В плену фантазий и фальсификаций

РАССКАЗЫВАТЬ об этом – о том, что так легко пленило меня уже на первом курсе юридического института и стало наваждением на долгие годы, – мне горько и стыдно. И страшно. Горько и стыдно за то, что так просто поддался соблазнительному искушению, а потом немалое число лет, и – увы – небезуспешно, пусть и с какими-то корректи-

13

Уроки.

вами, демократическими потугами, проповедовал ленинско-сталинские юридические постулаты, фантазии и фальсификации, вовсю играл в фальшивые околонаучные игры. А страшно потому, что во всей этой легкости, снизошедшей на всех нас, учившихся в советском юридическом вузе, было что-то неотвратимое, жестокое, бесчеловечное. Что ж, и это хотя и горький, но опыт. Первые уроки. И быть может, не будь этих по большому счету зря потраченных лет, впустую истраченной энергии, труднее шло бы постижение права (любая основательная истина должна быть выстрадана). Главное же – как ни крути – в то время шло служение не некой, как представлялось, науке, а безжалостному неправедному тираническому режиму – сталинской диктатуре. За это нам, юристам той поры, еще долго придется держать ответ. И, наверное, не столько перед своими согражданами

и перед Историей, сколько перед своей совестью.

Но рассказать обо всем этом надо. Хотя бы для того, чтобы попытаться понять тогдашнюю эпоху во всей ее неординарности, противоречивости, искусительной коварности, бесчеловечности. И значит – для нашей настороженности, если угодно – бдительности, для того, чтобы все мы начали постигать самое трудное мужество. Мужество устоять, не поддаться силе, соблазнам и искушениям, исходящим от самых страшных демонов нашей жизни – власти и идолопоклонства.

ДЛЯ МЕНЯ втягивание в официальную юриспруденцию того времени началось вот с чего.

На первом курсе учебную дисциплину по теории государства и права преподавал профессор Розмарин – поляк-эмигрант, высокий, изящный, рассказывающий с кафедры хорошим русским языком с приятным польским акцентом о «гениальном учении товарища Сталина о государстве» и, понятно, о «великом Ленине». И как-то он прочитал в своей возвышенной, очаровывающей нас тональности выдержку из какой-то ленинской статьи, где, в свою очередь, делалась ссылка на революционера-публициста конца XIX века Фердинанда Лассаля, который, отмежевывая друг от друга «формальную конституцию» и «фактическую конституцию», признавал в качестве второй (фактической конституции данной страны) реальное соотношение в ней классовых сил.

Внезапно меня осенило, что брошюра Ф. Лассаля – вот удача! – есть в отцовской библиотеке. Я нашел ее и затем по какому-то внутреннему зову или наитию быстро, в два-три дня написал сочинение о сущности конституции (сейчас мне подумалось – вот ведь в какое

14

Глава первая. Первые уроки

давнее время судьба столкнула меня с конституционной тематикой!). Передал я это сочинение нашему профессору и спустя некоторое время был отмечен мэтром, прочитавшим с кафедры в своей характерной возвышенной тональности небольшой отрывок из моего опуса.

Но как раз это – легкость подобного сочинительства и скорое поощрение за него – и оказалось для меня, как я вижу теперь, великим несчастьем. Оно, в странном сочетании со всем другим (действительно относящимся к науке, об этом – дальше) в довольно большой степени определило немаловажные стороны дальнейшей работы на научной стезе. И пусть в последующем, особенно в связи с моей нарастающей увлеченностью специально-юридической проблематикой, такой ориентировки на марксистских классиков становилось все меньше и меньше. Пусть все это в немалой степени превратилось в цитатный камуфляж, стало данью марксистско-идеологической обязаловки. Тем не менее, что ни говори, марксистско-ленинский антураж долгое-долгое время, вплоть до конца 1980-х годов, когда я был уже увенчан профессорскими и академическими званиями, сопровождал меня.

1.