментом, ловкий и отлично знав­ший языки исполнитель, человек без всяких убеждений, женившийся на чрезвычайно богатой дочери генерала Шварца и имевший вследствие этого до ста тысяч рублей серебром годового дохода, что давало ему право ненави­деть республику во Франции и сочувствовать роялистам, причем о той и о других он составлял себе, как сам выра­жался, понятие по своей любимой газете «Фигаро».

Пален начал с речи о том, что государю угодно знать, какие же, наконец, меры следует предпринять против про­паганды, и что он, Пален, желает знать наше мнение, ни­чего не предрешая, однако, заранее.

Первым стал говорить Евреинов (прокурор одесской судебной палаты), человек вообще весьма порядочный, не­смотря на то, что общее увлечекие политическими дозна­ниями и страстью «искоренять» захватило и его, приводя порой к предложению таких мер, которые сводили его к роли главы сыщиков, подсылаемых в разные слои обще­ства. Так, в том же 1876 году он просил министра юсти­ций снестись с шефом жандармов о командировании в его распоряжение, с ассигнованием особой суммы, четырех сы­щиков, которых можно было бы ввести в среду студентов, в среду еврейской молодежи, в общество и т. д., причем каждый из них должен был обладать соответствующим среде образованием и внушать к себе доверие. Эти лица должны были действовать по его непосредственным указа­ниям для раскрытия виновников бесчеловечного и ужас­ного обезображения Гориновича*. Я не дал этой бумаге хода, щадя достоинство прокурорского надзора... Ho все- таки в среде «волкодавов», которые делали себе карьеру в то время, Евреинов выделялся своею порядочностью и посылал подобные просьбы, подавленный господствующим на Руси притуплением нравственного чувства и, быть мо­жет, «не ведая, что творит». Ho в совещании у Палена он поразил всех. «Я думаю, — сказал он, — что для того, что­бы говорить о мерах, необходимо быть уверенным в их действительности, а таковая бывает лишь при единстве министров, знающих притом общественные нужды, что, в свою очередь, возможно лишь при их ответственности и началах представительства; теперь же, без этого, все меры будут нецелесообразны...» Пален вспыхнул: «Ваше превосходительство говорите о конституции?! Государь этим не уполномочил вас заниматься! Мы не имеем права рассуждать об этом!» После нескольких лишенных значе­ния замечаний Писарева, вертевшихся в заколдованном круге политических дознаний, стал говорить скучно, вяло и очень неопределенно Фукс, в котором неудачная конку­ренция с Жихаревым и нелепое, хотя искреннее, поклонение пред величием Шувалова как государственного человека совсем затмили, к счастью не навсегда, симпатичный и бла­городный образ старого харьковского председателя.

Ho с органическим развитием знакомит изучение природы, а естественные науки тщательно изгнаны из наших гимна­зий. И наконец, 3) указанием на то, что организация зако­нодательной деятельности государства дает исход, законный и спокойный, пожеланиям народного блага и удовлетворе­нию нужд страны. Ho сможет ли мало-мальски думаю­щий человек по совести сказать, что, несмотря на давно общесознанные потребности страны, наше законодатель­ство не спит мертвым сном или не подвергается гниению «в действии пустом»? Молодой человек среди множе­ства примеров этому может, например, со злою ирониею указать на то, что гонимый малоземельем, чрезмерными сборами (а они чрезмерны!) и отсутствием правильной ор­ганизации переселения крестьянин вынужден покидать семью и хозяйство и массами уходить в отхожие промыслы в город. Ho там просрочка паспорта, или его утрата, или злоупотребления волостного писаря и т. д. и т. п. влекут за собою высылку по этапу и медленное, но верное его раз­вращение, а придя на родину и отыскивая фабричную или просто поденную работу, он становится в положение веч­ной войны с нанимателем, ибо юридические отношения их ничем не определены и последствия их ничем не обеспе­чены... Для устранения или уменьшения этого зла учре­ждены по существующему порядку комиссии: B 1873 году под председательством Игнатьева о рабочей книжке и о личном найме; в 1871 году под председательством Соль- ского об изменениях паспортной системы, а еще в 1868ro- ду под председательством Валуева об изменении системы податей и о замене подушной подати другою, более справедливою системою сборов. Первая из них выработала правила о найме и положение о рабочей книжке как регу­ляторе и следе юридических отношений нанимателя и на­емника; вторая проектировала отмену паспортов и замену их свидетельствами о личности, легко получаемыми раз навсегда; третья.., третья ничего не проектировала. Ho что же вышло из этих работ? Ничего, кроме пожизненной пен­сии членам игнатьевской комиссии. Введение рабочей книж­ки отложено до разрешения паспортного вопроса, так как она регулирует лишь отношения, вытекающие уже из осу­ществления договора о найме, а паспорт служит не только соединением платежной единицы с платежным центром, но и обеспечением исправности нанявшегося на работы в его явке и обеспечении данного ему задатка; паспорта же не отменены, несмотря на полное согласие таких компетент­ных лиц, как с.-петербургский градоначальник и министр финансов, потому что для платежа подушной подати пас­порт с его невыдачею из волости недоимщику есть един­ственная гарантия, и, следовательно, надо думать, чем за­менить подушную подать так, чтобы подать платилась там, где получается доход от труда; подушная же подать не отменена (1877 г.) потому, что комиссия о податях ни­чего не сделала, и т. д. «Где же ваша законодательная дея­тельность, могущая доставить удовлетворение чувству, возмущенному зрелищем народных тягот и лишений?» — скажет молодой человек... Мы ему ответим, что надо пого­дить, что придет время, что когда-нибудь законодательная наша машина двинется скорее и т. д. Ho так, господа, мо­жет рассуждать человек, охлажденный годами, в котором сердце бьется медленно и для которого пожизненная пен­сия может уже сама по себе представляться завидным и вполне отрадным результатом занятий законодательной ко­миссии, но так не думает, так не может думать человек, в котором «сил кипит избыток». Он отвертывается в сто­рону, где вместо слов предлагают дело, и бросается в объ­ятия революционера, который его давно сторожит и ука­зывает ему на путь, на котором написаны заманчивые для молодого сердца слова: «борьба», «помощь народу», «са­мопожертвование» и т. д. Поэтому две меры в высшей сте­пени необходимы: пересмотр системы среднего образования в смысле уменьшения преподавания классицизма и возвра­щения к гимназиям уваровского типа и оживление, дей­ствительное и скорое, законодательного аппарата новыми силами и новым устройством, при котором будут, наконец, энергически двинуты назревшие и настоятельные вопро­сы народной жизни, без вечных недомолвок и соображений о том: «ловко ли?», «удобно ли?» и т. д. Относительно же лиц, уже обвиняемых в пропаганде, необходима большая мягкость. Указания на ст.ст. 250—252 Уложения о наказа­ниях слишком жестоки. Эти поселения, эти годы каторги, которая заменяется каменным гробом центральных тю­рем,— это все убивает молодые силы, которые еще приго­дились бы в жизни страны, ожесточая до крайности тех из общества, кто по родству, знакомству или занятиям близок осужденным, и смущает совесть самих судей. Можно даже обойтись без уменьшения максимума этих наказаний, пусть только будет понижен минимум до ареста на один месяц. Тогда судам можно будет прилагать спра­ведливое, а не жестокое наказание. Это сделать необходимо и возможно без всякой законодательной ломки Уложения. Теперешняя же система очень часто необдуманного и же­стокого преследования не только не искоренит зла, но лишь доведет озлобление и отчаяние преследуемых до крайних пределов...

