Как рассказать Правду?

В 1738 г., читая одну из летописных рукописей (как выяснилось позднее, Ака-

демический список Новгородской первой летописи младшего извода), В.Н.  Та-

тищев натолкнулся в ней на фрагмент, в котором опознал древнейший законода-тельный памятник Руси.

Впрочем, вполне научного издания текстов Правды пришлось ждать более столетия. Несмотря на исследование Н.В. Калачёва 1846 г., только частично придерживавшегося подобной классификации,2 разделение Правды на три ре-дакции стало каноническим, окончательно окаменев к концу XIX в. благодаря влиятельным трудам В.И. Сергеевича, а также его публикации текста. Хотя в ХХ в. были предложены гораздо более изощрённые классификации списков (С.В. Юшковым, М.Н. Тихомировым и сотрудниками Б.Д. Грекова), учитываю-щие реальную передачу текста, разделение всех списков Правды на три группы

1 О татищевских списках Правды и о работе Татищева над памятником см.: Гейерманс Г.Л.

Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 7. История Российская. Окончание. М., 1996, 38–45.

2 См.: Калачёв Н.В. Предварительные юридические сведения для полного объяснения Русской Правды. СПб., 1846. И в более позднем издании текстов Правды Н. Калачёв избегал подобной терминологии, предпочитая говорить о списках и фамилиях, а не редакциях, но фактически издавал текст Краткой, два текста Пространной и Сокращённую редакции, что можно было принять за хронологическую последовательность возникновения текстов (см.: Калачёв Н. Текст Русской правды на основании четырёх списков разных редакций. Изд. 4-е. СПб., 1889).

осталось фундаментальным способом различения её текста, что и отражено в большинстве опытов издания памятника.3 При том, что в трёхтомном акаде-мическом издании Правды руской (1940–1963 гг.) под редакцией Б.Д. Грекова, наиболее исчерпывающе отражавшем рукописный материал, был принят иной подход (при котором Сокращённая правда рассматривалась только как довольно поздний и производный вариант одного из видов Пространной версии), практи-чески все публикации текста, включая наиболее употребимые – М.Н. Тихомиро-ва и А.А. Зимина – придерживались устоявшейся схемы.

Эта классификация, таким образом, историческая, не текстуальная. «Редак-ции» были выделены не исходя из присущих текстам черт или особенностей передачи, но руководствуясь общими представлениями о том, как текст Правды должен был развиваться исторически – три редакции представляют собой три последовательные стадии древнего законодательства.

Устойчивый успех среди исследователей «трёхчастной» классификации обеспечило, вероятно, её соответствие ожидаемому порядку вещей в мире. По-лагают (справедливо), что все общественные феномены развиваются от просто-го к более сложному и полагают же (ошибочно), что сохранившиеся тексты, документирующие эту эволюцию, непременно склонны развиваться от кратких к более пространным. Поскольку Русь двигалась от меньшего объёма права к большему объёму, существующие списки Правды должны отражать эту эволю-цию. Чтобы создать впечатление ещё более плавного, но постоянного движения,

Краткую правду (далее – КрП) разделили на Древнейшую правду (изданную Ярославом в 1016 г., первые восемнадцать статей) и Правду Ярославичей, издан-ную совместно Изяславом, Святославом и Всеволодом после смерти отца в 1054 г. Полагают, что после 1113 г. внук Ярослава – Владимир Мономах расширил КрП и дополнил её (уже от своего имени) рядом новых статей. Таким образом, возникло ядро ПрП. Ещё позже (в 1140-х и 1170-х гг.) ПрП была расширена.4 Таким образом, с социологической точки зрения текст Правды подчиняется ин-туитивно ожидаемой закономерности – он «нарастает» от более кратких к более пространным версиям.

Весьма удачно это убеждение сформулировал Саймон Франклин:

3 Историю ранних опытов изучения Правды см.: Daniel H. Kaiser, The Growth of the Law in Medieval

Russia (Princeton, 1980), 29–33.

4 См., например: Richard Hellie, “Foreword: Russian Law from Oleg to Peter the Great,” The Laws of Rus’ – Tenth to Fifteenth Centuries, trans.

