Наделил всех своих сыновей и Василий Васильевич, так много терпевший от дяди и двоюродных братьев

На его завещании лежит еще заметный след установленного Калитой порядка. Старшему сыну, Ивану, дает он все великое княжение и значительную часть приобретений деда, отца и своих собственных; в Москве же с уездом назначает ему только свою наследственную треть.

В противоположность отцу, деду и прадеду, Иван Васильевич вступил на престол совершеннолетним, в возрасте 22-х лет. С ранней юности он был свидетелем борьбы отца своего с двоюродными братьями. Шестилетним мальчиком он сопровождал великого князя (1446 г.) в Сергиев монастырь и был очевидцем изменнической (на крестном целовании) его поимки и лишения свободы. Только по крайней небрежности врагов великого князя юный Иван Васильевич не разделил участи отца. Последовавшее затем истребление удельных князей должно было представляться ему делом разумной политики. К вековой практике великокняжеских бояр и собственных предков, которая должна была стать в старшей линии Дмитрия Донского семейным преданием, он присоединил и свой личный опыт. В его лице великое княжение получило искусного продолжателя дела, начатого Донским. В своих приобретениях он далеко вышел за старые границы древней Ростовской волости. Дело его, конечно, было гораздо легче, чем дело первых начинателей: он имел за собой столетний опыт и столетние предания; но он внес в него новые приемы. Без насилия не образовалось ни одно великое государство; не обошелся без него и великий князь Иван. Но он не любил насилия. Он обращался к нему лишь в последний час, когда все мирные средства были уже истощены. Иван Васильевич любил, чтобы соседние владельцы добровольно уступали ему свои владения. И он умел доводить их до этого. Если соседи упорствовали, он ставил их в такое положение, что они волей-неволей оказывались виноватыми перед ним. Только тогда брался он за оружие и наказывал виновных отнятием их владений. Иван Васильевич был всегда прав, виноваты были его соседи.

Первый опыт своего искусства он показал на верейском князе, владельце последнего удела, оставшегося от дележа, произведенного Дмитрием Донским. Великий князь так хорошо обставил свои отношения к Михаилу Верейскому, что тот стал добровольно и без всякого вознаграждения уступать ему один за другим города и волости в своей отчине. По первой уступке он передал в руки великого князя: Звенигород, Плеснь, Сохну и некоторые другие волости. Это было нечто необычайное. Верейский князь имел сына; переход удела от отца к сыну не только разумелся с давних времен сам собой и всегда происходил, но в данном случае он был признан и самим Иваном Васильевичем. Несколько позднее Михаил Андреевич уступил великому князю, на случай смерти своей, Белоозеро со всеми волостями. Положение сына и законного наследника Верейского князя, Василия, становилось критическим. Наследственные права его, неоднократно подтвержденные великим князем, тают как воск. Он небезосновательно может опасаться, что из отчины и дедины ему ровно ничего не останется. Очень естественно, что он недоволен. Чтобы сохранить за ним хоть что-нибудь, отец при жизни дает ему Верею, - знак, что он ничего не имел против сына. Можно ли удивляться, что новый верейский князь, кругом обобранный, но с соблюдением не только всяких приличий, но и всяких прав (добровольно отказываться от своих владений всякий, конечно, может), - оказался виноват перед великим князем? Мы не знаем, какую вину совершил он, но думаем, что в его положении и нельзя было не провиниться. За эту вину великий князь отобрал у него Верейский удел и великодушно возвратил отцу его. Отец, тронутый этой милостью, отказал все, что у него еще оставалось, великому князю и обязался не только не принимать к себе своего сына, но и не входить с ним ни в какие сношения.

Верейское княжение поступило в состав великого, а сын и законный наследник верейского князя прогнан отцом из родительского дома и не только лишен владетельных прав, но не получил в своей отчине и единого двора, с которого мог бы кормиться.