Против меня восстал с необыкновенной горячностью Адамов. Ero флегматическая фигура совершенно преобра­зилась. «Граф, — сказал он, задыхаясь от волнения, — то, что говорит г-н вице-директор, очень красноречиво, но со­вершенно не относится к делу. У него оказываются вино­ватыми все, кроме действительно виновных! Виновато пра­вительство, виноват Государственный совет, виноваты мы сами с нашими судами. Нет, не о послаблениях надо ду­мать, не о смягчениях, а надо бороться с этими господами всеми средствами! Я откровенно скажу: я их ненавижу и рукоплещу всем мерам строгости против них. Эти люди — наши, мои личные враги. Они хотят отнять у нас то, что нажито нашим трудом (Адамов, получивший средства бо­гатою женитьбою, очевидно, понимал труд в очень широ­ком смысле*)» и все это во имя народного блага! Нет, граф, умоляю вас: не поддавайтесь этим теориям. Я нахожу, что особое присутствие недостаточно еще строго K ним отно­сится...» И, запыхавшись, весь бледный, он остановился. Жихарев довольно улыбнулся, а Пален вытаращил на Ада­мова глаза и обратился к Фришу. «Я нахожу, — сказал тот холодно и решительно, — что из соображений, здесь высказанных, лишь одно имеет практическое значение: это — уменьшение минимума наказаний за государственные преступления. Ho это затрагивает слишком важный вопрос о пересмотре Уложения, каковой является теперь несвое­временным; притом же уменьшение наказания, сделанное вие пересмотра всего Уложения, будет несправедливо по отношению к тем, кто уже осужден...» — «Ho ведь им тоже можно смягчить в путях монаршего милосердия», — возра­зили мы с Евреиновым. «Какие смягчения! Какие смягче­ния!— завопил Адамов, — я вполне согласен с его превос­ходительством Эдуардом Васильевичем!» — «Да! это все надо сообразить, — сказал, подавляя зевоту, Пален, — надо сообразить... сразу нельзя...» И он позвонил. Вошли слуги с холодным ужином а Ia fourchette..* *, и совещание окончи­лось.

Bo время ужина произошел маленький эци$од, оставив­ший во мне суеверное воспоминание. Адамов отказался от ужина. «Отчего? — спросил Пален, — разве вы не ужи­наете?» — «О! нет, — отвечал Адамов, — я люблю ужинать, но сегодня страстной четверг, и я ем постное...» Меня воз­мутило его фарисейство, и, раздраженный всем происхо­дившим, я громко сказал, обращаясь к Палену: «Вот, граф, Владимир Степанович считает грехом съесть ножку цып­ленка и не считает грехом настаивать на невозможности снисходительно и по-человечески отнестись к увлечениям молодежи...» — «Позвольте мне иметь свои религиозные убеждения! — вскричал Адамов... — и свои политические мнения!» — «Да я и не мешаю вам их иметь и, к сожале­нию, не могу помешать, но, только вот что, — сказал я, те­ряя самообладание, — быть может, недалек тот час, когда вы предстанете перед судьею, который милосерднее вас; быть может, несмотря на ваше гигантское здоровье, этот час уже за вашими плечами и уже настал» но еще не про­бил... Знаете ли, что сделает этот судья, когда вы пред­станете перед ним и в оправдание своих земных деяний представите ему список своих великопостных грибных и рыбных блюд?.. Он развернет пред вами Уложение и гроз­но покажет вам на те статьи, против смягчения которых вы ратовали с горячностью, достойной лучшей цели!..»ѵ~ «Господа, господа, — заговорил начавший уже дремать Па­лен,— Анатолий Федорович, прошу вас, перестаньте спо­рить; прения окончены, это уже личности...» Через не­сколько времени мы разошлись. Пален удержал меня на минуту. «Да, вот видите, любезный Анатолий Федорович, и вы, и Евреинов правы, но вот видите, это.., это невоз­можно... и никто не примет на себя смелости сказать это государю... и во всяком случае не я. Нет, покорнейший слуга, покорнейший слуга!» — сказал он, иронически рас­кланиваясь и разводя руками...

