Характеризуя творчество Василия Васильевича Берви, следует отметить, что он был все-таки более социологом и экономистом, нежели правоведом. И более публицистом, нежели ученым.

В небольшой заметке под названием "Мое мировоззрение", приложенной им к своим воспоминаниям, Берви писал: "Чтобы жить, нужно гораздо более ума, чем для того, чтобы говорить; мысли, созданные для жизни, должны быть гораздо вернее, чем мысли, созданные для речи"*(1092).

Как истинный философ Берви придавал огромное значение в эволюции общественных институтов идеям. "Во всяком обществе, - писал он, - господствующий политический и социальный порядок есть и может быть только результатом известных чувств, идей и мировоззрений, укоренившихся в народе в течение веков"*(1093). По мнению Берви, чувства и идеи являются фактором, определяющим существо политических форм. "История убеждает нас, - отмечал он, - что политические чувства и идеи постоянно распространяются по соседству и влекут за собою такое же распространение политических форм"*(1094).

Берви видел в идеях фактор, обеспечивающий устойчивость и долговечность государств. По его словам, "стать во главе цивилизации и вести за собой человечество может только тот народ, который разовьет в своей душе более совершенные чувства и создаст более совершенные мировоззрения. Великие империи без идей, подобные державам, созданным Чингисханом, Тамерланом и Киром, исчезали без следа и оставляли за собой лишь самую незавидную репутацию"*(1095).

При этом Берви считал, что русское общество должно выработать свои собственные идеи и не должно заимствовать идеи из других, чуждых ему обществ. Он негативно оценивал роль в русской истории высших, образованных классов России, которым "не хватило ни той проницательности, ни той силы нравственного чутья, какие были необходимы, чтобы сделать из здравых инстинктов русского народа обильнейший источник развития для цивилизованного мира"*(1096).

Многие пороки современной ему общественной жизни Берви связывал с деятельностью людей, обладавших высшей государственной властью. Так, он считал, что в России народу для изменения своего положения к лучшему ничего не остается делать, как "повесить императора и изгнать из страны царствующий дом". Подобным же образом и главный порок западноевропейской цивилизации - жестокие, разрушительные войны - Берви приписывал проискам правителей. Такие правители, считал он, должны нести наказание по специальному международному уголовному закону. "Конечно, - писал Берви, - международные вопросы решаются в крайнем случае войною, но между войною, которая произошла от злополучного столкновения обстоятельств, и между рядом хитро задуманных бессовестным негодяем войн с единственною целью насытиться человекоубийством и разбоем громадная разница. Было бы вполне понятно, если бы цивилизованный мир, возмущенный пятном позора, наложенным на цивилизацию существованием таких злодеев, решил издать закон международного права, по которому государи и государственные люди, совершившие такое варварское преступление, приговаривались международным судом к смертной казни через повешение"*(1098). При этом Берви полагал, что в принципе "смертная казнь должна быть выведена из употребления"*(1099). По его словам, "подобный международный уголовный закон имел бы существенное воспитательное значение; люди научились бы презирать и ненавидеть то, что теперь боготворят, они поняли бы, как гнусно прославлять великими подвигами такие международные злодеяния и преступления, которые заслуживают строжайшего из наказаний, установленных уголовными кодексами, потому что по жестокости и зверству своему превосходят все низости и злодейства, когда-либо и кем бы то ни было совершавшиеся"*(1100).

В.В. Берви был сторонником демократического государственного строя.

Установление подлинной демократии Берви считал задачей XX столетия. Причем он связывал утверждение этого способа осуществления государственной власти с созданием "сознательной политической организации"*(1102), с превращением всего населения государств в людей, "стоящих на одинаковом умственном и нравственном уровне"*(1103). По его словам, для этого необходимо будет "уничтожить религию и заменить ее сознательной нравственностью"*(1104).