В 1472 г. скончался второй сын Василия Темного, Юрий, обладатель наибольшего удела после великого княжения. Юрий не оставил детей. Мы уже знаем, что духовная Дмитрия Донского предписывает в этих случаях дележ удела между пережившими братьями; завещание же Василия Васильевича этого вопроса не касается. Юрий мог поэтому считать себя вправе если не распорядиться своим уделом по усмотрению, то назначить части всем братьям. Он не сделал этого, но завещание написал, и притом весьма знаменательное. Он распоряжается в нем только частной своей собственностью: селами и движимостями, о городах же и волостях не говорит ни слова. Села свои Юрий распределяет между всеми братьями. Можно думать, что то же хотел он сделать и с волостями, но не сделал. Почему? Это было, конечно, неугодно великому князю. Но Юрий мог назначить великого князя единственным своим наследником: такое распоряжение не встретило бы сопротивления со стороны Ивана Васильевича; но Юрий и этого не сделал. Почему? Это было, конечно, неугодно самому Юрию. При таких-то обстоятельствах, надо думать, было написано это завещание владетельного князя, в котором ни слова не говорится о его владениях. Чего не хотел сделать Юрий, то сделал сам великий князь: он присоединил весь его удел к своим владениям.

Младший брат Ивана Васильевича, Андрей, оказался сговорчивее Юрия. Он добровольно отказал ему свой удел, за исключением одной только волости под Москвой, Раменейце, назначенной Андрею Старшему. Столь же сговорчив был и племянник великого князя, Иван Борисович, завещавший ему всю свою вотчину, хотя у него был жив ближайший родственник, родной брат, и притом старший, Федор.

Таким же мирным способом Иван Васильевич распространил свои владения до самого сердца Рязанского княжества. Федор Васильевич Рязанский отказал ему свою отчину на Рязани, в городе и на посаде, и старую Рязань, и Перевитеск с волостями. А у Федора Васильевича был жив родной племянник, великий князь рязанский, Иван. Эту уступку Федор Васильевич сделал несмотря на то, что в договоре с покойным братом, отцом рязанского князя, Ивана, обязался, в случае бездетной смерти своей, никому не отказывать удела помимо этого старшего брата.

Воевать приходилось только с теми, кто сопротивлялся. Великий Новгород назвал Ивана Васильевича своим государем, а потом отказался. Весть об этой измене до крайности расстроила великого князя: он не мог удержать слез и заплакал. И немудрено: дело, которое устраивалось так мирно и по собственной инициативе новгородцев, ускользнуло из рук по вине литовской партии, и теперь надо было прибегать к силе. "Я не хотел у них государства, - говорил Иван Васильевич митрополиту Геронтию, - они сами мне его предложили, а теперь запираются и возлагают на меня ложь". За это преступление Новгородская волость была разграблена, лишена вольностей и присоединена к великому княжению.

При этом произошло одно обстоятельство, на которое должно обратить особенное внимание. Иван Васильевич вступил с побежденными в переговоры и потребовал, чтобы они дали ему волости и села (в собственность). Новгородцы ударили ему челом десятью волостями. Великий князь не взял, десяти волостей ему было мало. Он потребовал себе половину всех волостей, чьи бы они ни были. Новгородцы дали. Если надо было требовать уступки волостей, то, значит, победа не делала еще великого князя собственником покоренной земли, и это - его собственная точка зрения. Быть государем не значит еще быть собственником всей государственной территории. Таков взгляд московского государя второй половины XV века. Но с возрастанием Московского государства самовластие делает чрезвычайно быстрые успехи. В 1478 году великий князь не решается сам взять у новгородцев столько сел, сколько ему нужно; а в 1484 году он уже не находит никакого затруднения произвольно отбирать у новгородских бояр и боярынь села и казну их, а их самих переселять из Новгорода в Москву.

В 1486 году дошла очередь и до Твери. С последними расширениями великого княжения, а особенно с приобретением Новгорода самобытное существование Твери, с трех сторон опоясанной владениями московского князя, сделалось невозможным.

Что было делать в этом положении великому князю тверскому? Перестать быть князем и все отдать своему счастливому соседу. Но Михаил Борисович не умел понять своего положения: прирожденному князю и нелегко было стать на такую точку зрения. Он захотел испытать крайнее средство, иноземную помощь, и стал ссылаться с великим князем литовским, подымая его на великого князя Ивана. За эту вину Иван Васильевич осадил Тверь. О сопротивлении, конечно, не могло быть и речи. Тверской князь бежал в Литву, а княжение его присоединили к Москве.