Через два дня я узнал, что Адамов внезапно заболел, ходит в полубреду и чрезвычайной испарине по комнатам и чувствует себя очень слабым. B первый день пасхи, зайдя к его жене, я встретил в дверях хмурого и озабоченного Боткина, а на другой день получил письмо Адамова с просьбою вступить за него в управление департаментом... У него открылась острая Брайтова болезнь — последствие бывшей в детстве скарлатины, и час его смерти наступал неминуемо н неотвратимо... Он пробил для него через три месяца, в далекой Баварии, в шарлатанском заведении пресловутой Wunderfrau *, которая была в страшном него­довании на то, что раздутое водянкою тело блестящего гофмейстера и богача перестало жить прежде, чем покинуло ее гостеприимный и целебный кров...

Совещание министров так и не состоялось. Я не знаю, созывали ли они по принадлежности своих «сведущих лю­дей», в лице попечителей, губернаторов и жандармских штаб-офицеров, но только на мой вопрос: не составить ли краткий журнал нашего совещания, Пален махнул безна­дежно рукою, сказав: «Ах! нет, до того ли теперь!»

И, действительно, отношения к Турции принимали гроз­ный оборот, и 12 апреля была объявлена ей война*. Внут­ренние обстоятельства отошли на задний план, и началась кровавая трагедия, предпринятая будто бы с целью удов­летворить общественное мнение, на которое прежде не обращалось, однако, никакого внимания и выразителями которого теперь являлись полупьяные и свихнувшиеся с пути добровольцы * и проникнутые воинственным азартом газеты, ко взглядам которых в прежние годы и по вопро­сам, близко касавшимся России, правительство, вниматель­ное ныне, оставалось обыкновенно презрительно глухо.

Эта же зима, с декабря 1876 года по апрель 1877 года, ознаменовалась и особою агитациею в пользу употребления телесных наказаний против политических преступников. Мысль о возможности наказывать их розгами бродила еще с 1875 года. При вступлении моем в должность вице-дирек- тора Пален дал мне для прочтения записку, составленную, по его словам, Фришем, тогда еще обер-прокурором сената, об учреждении особых, специальных тюрем для политиче­ских преступников, где предполагалось подвергать мужчин в случаях дисциплинарных нарушений телесному наказа­нию до ста ударов по постановлению особого совета, со­стоявшего при каждой из таких тюрем. Пален, передавая мне эту записку для хранения впредь до востребования, уменьшил число ударов до шестидесяти и зачеркнул слова «мужского пола». Это были, однако, лишь неопределенные и сравнительно робкие попытки ввести телесное наказание для уже приговоренных политических преступников, и притом не за их преступления, а за дисциплинарные на­рушения... Ho в конце 1876 года за эту мысль, освобо­жденную уже от всяких стеснительных условий, взялись совершенно беззастенчивые руки. Летом этого года я встретил вечером у баронессы Раден статс-секретаря князя Д. А. Оболенского, типического барича, слегка будирую­щего правительство, вспоминающего о своих друзъях— Николае Милютине, Черкасском, Соловьеве и т. п. и с большим интересом рассказывающего о кружке великой княгини Елены Павловны, в котором он был, по-видимому, видным и уважаемым членом. При этом он с грустью го­ворил о том неудовольствии, которое возбудил OH в госу­даре, прямодушно раскритиковав годичный отчет министра народного просвещения графа Толстого, переданный на рассмотрение его как члена Государственного совета. B ла­ментациях 1 его на свое положение слышалась тайная по­хоть к какому-либо министерскому портфелю; но в общем он производил впечатление довольно порядочного и очень интересного человека. Мы заболтались до поздней ночи и вышли вместе, продолжая разговор среди наступавшего рассвета. Мне не хотелось спать; разговаривая, мы пошли по Невскому и дошли до дома графини Протасовой, где он жил. Здесь он стал упрашивать меня зайти хоть на ми­нутку, желая мне прочесть что-то, что «вылилось у него из души». Я вошел; заспанные к несколько удивленные лакек подали вино, и он стал читать записку, которая на­чиналась пышным вступлением о мудрости Екатерины Ве­ликой и знании ею людей. Затем, после нескольких кра­сиво округленных, но бессодержательных фраз, делался внезапный переход к политическому движению в России и рекомендовалось подвергать политических преступников вместо уголовного взыскания телесному наказанию без различия пола... Эта мера должна была, по мнению автора, отрезвить молодежь и показать ей, что на нее смотрят как на сборище школьников, но ке серьезных деятелей, а стыд, сопряженный с сечением, должек был удерживать многих от участия в пропаганде. «Что вы скажете?» — спросил он меня, обращая ко мне красивое и довольное лицо типа хищной птицы с крючковатым носом... «Кому назначается эта записка?» — спросил я, приходя в себя от совершенной неожиданности всего,что пришлось выслушать. «Государю! Пусть он услышит голос своего верного слуги. Ho я хочу знать ваше мнёние, я вас так уважаю». — «Вы или шути­те,— отвечал я, — или совершенно не понимаете нашей мо­лодежи, попавшей на революционную дорогу, если думаете испугать и остановить ее розгами. Опозорив правитель­ство, возмутив против него массу порядочных людей, вы все-таки не достигнете цели. Политические преступники бу­дут свивать себе мученические венцы из розог, будут ука­зывать на свои истязания как на лучшее оправдание своей ненависти к правительству и не только не станут скрывать своего сечения, но найдутся и такие, которые будут atitre destime[31], вымышлять даже, что их секли. Вы вызовете яростное ожесточение в молодежи и глубокое негодование в людях, чуждых революционным тенденциям. Какой отец простит вам сечение своей взрослой дочери? Какой «сече­ный» сочтет возможным стать впоследствии другом поряд­ка, каким он легко и без позорного забвения своего униже­ния может стать даже после годов каторги? Наказывайте подданного, когда он нарушает положительный закон, но не убивайте чувства собственного достоинства в человеке! И можно ли советовать такую меру государю, отменившему телесное наказание?! Нет, князь, вы выбрали плохое сред­ство снять с себя неудовольствие государя...» Оболенский очень сконфузился, стал защищаться, доказывать, что это лишь проект, что ничего определенного он сам не решил, что мое мнение ему очень важно и т. д. [32].