10 Краткая редакция Правды Русской: происхождение текста

Последовательные редакции Руской правды демонстрируют расширение в те-чение XI и XII вв. сферы общественных деяний, ассоциируемых с княжеским письменным законодательством. КрП, начиная с общих положений уголовных преступлений, личного оскорбления и кражи, переходит к более конкретным рас-ценкам штрафов в индивидуальных случаях: штрафов за убийство княжеского конюха, тиуна, смерда или холопа; штрафов за кражу ладьи, голубя, пса, козы, сена. […] ПрП частично уточняет наказания за аналогичные проступки (подраз-деляя, например, различные виды увечий, полученных в драке), но также вводит дополнительные наказания за имущественные и общественные проступки. […] Таким образом, разрастаясь, постановления также расширяют социальную и экономическую сферу своего применения.5

Как древнейший памятник восточнославянского законодательства, КрП черпает дополнительное обоснование в том, как её история нарративизирует-ся в научных трудах при помощи соединения в единый непрерывный рассказ фрагментов различных летописных версий княжеского законодательства (чаще всего, Новгородской первой и Софийской первой летописей). Можно прочитать,

например, что первую законодательную грамоту Ярослав издал для новгородцев в 1015/1016 гг. после известного мятежа в городе; затем, в 1019 г., по окончании гражданской войны, он преобразовал свою Правду в «основу письменного пра-ва для Киевского государства». В 1036 г. (став единоличным правителем) Яро­ слав издаёт дополнительные законы, вероятно, имитируя византийский образец императора-законодателя. Остаток КрП был издан в 1068/1072 гг. сыновьями Ярослава после знаменитого восстания в Киеве и борьбы за отцовское наследс-тво. Под влиянием киевского восстания 1113 г. Владимир Мономах последовал традиции, уточнив, переработав и дополнив текст Правды.6 Отождествляя фраг-менты КрП с известными из летописей случаями «издания» законов и также – с крупнейшими социальными конфликтами эпохи, исследователи снабжают КрП своего рода биографией, которая уже и сама по себе свидетельствует в пользу реального существования памятника.

Известно, что нарратив обладает объяснительными свойствами. Расска-занная история убедительна не потому, что хорошо рассказана, а потому, что таково свойство нарратива. Рассказ сообщает смысл происшедшему своей це-лостностью и единством. Составить разрозненные события в связный рассказ с

5 Simon Franklin, Writing, Society and Culture in Early Rus, ca. 950–1300 (Cambridge, 2002), 156–157.

6 Предыдущее – краткое изложение истории Правды, представленное Ричардом Хелли (Richard Hellie, “Foreword: Russian Law from Oleg to Peter the Great,” xvii). Важно отметить, что исследователь сплетает в единый рассказ две различные версии, происходящие из летописей

XV  в.: Новгородской первой летописи младшего извода и Софийской первой летописи.

Разумеется, в летописных упоминаниях случаев княжеского законодательства нет откровенной привязки их к социальной истории. Этот сюжет автор почерпнул из литературы советского периода, где любые законодательные инициативы власти рассматривались как вынужденная реакция на классовую борьбу и социальные взрывы. Наилучшее изложение подобных взглядов представляет собой глава Л.В. Черепнина о Правде в коллективной книге: Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965, где каждое новое издание Правды

рассматривается как прямой ответ на народные восстания.

началом, кульминацией и завершением, вероятно, есть фундаментальная черта восприятия истории. Мыслить о прошлом в виде историй естественно для чело-века. Но прошлое само по себе не содержит историй, как не происходит в виде историй настоящее. Истории поэтому привносятся в прошлое исследователем, по своему усмотрению идентифицирующим начала, окончания и сюжеты рас-сказов.7

Легко продемонстрировать, что «биография» КрП – из этого разряда и, по существу, фиктивна. Дело не только в том, что она основывается исключительно на показаниях поздних летописей XV в., что само по себе нехорошо, но допус-кается не слишком строгими правилами дисциплины.