Иван Васильевич хорошо понимал неудобство уделов. Он даже прямо и решительно высказался против них. Это было в 1496 г. Узнав о намерении великого князя литовского, Александра, наделить брата, Сигизмунда, Киевом, он убеждал дочь свою, Елену, жену литовского князя, предостеречь мужа от этого поступка. По этому поводу он говорил ей: "нестроение было в Литве, коли было государей много; тоже и в нашей земле при моем отце, да и мне с братиею были дела".

Но порядок этот так давно сложился в Москве, так неизменно соблюдался всеми предшественниками Ивана Васильевича, что и он не нашел возможным отступить от него. Благословив старшего сына Василия своей отчиной, великими княжествами, чем его самого благословил отец и что ему Бог дал, со множеством городов и волостей, он назначает уделы и всем младшим: Юрию, Дмитрию, Семену и Андрею.

Соединив всю Москву с уездом в своих руках, Иван Васильевич не восстановляет уже третей Калиты, но и не отдает всей Москвы Василию. Так трудно было освободиться от существующего порядка даже и Ивану Васильевичу! Он дает всем младшим сыновьям равное с Василием участие в тех двух "годах на Москве", которые были даны братьям его, Юрию и Андрею Меньшому, да в годе Михаила Андреевича.

Но в завещании Ивана Васильевича находим и важное нововведение.

"А которого моего сына не станет, - читаем в его духовной грамоте, - а не останется у него ни сына, ни внука, ино его удел весь в Московской земле и в Тверской земле, что есми ему ни дал, то все сыну моему, Василью; а братья его у него в тот удел не вступаются. А останутся у него дочери, и сын мой, Василей, те его дочери наделив, подает замуж. А что даст своей княжне волостей, и сел, и казны, и в то во все сын мой, Василей, у нее не вступается ни во что до ее живота".

Этим распоряжением установлена неотчуждаемость уделов. Они могли перейти только к сыновьям владельца; если же сыновей у него не было, удел присоединялся к великому княжению. Владелец удела мог наделить свою жену, но только пожизненно; в случае ее смерти владения ее также присоединялись к великому княжению. Соответствующие распоряжения духовной Дмитрия Донского не могут более применяться, и объединение Московского государства делает новый существенный шаг вперед.

При погребении великого князя Ивана Васильевича присутствовал только один удельный князь, Федор Борисович Волоцкой. Других не было, да и этот владел всего одним Волоком да половиной Ржевы. Нового же великого князя, Василия Ивановича, приветствовали на великом княжении пять удельных князей: старый, Федор Волоцкой, и четыре новых, родные братья великого князя. Подобную же картину можно было наблюдать и при вступлении на престол отца Василия, Ивана Васильевича. Уделы возрождаются с каждым новым царствованием. Но это возрождение потеряло с Донского свой опасный характер. Великое княжение так неизмеримо превосходит область уделов, исторические основы его, восходя к той седой древности, когда и помину еще не было о московских уделах, так прочны, что об опасности уделов для целости Московского государства и речи быть уже не может. Духовная Ивана Васильевича обезвредила их окончательно. Удельные князья не могут более распоряжаться своими уделами ни при жизни, ни на случай смерти. Есть у них сыновья, - удел делится между сыновьями; нет сыновей, - удел идет к великому князю. В силу этого уделы не могут соединиться. Судьба их - постоянное дробление и ничтожество в перспективе.

Уделы не опасны для целости великого княжения; но удельные князья опасны для царствующей династии. Они всегда представляют некоторый запас кандидатов, готовых заменить царствующего государя. Уничтожение их есть все-таки необходимое требование политики. Кто же их уничтожил? Наша история не знает государя, который бы отменил удельных князей и высказал принцип неделимости Русской земли.

Василий Иванович, как и его предшественники, наделил обоих своих сыновей, Ивана и Юрия. Князь Юрий умер, не оставив наследников, и только благодаря этому счастливому случаю удел его соединился с великим княжением. Иван Грозный обнаружил намерение выделить еще более крупный удел своему второму сыну, Федору. Он назначал ему: Суздаль, Шую, Кострому, Любим, Судиславль, Нерехту, Ярославль, Козельск, Серпейск, Мценск и Волок-Ламский. Относительно этого обширного удела он делает такую оговорку в своем завещании: "А удел сына моего Федора, ему ж (старшему сыну моему, Ивану) к великому государству". Эта оговорка по существу своему не совсем ясна, и новое образование столь обширного удела могло повести к некоторым осложнениям. Но и здесь возникающему Московскому государству опять помог случай. Из трех сыновей великого князя - княжить удалось только одному.