Уже взошло солнце, когда я вышел от этого милого господина, который, как оказалось, сумел, сверх Государ­ственного совета, забраться на теплое местечко председа­теля совета учетного и ссудного банка с 25 000 рублей жалованья «за представительство» и, готовя розгн для де­вушек, которых полуголодное неразумение толкало на чте­ние и распространение запрещенных книжек, в то же время объяснял, что его дочъ, выходя замуж, будет иметь всего лишь 25000 [рублей] дохода, восклицая C отчаянием: mais c*est presque Ia misere! [33].

Вылившаяся из души Оболенского мысль потекла по петербургским салонам и кабинетам quasi[34] государственных людей, принимая в себя сочувственные ручейкн. Чаще и чаще стали заговаривать о необходимости отнять у полити­ческих преступников право считать себя действительными преступниками, опасными для государства, а поставить их в положение провинившихся школьников, заслуживающих и школьных мер исправления: карцера и розги... Даже прекрасные уста наших великосветских дам не брезгали этим предметом... «Да, скажите, — говорила мне изящ­ная и по-своему добрая графиня K., — скажите, почему же нельзя сечь девушек, если они занимаются пропагандой? Я этого не понимаю!» — «Если вы, милая, образованная женщина и мать семейства, мать подрастающих дочерей, не понимаете, почему нельзя сечь взрослых девушек, и спрашиваете это у меня, у мужчины, то я не могу вам это­го объяснить... Представьте себе лишь, что вашу бы дочь, лет восемнадцати, высекли...» — «О!—отвечала мне моя собеседница с выражением презрительной гордыни, — мои дочери в пропаганду не пойдут!»

Вскоре явилнсь у князя Оболенского и конкуренты от­носительно предложения спасительного сечения. Особенно между ними выдвигался председатель с.-петербургского окружного суда Лопухин, родственник Оболенского, чело­век несведущий и безнравственный, «хищник последней формации», о котором еще будет речь впереди. Он тоже носился с какой-то запискою, читал ее даже некоторым со­служивцам свонм по суду и поднес ее графу Палену* B ней проект сечения был разработан по пунктам, и, по­мнится, оно должно было производиться без различия пола секомых «чрез полицейских служителей». Пален тоже начинал под влиянием всего этого что-то прорицать отно­сительно сечення и на мои возражения, приведенные выше, ответствовал обыкновенно, что «это все теории»...

Я удержал у себя прилагаемый к этой рукописи рапорт прокурора полтавского суда «об открытии лиц, принадле­жащих к революционным партиям», на котором рукою

Палена положена следующая резолюция: «Необходимо ис* ходатайствовать закон, на основании которого училищному начальству предоставляется право подвергать телесному наказанию всякого студента или ученика, занимающегося пропагандою».

Начавшаяся война положила предел этим проектам. Ho они образовали свой осадок, всплывший в свое время на поверхность... K эпохе этих сладких мечтаний о розге от­носится очень характеристичный случай, рассказанный мне Верою Аггеевною Абаза. Оболенский опоздал на обед у члена Государственного совета К. К. Грота, где был и один из вреднейших людей царствования Александра II, тормозивший всю законодательную деятельность, хитрый и умный российский Полоний — князь Сергей Николаевич Урусов, председатель департамента законов и начальник II Отделения. Извиняясь, Оболенский объяснил свой позд­ний приезд пребыванием в суде, на процессе «50-ти», при­чем сказал: «Ну, вот, на что это похоже? Девчонке какой- то, обвиняемой в пропаганде, председатель говорит: «При­знаете ли вы себя виновною? Что вы можете сказать по поводу показания этого свидетеля?» и т. д. A та рисуется и красуется!.. Эх, думал я.., разложил бы я тебя, да всы­пал бы тебе сто штук горячих, так ты бы иначе заговорила, матушка! Вся дурь прошла бы! Право! Поверьте, вышла бы из нее добрая мать семейства, хорошиц человек за себя замуж взял бы!» Bce потупились и молчали... «Извините меня, ваше сиятельство, князь Д. A., — прервал молчание Урусов, низко, по обыкновению, кланяясь, — извините меня! Я на сеченой не женюсъІ»