Основная задача «истории» Правды руской – объяснить, как непритязатель-ная грамота, предположительно выданная новгородским воинам в награду за верную службу, превратилась в общегосударственное законодательство киевс-ких князей. Этой задачи рассказ достигает, но «негодными средствами». При-смотримся только к одному аспекту: как биография памятника «документирует-ся» точными датами. Связь законодательства Мономаха с киевским восстанием 1113 г. (довольно правдоподобная8) зиждется исключительно на хронологичес-ком указании ПрП: «по Святополце». Это, разумеется, означает «после 1113 г.», но, строго говоря, в любой момент до 1115 г. (смерти Олега Святославича, чей муж Иванко Чюдинович упомянут среди собравшихся в Берестовом). Ещё ме-нее очевидна связь с восстанием 1068 г. Эту дату также извлекают из указания ПрП: «по Ярославе же пакы», или КрП: «егда ся совокупил Изяслав, Всеволод, Святослав…». Разумеется, съезды князей происходили в каком-то определён-ном году (и почему бы не 1069?). Но дело в том, что указания Правды – не хро-нологические. Их задача – не обозначить время поправок к основному закону, но отметить новый источник права (нового князя, издающего закон).

Остальные даты в «биографии» – летописного происхождения. Здесь тоже не все благополучно. Если дата 1036 г. действительно содержится в Софийской первой летописи,9 то две наиболее важные даты – 1016 и 1019 гг. – представляют

7 В этих утверждениях, разумеется, легко угадывается влияние Хейдена Уайта, различавшего три плана: хаотическое «прошлое», хронологически упорядоченные свидетельства о прошлом («хроника») и нарратив, объединяющий свидетельства в осмысленную целостность, не обязательно тождественную прошлой реальности (см.: Hayden White, Metahistory. The Historical Imagination in Nineteenth Century Europe (Baltimore, 1973), 1–30). Если эти рассуждения кажутся слишком отвлечёнными и лишёнными практического смысла для историка средневековья, см.,

например: Writing Medieval History, ed. Nancy Partner (London; New York, 2005); Narrative and History in the Early Medieval West [Studies in Early Middle Ages, vol. 16], ed. Elisabeth M. Tyler and Ross Balzaretti (Turnhout, 2006); Brian Stock, Listening for the Past. On the Uses of the Past

(Philadelphia, 1990), авторы которых весьма плодотворно применяют идеи наративизма.

8 Это предположение (конечно, по идеологическим мотивам) впервые выдвинул М.Н. Покровский. Самого автора впоследствии развенчали, а идея осталась неразвенчанной.

9 Речь там, впрочем, идёт о какой-то грамоте, по которой новгородцы должны были платить дань

(надо думать, в пользу Киева): «[Ярослав] рекъ: по сѣи грамотѣ дадите дань» (ПСРЛ 15: 127).

12 Краткая редакция Правды Русской: происхождение текста

собой, по существу, одну. Их происхождение текстологическое, не историчес-

кое: Новгородская первая летопись младшего извода (далее – НПЛмл) датирует окончание войны Ярослава со Святополком (и грамоту Ярослава) 1016 г., Со-фийская первая летопись (далее – С1) то же событие датирует 1019 г. Исследова-телей, кроме того, должно было бы смущать то обстоятельство, что под 1016  г. в НПЛ читается текст КрП, а под 1019 г. в С1 – текст ПрП. Вместе это должно, как кажется, намекать, что существует какая-то связь и дат, и текстов с историей новгородского летописания.

В КрП, разумеется, нет ни слова о порядке выплаты Новгородом дани Киеву и, следовательно, отождествить с приведённым свидетельством какой-либо фрагмент КрП невозможно. Если в сообщении Софийской первой летописи и позволительно видеть указание на какую-то реальную грамоту, то, конечно, не КрП. Впрочем, многие исследователи (И.А. Стратонов, С.В. Юшков, А.А. Зимин) полагали, что фрагментом такой грамоты, выданной Ярославом в 1036 г., может быть признана статья КрП-42 (Покон вирный). Исследователи, впрочем, различно толковали, Новгороду или Киеву выдана была такая грамота (обзор мнений см.: Зимин А.А. Правда Русская (гл. 4)). Увы, виры – не дань, но судебные штрафы, и, следовательно, «Покон вирный» никак не может быть частью податной грамоты.