По ходу развития великокняжеской, а потом царской власти у нас и ожидать было нельзя, чтобы кто-либо из московских государей издал указ о неделимости государства и воспретил назначение уделов. Это значило бы ограничить самого себя. Стремления же к такому ограничению незаметно в московских государях.

Древность продолжает жить и в Москве. Московские государи распространяют свои владения самыми разнообразными способами. Но и в этой новой творческой деятельности можно еще заметить следы старого порядка вещей. Когда им приходилось приобретать не части только чужих владений, а целые княжения, то они не сразу сливали их со своими старыми владениями, а назначали во вновь приобретенные княжества сыновей своих с титулом великого князя, т.е. как бы сохраняли политическую особность приобретаемых княжений.

Так поступил Василий Дмитриевич с великим княжением Суздальским. Отняв Нижний Новгород у родных братьев своей матери, он назначил старшего сына, Ивана Васильевича, великим князем Нижнего Новгорода*(38). Так поступил и великий князь Иван Васильевич. По завоевании великого княжения Тверского он назначил в Тверь особого великого князя также в лице старшего сына своего, Ивана. Новый великий князь тверской был не наместником отца своего, а как бы настоящим великим князем тверским. В его княжение суд и грамоты давались его именем, а не именем его отца. Но в завещании Ивана Васильевича великое княжение Тверское слито уже с Московским государством.

Живучесть старины видна и в том, что новорожденное государство очень долго, без малого в течение 200 лет, не имело своего собственного имени, а обозначалось перечислением составных частей своих. Как старые великие князья, Владимир Святой и сын его Ярослав, не имели никакого общего наименования для обозначения всей совокупности своих владений, так не имеет его и Дмитрий Донской, его сын, внук и правнук. Ярослав раздает детям города-волости, Дмитрий Иванович назначает старшему сыну: часть в Москве, Коломну и великое княжение, остаток Володимирской волости, выделившийся из старой Ростовской. Василий Дмитриевич благословляет старшего сына своего тем, чем благословил его отец: третью Москвы, Коломной и пр. своими примыслами, Нижним Новгородом и Муромом. В завещании Василия Васильевич читаем:

"А сына своего старейшего, Ивана, благословляю своею отчиною, великим княжением, а даю ему треть в Москве и с путьми, с моими жеребьи, чем мя благословил отец мой... Володимерем, Переяславлем" и т.д., следует перечисление всех назначенных городов.

Под "великим княжением" Василий Васильевич, конечно, разумел Владимирское великое княжение, а не то новое целое, которое дал старшему сыну.

Сын его, Иван Васильевич, благословляет старшего своего сына, Василия, не одним великим княжением, а "великими княжествами" и затем перечисляет отдельные города и княжения. Это, конечно, точнее. С этого времени памятники постоянно говорят не об одном, а о многих великих государствах, соединенных под властью великого князя.

Иван Грозный первый дает новорожденному младенцу имя. Он отказывает своему старшему сыну:

"Царство Русское, чем его благословил отец его, князь великий Василей, и что ему дал Бог" (Доп. к А. И. I. N 222, 1572-8).

Откуда пошло наименование вновь возникшего государства - русским?

Вопрос о том, "откуда есть пошла русская земля", был поставлен еще нашим начальным летописцем. Надо думать, что и в его время, т.е. более 700 лет тому назад, он возбуждал уже споры.

В летописи по Лаврентьевскому списку читаем:

"Бе един язык словенеск: словени иже седяху по Дунаеви, их же прияша угри, и морави, чеси, и ляхове, и поляне, иже ныне зовомая русь" (898).

Итак, русью ныне, т.е. в самом начале XII века, называют полян, которые говорят одним языком со славянами южными.