Утром 13 июля 1877 г. я был в Петергофе, где нака­нуне обедал с И. И. Шамшиным у Сольского, а затем но­чевал у моего старого товарища Пассовера. Я собирался уехать на десятичасовом пароходе, но в Нижнем саду было так заманчиво хорошо, Пассовер был в таком ударе, его замечательный ум так играл и блистал, а день был вос­кресный, что я решился остаться до часа... Когда я вер­нулся домой, в здание министерства юстиции, мне сказали, что у мекя два раза был Трепов, поджидал довольно по­долгу и, наконец, уехал, оставив записку: «Жду вас, ежели возможно, сегодня в пять часов откушать ко мне». Вслед затем пришел Фукс, несколько расстроенный, и рассказал мне, что Трепову не поклонился в доме предварительного заключения Боголюбов и был за то по приказанию Tpe-

пова высечен, что произвело чрезвычайный переполох в доме и крайнее возбуждение среди арестантов *. To же под­твердил приехавший вслед за Фуксом товарищ прокурора Платонов, заведовавший арестантскими помещениями. Он рассказал все подробности. Оказалось, что Трепов, при­ехав часов в десять утра по какому-то поводу в дом пред­варительного заключения, встретил на дворе гуляющими Боголюбова и арестанта Кадьяна. Они поклонились градо­начальнику; Боголюбов объяснялся с ним; но когда, об­ходя двор вторично, они снова поровнялись с ним, Бого­любов не снял шапки. Чем-то взбешенный еще до этого, Трепов подскочил к нему и с криком: «Шапку долой!» — сбил ее у него с головы. Боголюбов оторопел, но арестан­ты, почти все политические, смотревшие на Трепова из окон, влезая для этого на клозеты, подняли крик, стали протестовать. Тогда рассвирепевший Трепов приказал вы­сечь Боголюбова и уехал из дома предварительного заклю­чения. Сечение было произведено не тотчас, а по проше­ствии двух часов, причем о приготовлениях к нему было оглашено по всему дому. Когда оно свершилось под руко­водством полицеймейстера Дворжицкого, то нервное возбу­ждение арестантов, и преимущественно женщин, дошло до крайнего предела. Они впадали в истерику, в столбняк, бросались в бессознательном состоянии на окна и т. д. Внутреннее состояние дома предварительного заключения представляло, по словам Платонова, ужасающую картину. Требовалась помощь врача, можно было ожидать покуше­ний на самоубийства и вместе с тем каких-либо коллектив­ных беспорядков со стороны арестантов. Боголюбов, вы­несший наказание безмолвно, был немедленно переведен в Литовский замок. Прокуратура, как видно было из расска­зов Фукса и Платонова, ограничилась слабыми и недей­ствительными протестами и, по-видимому, потеряла го­лову...

Bce эти известия произвели на меня подавляющее впе­чатление. Я живо представлял себе этот отвратительный дом предварительного заключения, с его душными, лишен­ными света камерами, в которых уже четыре года томились до двухсот человек политических арестантов, преимущест­венно по жихаревскому делу. Тоска одиночества сделала их изобретательными: они перестукивались и разговарива­ли в отверстия ватерклозетных ящиков, задыхаясь от испа­рений, чтобы иметь хоть какую-нибудь возможность

сказать н услышать живое слово. Годы заключения сдела­ли свое дело и разрушительно подействовали на организм большинства из них. Одиночество, неизвестность, томи­тельность ожидання, четыре года почти без света и дви­жения (в первый год существования дома прогулки были организованы так, что на каждого заключенного приходи­лось не более десяти минут в месяц!), подавленные страсти в самый разгар их пробуждения — все это, сопутствуемое цингою, доводило арестантов до величайшего нервного раздражения и душевного возбуждения. Недаром с начала жихаревского политического дела в одиночных камерах русских тюрем насчитывалось 68 человека умерших, ли­шивших себя жизни или сошедших с ума политических арестантов *. И тут-то, среди такого болезненно чувстви­тельного, нервно расстроенного населения, разыгралась отвратительная сцена насилия, ничем не оправдываемого и безусловно воспрещаемого законом. Еще за месяц до этого сенат разъяснил категорически, что телесному нака­занию за дисциплинарные нарушения приговоренные к ка­торге подлежат лишь по прибытии на место отбытия нака­зания или в пути, при следовании этапным порядком. При­говор же о Боголюбове еще не вошел в законную силу, ибо еще не был получен особым присутствием указ об оставлении его кассационной жалобы без последствий. Я пережил в этот печальный день тяжкие минуты, пере­чувствовал те ощущения отчаяния и бессильного негодо­вания, которые должны были овладеть невольными свиде­телями истязания Боголюбова при виде грубого надруга­тельства силы и власти над беззащитным человеком, который, притом, будучи студентом, конечно, далеко уже ушел от взгляда «отчего и не посечь мужика»... Я ясно сознавал, что все это вызовет бесконечное ожесточение в молодежи, что сечение Боголюбова будет эксплуатировать­ся различными агитаторами в их целях с необыкновенным успехом и что в политических процессах с 13 июля начи­нает выступать на сцену новый ингредиент: между судом и политическими преступниками резко вторгается грубая рука административного произвола.