Цель государства, по мнению В.В. Берви, заключается в том, чтобы "ограждать трудящегося и увеличивать его способность трудиться"*(1105). "Государство и по происхождению и по существу своему есть не что иное, как протест против тунеядства и грабежа"*(1106). Но защищая интересы обездоленных, униженных слоев населения России, Берви одновременно сознавал себя в качестве защитника интересов высшего образованного класса русского общества. "Ни земледелие, ни промышленность не могут питаться потреблением высших классов, и до тех пор, пока не увеличится потребление рабочего класса, и образованная часть общества будет бедна, не предприимчива и невежественна"*(1107). Эта истина, высказанная В.В. Берви в книге "Положение рабочего класса в России" (опубликованной им под псевдонимом Н. Флеровский), остается остро актуальной и для современной России.

Особый интерес представляют и мысли Берви о праве собственности на землю. Он считал, что данное право противоречит требованиям социального прогресса. По его словам, "право собственности на землю - учреждение слишком мало гибкое и по самому принципу своему не может удовлетворить требованиям социального прогресса нашего времени"*(1108). Образец правильного правоотношения индивида к земле он усматривал в русском общинном землевладении.

Главным двигателем общественного развития В.В. Берви считал не право собственности и не конкуренцию, а нравственную самостоятельность человеческой личности. "Достаточно, чтобы ее не было, и все другие права бесплодны и почти бесполезны"*(1111), - отмечал он.

Берви полагал, что все правовые установления должны соответствовать общественным инстинктам справедливости. Именно на базе последних следует, по его мнению, выстраивать здание налогового законодательства. Вот что он писал по этому поводу: "Лишь только вы проникнитесь мыслью, что государство не есть компания на акциях, где дивиденты и обязательства распределяются между акционерами сообразно принадлежащему им капиталу, что нравственное и социальное значение финансовых мер стоит гораздо выше денежного, и математические принципы финансового права лишатся навсегда в ваших глазах своей прежней обаятельной силы.

Как человек, писавший на острые политические темы, Берви неизбежно должен был особое внимание уделить в своем творчестве вопросу о свободе печати. Для обоснования права каждого гражданина или подданного свободно выражать свои мнения Берви приводил два основных аргумента. Во-первых, он утверждал, что последнее прямо вытекает из "священного неотчуждаемого права всякого народа избирать себе тот образ правления, который он находит для себя наиболее удобным"*(1113). По словам Берви, "для того, чтобы народ мог сознательно сделать наилучший выбор, он должен иметь понятие о том, какие существуют политические системы и как они действуют; мало этого, он должен быть в состоянии зрело обсудить, какая из этих систем наиболее подходит к его настоящему положению. Вот почему всякое правительство обязано дозволять беспрепятственно обсуждать в прессе вопрос о наиболее подходящем для народа образе правления. Правительство только тогда можно считать законным и обязательным для всякого гражданина, когда оно существует при условии свободного обсуждения в прессе вопроса о наиболее пригодном для страны образе правления"*(1114). Во-вторых, Берви полагал, что свобода печати должна быть выгодна главе государства. "Государь, который считает какую-нибудь часть населения преимущественной или исключительной для себя опорой, - писал он, - делает величайшую политическую ошибку, а тот, который это говорит, оскорбляет народ. Надежной опорой для государя может служить только весь народ. Государь, который понимает смысл монархического принципа, должен вести себя так, чтобы никто не мог даже подозревать, что он симпатизирует преимущественно какому-нибудь классу или какому-нибудь сословию; он не должен принадлежать ни к какой партии и менять управление, как скоро оно делается непопулярным; только тогда он будет необходим для всех и все будут видеть в нем оплот справедливости и свободы.

Выраженные Берви представления о свободе печати весьма наивны. Берви совсем не подумал о том, что свобода печати может стать свободой не правды, а лжи. Он не догадывался и о том, что "свободная" пресса может стать рупором не общества, а узких эгоистичных общественных групп, стремящихся навязать свои мнения всему обществу. Наконец, Берви почему-то не пришла в голову еще более простая мысль, а именно: что и сам публицист, "свободно" выражающий в "свободной" печати свои мысли, может быть очень пристрастен и потому далек от истины. Именно таким правоведом-публицистом был сам В.В. Берви, вошедший в историю русской литературы под двойной фамилией - Берви-Флеровский.