Но что значит это "ныне"? Поляне зовутся русью на глазах составителя летописи, но, конечно, не со вчерашнего же дня. Они, надо полагать, называются так целые столетия. Выражение "ныне" указывает, что в начале XII века был поставлен вопрос о происхождении этого названия и возбуждал споры.

Оставим, что было спорно для людей начала XII века. Возьмем одно то, в чем они не сомневались. Для начального летописца несомненно, что в его время поляне, а не другие племена, называются русью.

Но не ошибается ли он или мы, слишком тесно толкуя его слова? Это легко проверить. Для этого надо только просмотреть летописные сказания иных составителей за тот же XII век.

Вот как описано под 1149 годом посещение киевским князем Изяславом Мстиславичем, брата своего Ростислава, князя смоленского.

"И приде Изяслав к брату Ростиславу, и похвалиста Бога и святую Богородицю и силу животворящаго креста, видившеся братья в здоровьи, и пребыста у велице любви и весельи с мужи своими и смолняны; и ту дариста ся даръми многыми: Изяслав да дары Ростиславу, что от Рускыи земле и от всих царьских земль, а Ростислав да дары Изяславу, что от верьхних земль и от варяг, и тако угадаста о пути своем" (Ипат.).

Киевский князь, натурально, дарит произведения своей земли и те иностранные привозные, которые идут через Киев (греческие). Первые названы дарами Русской земли, вторые - царской. То же делает и Ростислав Смоленский: но идущие через Смоленск иностранные товары будут варяжские; местные же произведения названы верховыми.

Здесь поляне-русь отличены от кривичей смоленских.

Только что описанная встреча князей состоялась перед совокупным их походом в помощь Новгороду Великому, который терпел обиды от ростовского князя Юрия. Изяслав прибыл в Смоленск с малым числом дружины, так же налегке поспешил он и в Новгород, наказав брату привести полки его к Волге.

"И приде Изяслав на Волгу с Новъгородци, на усть Медведице, а ту жда брата своего, Ростислава, четыре дни. И приде ему Ростислав и с всими русскими полкы и с смоленъскими, и ту съвкупишася и поидоста вниз по Волге".

Новое противоположение русских полков Изяслава смоленским Ростислава.

Когда пришло время нападения, князья:

"Пустиста новогородци и русь воевать к Ярославлю".

Новгородцы, следовательно, не русь. Такое же противоположение Новгорода Руси находим и под 1165 годом.

Новгородцы, отправившиеся в Киев, так выражаются об этом:

"Ходи игумен Дионисий с любовью в Русь" (П. С. Л. Ш. 13).

Ростовско-Суздальская волость тоже не Русь.

Ростислав, сын Юрия, ростовского князя, с позором изгнанный Изяславом из Киева, пришел к отцу в Суздаль, ударил ему челом и сказал:

"Слышал есмь, оже хощет тебе вся Руская земля и Черный Кпобукы, и тако молвят: "и нас есть обезчествовал (Изяслав), а пойди на нь". Гюрги же, в сороме сына своего сжалив себе, рече: "тако ли мне части нету в Руской земле и моим детем" (Ипат. 1149).

Ростовская волость, где сидел Юрий, не находится, значит, в Русской земле.

Под 1154 годом читаем:

"Том же лете пойде Дюрги с ростовцы и с суздальцы и с всеми детьми в Русь" (Ипат.).

И под 1180:

"Вышедше же ему (Святославу Черниговскому) из Суздальской земле, и пусти брата своего, Всеволода, и Олга, сына своего, и Ярополка в Русь, а сам с сыном с Володимером пойде Новгороду Великому" (Ипат.).

Владимир-на-Клязьме тоже не Русь:

"Володимирцы же, нетръпяще голода, реша Михалку (своему князю): "мирися (с осаждавшими город ростовцами), любо промышляй о собе". Он же отвещав рече: "прави есте, ни хощете мене деля погиноути". И поеха в Русь" (Лет. Пер. Сузд.).