Глубоко огорченный всем этим, я пошел к Палену, ко­торого застал в беседе с одннм хитроумным Улиссом пра- воведческого мира — Г олубевьш. «Какая тяжедая но­вость!»— сказал я ему. — «Да! И кто мог этого ожидать так скоро, — отвечал Пален„ — как жаль, что все это слу* чилось! Я очень, очень огорчен». — «Я не только огорчен, я просто возмущен, граф, и уверяю вас, что эта отврати­тельная расправа будет иметь самые тягостные последст­вия».— «Какая расправа? O чем вы говорите?» — изум­ленно спросил меня Пален. — «О происшествии в доме предварительного заключения». — «Ах, помилуйте, я со­всем о другом! Наш достойнейший Владимир Степанович Адамов умер! Вот телеграмма его жены; какое несча­стье!»— «Ну, это несчастье еще не большое и легко попра­вимое, но то, что произошло в доме предварительного за­ключения, действительно несчастье! — сказал я. — Разве вы не знаете, граф, что там наделал Трепов?» Пален вспыхнул и запальчиво сказал мне: «Знаю и нахожу, что он поступил очень хорошо; он был у меня, советовался, и я ему разрешил высечь Боголюбова... надо этих мошенни­ков такІ» — и он сделал энергический жест рукою... Хит­роумный Улисс поспешил удалиться от щекотливого раз­говора, в котором, пожалуй, пришлось бы высказать свое мнение... «Ho, знаете ли, граф, что там теперь происхо* дит?» И я рассказал ему все, что передал мне Платонов* «Ах! — продолжал горячиться Пален, размахивая сига­рой,— ну, что же из этого? Надо послать пожарную трубу и обливать этих б... холодною водою, а если беспорядки будут продолжаться, то по всей этой дряни надо стрелять! Надо положить конец всему этому.., я не могу этого более терпеть, они мне надоели, эти мошенники!» — «Это не ко­нец, а начало, — сказал я ему, теряя самообладание, — вьі не знаете этих людей, вы их вовсе не понимаете, и вы раз­решили вещь совершенно противозаконную, которая будет, иметь ужасные последствия; этот день не забудется аре­стантами дома предварительного заключения; c’est plus qu’un crime, c’est une faute l, это не только ничем не оправ­дываемое насилие, это — политическая ошибка...» — «Ах! оставьте меня в покое, — вышел Пален из себя, — какое вам дело до этого? Это не касается департамента мини­стерства юстиции; позвольте мне действовать, как я хочу, и не подвергаться вашей критике; когда вы будете мини­стром, действуйте, как знаете, а теперь министр — я и в советах не нуждаюсь...» — «Вы говорили мне не то, граф, когда настаивали на моем переходе в министерство юстиции из прокуратуры, и роль, которую вы мне предлагали, не была ролью пассивного свидетеля мер, против которых нельзя не возражать». — «Ах! вы так смотрите на вашу службу...» — пробормотал Пален. Наступило тяжелое мол­чание... Я передал ему некоторые спешные бумаги и вышел, взволнованный и возмущенный тупым озлоблением этого человека, который мнил себя руководителем правосудия и ухмылялся с видимым удовольствием, когда узнал, что по- польски он титулуется «minister sprawiedliwoscy» [35].

Целый день провел я в чрезвычайном удручении, н мысль выйти в отставку соблазняла меня не раз. Ho что было бы этим достигнуто? Co смертью благородного, твердого и умелого товарища министра Эссена в мини­стерстве юстиции не было никого, кто составлял хотя бы некоторый противовес Палену в его сумасбродных выход­ках и мнениях. Преемник Эссена — Фриш ставил своею за­дачею лишь приискивать и придавать законную форму этим мнениям, упорно уклоняясь от всяких разногласий со своим патроном. Bce остальное по своему положению не могло иметь влияния, и хотя законодательным отделением н управлял вполне честный и добрый человек Андрей Але­ксандрович Бенкендорф, но я не имел уверенности, чтопро- веду его в вице-директора на свое место. Уйти теперь — значило разнуздать совершенно прокуроров палат относи­тельно применения закона 19 мая и оставить массу вопро­сов первостепенной важности на жертву бездушной канце­лярской формалистики, представители которой стали бы праздновать победу. Я решился ждать, пока хватит тер­пения...

Три дня я не ходил с бумагами к Палену, посылая их ему при кратких записках. Он возвращал мне их довольно медленно, но с согласием на мои предложения. Секретарь министерства передавал мне, что министр после столкно­вения со мною был тоже расстроен, на другой день ска­зался нездоровым и вообще был очень не в духе... Когда мы увиделись и вели объяснения на чисто формальной почве,онсказалмне:«Япрошу вас продолжать исправлять должность директора.., я хочу остановиться с назначением преемника Адамову», давая тем понять, что он признает невозможным назначение меня директором, несмотря на мое несомненное на то право. Меня это только порадовало, избавляя от неприятных объяснений при отказе от долж­ности, которая приковывала бы меня надолго к ненавист­ному департаменту. Ho в самом департаменте то, что я не был назначен директором, произвело большую сенсацию, и вокруг меня началось то неуловимое чиновничье «играй назад», которое испытывал всякий бюрократ, впавший в немилость. Вообще с рокового дня 13 июля давно уже на­тянутые отношения между мною и Паленом обострились окончательно. Он только терпел меня, тяготясь мною и, видимо, все более и более склоняясь на сторону нелюбимых им когда-то правоведов, с их покладистым миросозерцанием и исполнительностью. Еще в мае того же года, ввиду пред­стоящего увеличения состава кассационных департаментов, он предлагал мне место прокурора харьковской палаты. He желая принимать эту искаженную законом 19 мая долж­ность и покидать мою скромную кафедру в Училище пра­воведения, я отказался, но заявил, что с удовольствием принял бы место председателя с.-петербургского окружного суда. Теперь и я, и, по-видимому, он нетерпеливо ждали скорейшего окончания реформы в сенате, которая избавила бы его от моего, как он говорил, «постоянного противодей­ствия», а мне раскрыла бы снова потерянный рай любимой судебной деятельности...

14 июля днем ко мне приехал Трепов узнать, отчего я не хотел у него обедать накануне. Я откровенно сказал ему, что был и возмущен н расстроен его действиями в доме предварительного заключения, и горячо объяснил ему всю их незаконность и жестокость не только относительно Боголюбова, но и относительно всех содержащихся в доме предварительного заключения, измученных нравственно и физически долгим и томительным содержанием, которое и сам он не раз признавал таковым, собираясь даже жало­ваться государю на переполнение тюрем политическими арестантами. Tрепов не стал защищаться, но принялся уве­рять меня, что он сам сомневался в законности своих дей­ствий, и поэтому не тотчас велел высечь Боголюбова, ко­торый ему будто бы нагрубил, а поехал посоветоваться к управляющему министерством внутренних дел князю Лобанову-Ростовскому, но не застал его дома. От Лоба­нова Ьн отправился к начальнику III Отделения Шульцу, который, лукаво умывая руки, объявил ему, что это — во­прос юридический, и направил его к графу Палену. До по­сещения Палена он заходил ко мне, ждал меня, чтобы по­советоваться, как со старым прокурором, и, не дождавшись, нашел в Палене человека, принявшего его решение вы­сечь Боголюбова с восторгом, как проявление энергиче­ской власти, и сказавшего ему, что он не только не счи­тает это неправильным, но разрешает ему это как министр юстиции... Несколько смущенный этою не совсем ожидан- ною поддержкою Палена, и, быть может, желая услышать совершенно противоположное, чтобы с честью выйти на законном основании из ложного положения, он, Трепов, снова зашел ко мне, но меня не было... Медлить долее было неудобно, надо было выполнить то, что он пообещал в доме предварительного заключения, и полицеймейстеру Дворжицкому было поручено «распорядиться». «Клянусь вам, Анатолий Федорович, — сказал Трепов, вскакивая с кресла и крестясь на образ, — клянусь вам вот этим, что, если бы Пален сказал мне половину того, что говорите вы теперь, я бы призадумался, я бы приостановился, я бы иначе взыскал с Боголюбова... Ho, помилуйте, когда ми­нистр юстиции не только советует, но почти просит, могу ли я сомневаться? Я — солдат, я — человек неученый, юри­дических тонкостей не понимаю! Эх, зачем вас^ вчера не было?! Ну, да ничего, — прибавил он затем, — теперь там уже все спокойно, а им на будущее время острастка... Бо­голюбова я перевел в Литовский замок. Он здоров и спо­коен. Я ничего против него не имею, но нужен был при­мер. Я ему послал чаю и сахару. A в доме предваритель­ного заключения теперь все успокоились. И когда это окончится, это проклятое жихаревское дело?! Да, трудное наше положение. Я так и государю скажу, когда он при­едет... Я ведь — солдат, я юридических тонкостей не пони­маю. Я спрашивал совета у министра юстиции. Он разре­шил! Если что неправильно — это его вина. Вы ведь знаете: когда мне объяснят, что «закон гласит», я всегда послушаюсь, так вы на меня не сердитесь!.. Ведь мое по­ложение трудное, надо столицу охранять... они все на вой­не*, а я тут сиди да соблюдай порядок, когда все распу­щено! И зачем они эту войну затеяли?» и т. д. И Трепов удалился, по-видимому, тоже чувствуя себя не по себе... Я не знаю, пил ли Боголюбов треповский чай и действи­тельно ли он — студент университета — чувствовал себя хорошо после треповских розог, но достоверно то, что че­рез два года он умер в госпитале центральной тюрьмы в Ново-Белгороде, в состоянии мрачного помешатёльства.

История в доме предварительного заключения не оста-

лась безгласной. B «Новом времени», в № 502, она была рассказана довольно подробно и перепечатана в других газетах. Ho в это время она прошла довольно незаметно. Только что произошли две несчастные «Плевны», и обще­ство, устремив жадные и испуганные взоры за Дунай, мало интересовалось своимн внутренними делами. Иное значение, как оказалось впоследствии, имела эта история в среде революционной партии. He с процесса Засулич, как думали близорукие и тупоумные политики, а с сечения Боголюбова надо считать начало возникновения террори- стической доктрины среди нашей «нелегальной» молодежй. C этого момента идея «борьбы» затемняется идеею «мще­ния», и оскорбляемая уже не одним произволом, но дове­денная до отчаяния прямым и грубым насилием, эта мо­лодежь пишет на своем знамени «око за око...» *. Видимое спокойствие, водворившееся в доме предварительного за­ключения после 13 нюля, было, как оказалось впослед­ствии, лншь покрывалом для самых возмутительных наси­лий со стороны рассвирепевшего местного начальства. 19 июля я получил от E. А. Гернгросс — доброй н состра­дательной женщины — письмо на ее имя от старушки Вол­ховской, матери политического арестанта. Письмо это было напнсано «слезами и кровью».