Даже самая близкая к полянам Черниговская волость и та не входит в состав Руси. В 1151 году послы киевских князей Вячеслава и Изяслава, находившихся в войне с ростовским князем Юрием, и черниговскими, Давидовичами и Ольговичами, так говорили венгерскому королю:

"Ты нама еси тако учинил, яко же может так брат роженый брату своему или сын отцю, яко же ты нама помогл. Be же, паки, брате, себе молвив: нама дай Бог неразделно с тобою быти ни чим же, но аче твоя обида кде, а нама, дай Бог, ту самем быти за твою обиду, или пакы братьею своею или с сынъми своими и полкы своими. А нама ся тобе не чим откупити сему, толико главою своею, яко же ты нама еси створил. Ныне такоже свое дело сверши добро. Самого тебе не зовем, занеже царь ти ратен; но пусти нам помочь, любо таку же, паки а силнейшю того, пусти нам с братом своим, Мстиславом, а с наю сыном (он и правил посольство), за не же Гюргий есть силен, а Давыдовичи и Ольговичи (черниговские) с ним суть, а чи и половцы дикеи с ним, а и тыи золотом узводить. Ныне же, брате, сее весны, помози нам. Дажь будеве сее весны ве порозни, а ве будеве с своими полкы тобе в помочь; пакы ли ся ты от царя управиши, а ты буди нам помощник. А все ти скажут твои мужи и брат твой, Мстислав, како ны Бог помогл, и пакы како ся по нас яла Руская земля вся и Чернии Кпобуци" (Ипат.).

Итак, в войне с черниговскими князьями вся Русская земля стоит за Вячеслава с Изяславом. Ясно, что Черниговская волость не составляет части Русской земли.

Что же такое Русская земля? Где ее центр и границы?

Центр Русской земли есть Киев. Занять Русскую землю значит сесть в Киеве; въехать в Русскую землю значит въехать в Киев. Вячеслав говорит Ростиславу:

"Се, брате, Бог скупил нас по месту с твоим братом, а с моим сыном, Изяславом. А се, пакы добыв Русской земли, и на мне честь положил и посади мя в Киеве" (Ипат. 1151).

В той же летописи под 1152 годом читаем:

"Изяслав же пришед к Киеву, и посла к брату своему, Ростиславу Смоленскому, и поведа ему, како ся с королем видил в здоровьи и како Бог пособил им победити Володимира Галичского и в здоровьи Бог привед опять в Рускую землю".

Русская земля есть земля полян; она совпадает с Киевской волостью. Но границы Киевской волости не оставались неизменными. Киевские князья завладевали и другими волостями. Это вело к переносу названия "Русская земля" и на территорию других племен, присоединяемую к Киеву. Так, киевский князь Изяслав владел еще Владимирской волостью на Волыни. Города этой волости Бужск, Шумск и другие он тоже называет русскими (Ипат. 1152. С. 69 и 71). Таким образом, название Руси в XII уже веке оказывает стремление перейти из племенного в территориально-государственное.

Приведенные места источников дают, кажется, право сказать, что начальный летописец не сделал ошибки. В XII веке полян действительно зовут русью и им противополагают владимирцев-на-Клязьме, суздальцев, ростовцев, новгородцев, смолян, даже черниговцев.

Это твердо установившаяся терминология, идущая, надо полагать, из весьма глубокой древности.

С ее точки зрения и надо объяснять все случаи, в которых начальный летописец говорит о руси или Русской земле. Он делает такой заголовок своему труду.

"Се повести времянных лет, откуду есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуду Руская земля стала есть".

Это значит, что он хочет написать историю Киевской волости, т.е. историю полян. Что он занят действительно историей полян и только по связи с ними приводит известия, касающиеся других племен, в этом легко убедиться из первых страниц его летописи. Ограничимся указанием на делаемое им под 852 годом перечисление "русских князей". Он начинает это перечисление с Олега, а о Рюрике не упоминает. Очень понятно почему: Рюрик княжил в Новгороде, а не в Русской земле.

Выше мы заметили, что в XII веке был уже поднят вопрос о происхождении этого названия Руси. Начальный летописец дает на него под 862 годом такой ответ. Рассказав об изгнании новгородцами варягов и о новом призвании их в лице Рюрика с братьями, которые привели с собой всю русь, он говорит:

"От тех прозвася Русская земля".

Итак, название Руси, по мнению начального летописца, пошло от варягов-руси. Этим объясняется вышеприведенное выражение "ныне". До призвания варягов поляне назывались славянами, а "ныне", после призвания, они зовутся русью.