«Простите великодушно смелость, — писала она, — что, не имея чести знать вас лнчно, но только слыша о вас по­стоянно, как о человеке, во всякое время готовом прийти на помощь ближнего; смелость эту дало мне отчаяние, пере­полняющее мою скорбную душу. Вчера я имела свидание с сыном, находящимся в доме предварительного заключе­ния, и нашла его в ужасном положении как физически, так и нравственно. Его, человека измученного трехлетним одиночным заключением, человека больного, с окончатель­но расстроенными нервами, страдавшего всю зиму неврал­гией, оглохшего совершенно, его били городовые! Били по голове, по лицу, били так, как только может бить здоро­вый, но бессмысленный, дикий человек в угоду и по приказу своего начальника, — человека, отданного их произволу, беззащитного н больного узника. Потом они втолкнули его в какой-то темный карцер, где он пролежал обеспамя­тевший до тех пор, пока кому-то, из сострадания или страха, чтобы он там не умер, угодно было освободить его. Bce эти побои производились городовыми в присутствии полицейского офицера, состоящего помощником начальника тюрьмы, и когда мой сын обратился к нему с вопросом, за что и почему его так жестоко оскорбляют, и просил его обратить внимание на то, что он никакого сопротивления не делает, что готов идти добровольно, куда желают, тот только махнул рукой, и они продолжали свое жестокое, бесчеловечное дело до тех пор, пока его не заперли в кар­цер. Каково его нравственное состояние, я не берусь, да и не сумею описать вам. Состояние же моей истерзанной души вы, как мать, как женщина с сердцем, вы поймете легко и простите, что я обращаюсь к вам, прошу вас, умо­ляю вас всем, что для вас свято и дорого, научите меня, куда и к кому мне прибегнуть, у кого искать защиты от такого насилия, насилия страшного, потому что оно совер­шается людьми, стоящими высоко и до сего дня стоявшими и во мнении всего общества так же высоко. Молчать я не могу, видя, как хладнокровно точат нашу кровь! Я пойду всюду, куда бы вы мне нн указали! Прежде я, да и все мы надеялись, что дети наши окружены людьми, что началь­ство— людн развитые и образованные, но вот те, которые поставлены выше других, выше многих, не постыдились поднять руку на безоружных, связанных по рукам и ногам людей, не задумались втоптать в грязь человеческое досто­инство! Где же гарантия? Нам говорят, что осужденный не есть человек, он — ничто; но ведь мой сын еще не осу­жден, он еще может быть [и] оправдан! Ho мне кажется, что для человека и осужденный все остается человеком, хотя он н лишен гражданских прав. A мы удивляемся тур­кам. Чем же мы счастливее тех несчастных, на помощь которым так охотно идет наш народ, идем мы все и во главе народа вся царская семья? И в то же время наших детей в отечественных тюрьмах замучивают пытками, за­бивают посредством наемных людей, сажают в нетопленые карцеры без окон, без воздуха и дают глотками воду, да и то изредка! Разве это не жуткая пытка? Много бы еще сказала я вам, но сил душевных недостает мне вспоминать все эти ужасы. Скажите, такими ли способами успокаивают молодые, горячие головы? C истинным почтением и пол­ным уважением к вам, ваше превосходительство, остаюсь Екатерина Волховская. 17 июля 1877 г.»

Письмо говорило само за себя, и я послал его Плато­нову, прося разъяснить мне, ввиду его сообщений, что в доме предварительного заключения все успокоилось и во­шло в свою колею. «Письмо г-жи Волховской, — отвечал он мне, — содержит в себе, к нашему величайшему стыду, сущую правду». Далее в письме указывалось, что смотри­тель даже на требование его, Платонова, не хотел освобо­дить Волховского из карцера и что вообще факт с ним — лишь один из многих в том же роде, о которых будет ска­зано в особом представлении по начальству. 29 июля вслед­ствие этого представления к Палену поступил рапорт Фукса, где содержались указания на самые вопиющие зло­употребления и прямые злодейства начальства дома пред­варительного заключения. Оказалось, что ободренное сече­нием Боголюбова, оно устроило повальную расправу с по­литическими арестантами. Их сажали огулом в карцер, не обращая внимания на правого и виноватого в произведен­ном 13 июля шуме, и держали там по нескольку дней. При этом многих из них били, били жестоко и с разными ухи­щрениями, надевая, например, на голову мешки, чтобы заглушить крик. Из карцеров по целым дням не выноси­лись нечистоты, и для наиболее неугодных начальству аре­стантов был даже устроен особый тесный и темный кар­цер, рядом с паровою топкою, нагревающею все здание, вследствие чего температура в карцере становилась при от­сутствии всякой вентиляции невыносимою. Посаженным в этот карцер не ставили воды, а изредка лишь давали «отпивать». Товарищ прокурора, посетивший эти карцеры, дважды впадал в дурноту от удушающего воздуха и смра­да «параши» и продуктов разложения, в которых завелись черви. Фукс взывал о вмешательстве Палена, ссылаясь на то, что начальство дома предварительного заключения не слушается прокуратуры, а жалобы на него градоначальнику и в комитет для высшего заведования домом остаются без последствий *. И, действительно, председатель этого коми­тета князь Лобанов-Ростовский, недовольный назначением в комитет своего личного врага — Трепова, не собирал чле­нов в заседания, и сообщения прокурора палаты клались вследствие этого под сукно. Пален, очевидно, сознавая, что он связал себя данным ТреповуразрешениемсечьБоголю- бова, ограничился лишь препровождением рапорта Фукса градоначальнику по 1085 статье, а тот ограничился лишь сменою смотрителя Курнеева с зачислением в штат полиции.

Я прилагаю к настоящей записке в копии рапорт Фук­са L Быть может, этот документ когда-нибудь в руках

спокойного историка внутренних политических смут, кото­рые так взволновали нашу жизнь за последние годы, по­служит ценным указанием на то, где надо искать начало тому жестокосердному отчаянию, которого мы были затем свидетелями. «Кто сеет ветер — пожнет бурю», гласит св. пи­сание, и этот рапорт, при всей своей официальной сухости, наглядно рисует нам, как и когда сеялся тот ветер, из кото­рого выросла кровавая буря последующих лет...