Приведенный ответ есть только догадка нашего первого летописца-историка, которая нуждается в доказательствах. Никаких доказательств он, конечно, не приводит.

В дальнейшем изложении есть еще место, относящееся к этому мудреному вопросу. К сожалению, оно не сохранилось в Лаврентьевской рукописи и приводится издателями по Радзивиловской. Вот оно:

"А словенеск язык и рускый один, от варяг бо прозвашеся русью, а первее быша словене; аще и поляне звахуся, но словеньская речь бе; поляне же произвашася занеже в поле седяху; язык словенский бе им един".

Здесь повторяется уже высказанное в Лаврентьевском списке летописи объяснение слова "русь": оно от варяг. Но тут же встречаем и поразительное противоречие. Славянский язык и русский - один, а название русь не от этого языка, а от варягов! Как это могло случиться? Ведь у варягов был свой язык. Производить имя руси от варягов невозможно, а летописец это делает.

Рассказ летописи о призвании новгородцами варягов не представляет ничего невероятного. Новгородцы давно уже находились в близкой связи с варягами. Еще до Рюрика варяги сидели в Новгороде, управляли и судили в Новгородской земле и за это получали дань. В 862 году новгородцы прогнали этих варягов и "почаша сами в собе володети". Но попытка эта не удалась; начались усобицы, которые привели к новому призванию варягов. В год нового призвания не произошло никакой существенной перемены в быте Новгорода: одни варяги-правители были заменены другими - и только. Нет ни малейшего повода связывать с этим фактором основание Российского государства.

Этих варягов летописец называет русью. Проверить его в этом пункте до сих пор не удалось еще нашим ученым. Что были варяги за морем, это несомненно; но варяги-русь могли явиться плодом догадки, к которой прибегли для объяснения названия полян русью.

Поляне вовсе не были в таких близких и непосредственных отношениях с варягами, как новгородцы и полочане. Новгородцы сносились с варягами и до и после призвания; через Новгород шли и варяжские товары, и варяжские дружины; в Новгороде была улица Варяжская (Беляев, II, 6); о новгородцах начальный летописец говорит:

"Новугородыди ти суть людье ноугородьци от рода варяжьска, преже бо беша словени" (862).

В Полоцке варяги-русь водворились ранее, чем в Киеве. Они упоминаются там на третий год по призвании Рюрика. Лет сто спустя, а может быть, и ранее, в Полоцк был новый прилив варягов с князем Роговолодом, от дочери которого пошла линия полоцких князей. В Киев же варяги пришли из Новгорода и не в чистом виде, а в смешении с чудью, славянами, мерею, весью, кривичами. И при всем том варяги-русь сообщили свое имя не Новгороду или Полоцку, а только Киевской Руси, факт, к которому трудно относиться с полным доверием.

О варягах-руси речь идет под 862 годом, где летописец объясняет происхождение наименования руси. Но призвание варягов в 862 году не было последним. Новгородские князья призывали их несколько раз и после того. Это сделал Владимир Святославич. В 977 году, узнав об убиении Олега Древлянского Ярополком Киевским, Владимир, княживший тогда в Новгороде, бежал за море; а в 980 году вернулся из-за моря с варягами. Владимир прожил за морем целых три года. В 1015 году сын его, Ярослав, готовясь к войне с отцом, снова призывает варягов из-за моря.

Эти варяги, с которыми новгородские князья находились в таких тесных связях, что гостили у них целые годы, были тождественны, надо полагать, с теми, которых новгородцы знали до 862 года и к которым они ездили в 862 году. Нельзя же думать, что в этом году они призвали каких-то новых, до того им совершенно неизвестных варягов. Несмотря на необходимо предполагаемое тождество варягов 862 года с варягами, упоминаемыми до и после этого года, эти последние, однако, не называются русью. Можно подумать, что варяги-русь понадобились летописцу только в том рассказе о призвании, в котором он объясняет происхождение наименования руси.

Вопрос о варягах-руси вызвал обширную литературу, представляющую много поучительного. Но для юридических древностей она имеет слишком отдаленное значение.

Из приведенных мест летописца, в которых встречается слово "русь", можно сделать два следующих вывода. 1) В XII веке Русью называется Киевская волость, но так как для образования и всеобщего распространения местных наименований требуется значительный промежуток времени, то можно допустить, что поляне именовались русью не только в XI, но и в X веке и ранее. 2) Происхождение этого наименования от имени варягов-руси есть догадка грамотеев XII века, справедливость которой и до наших дней ничем не подтвердилась. Возникновение такой догадки, однако, очень понятно. Киевская волость называется Русской, князья, там княжившие, тоже русские (по волости). Это наименование сообщилось и варяжским князьям, овладевшим Киевом. Отсюда легко возникает представление о варягах-руси. Откуда же пошло наименование славян - варяжской русью? Это догадка людей XII века, желавших объяснить происхождение слова "русь".

Из Киева наименование русью стало распространяться и на другие славянские племена. Договор Новгорода с немцами, заключенный в самом конце XII века, говорит о "новгородце" и "русине" и под русином разумеет, кажется, не только приезжавшую с юга русь, но и жителей Новгорода. (Рус. лив. акты. N 1). В XII в. русской землей начинает называться Галич и Чернигов (см. с. 10), Смоленск (см. договор Мстислава с немцами) и Новгород (см. Лавр. 1206).

Причина этого распространения заключается в единстве языка и веры.

Поляне прежде других племен назвали себя русскими и язык свой русским. У них у первых зародилось книжное просвещение и возникла литература. В сочинениях своих они утверждают единство своего русского языка со славянским, на котором говорят все остальные племена*(39). Эти остальные племена, знакомясь с содержанием киевской литературы, не могли не усмотреть своего племенного единства с Киевской Русью и тоже стали причислять себя к руси. Распространение имени руси на все славянские племена, поселившиеся по Днепру, Западной Двине, Волхову, Оке и Волге, должно было идти вслед за распространением книжного просвещения.

Но, таким образом, имя руси распространяется только как народное наименование, значения термина государственного оно еще не имеет. К наименованию царства Русского применено оно лишь московскими великими князьями и, думается нам, не без влияния церковного единства Русской земли, которое на много веков опередило наше государственное единство.

Во главе русской церкви с первых дней принятия христианской веры стоял митрополит киевский. Как киевский он назывался русским митрополитом.

Это местное наименование, в силу единства церковного управления, получает общее значение. Русский митрополит не киевский только владыка, но владыка всех княжений, ибо русская церковь, русская вера одна во всей земле, как и русский язык. Переселившись на север, киевские митрополиты и там продолжают называться русскими. Одни из них именуют себя митрополитами всея Руси, другие - киевскими и всея Руси (Рум. Собр. I, договоры князей). В этом титуле слышится такая необъятная ширь, перед которой бледнеет титул великого князя владимирского.

Чтобы не казаться ниже митрополитов, великие князья московские начинают тоже усвоять себе титул великого князя всея Руси. Так называют себя Иван Данилович Калита, сын его, Семен, в единственном договоре, сохранившемся от этого князя, и Дмитрий Донской в одном договоре с Новгородом*(40). В остальных договорах Дмитрия Ивановича и во всех договорах его сына и внука этот титул не встречается*(41). Только со второй половины царствования великого князя Ивана Васильевича он делается постоянным титулом московских государей. Но они не ограничиваются титулом "государя всея Руси", а прибавляют к нему старый титул "великого князя Володимирскаго, Московскаго, Новгородскаго и проч.". Это понятно. Для московских митрополитов титул "всея Руси" совершенно соответствовал действительности. До разделения митрополии они были на самом деле церковной главой всех русских людей. В другом положении находились великие князья московские. Они ничем не владели в Руси Приднепровской и далеко не были князьями всех русских людей. Между титулом и областью распространения власти их не было не малейшего соответствия. Это не территориальный титул, а народный. Но так как не весь русский народ был тогда под властью московских князей, то для них это будет только идейный титул. Даже в устах Ивана Васильевича титул "всея Руси" указывает лишь на стремление князей московского дома расширять свои владения до тех пределов, в которых исповедуется русская вера и слышится русская речь, а не на действительное обладание всею Русью. Поэтому-то в его завещании мы вовсе не находим этой не существующей в действительности, а только идейной Руси. Он делает распоряжение не о Руси, которая ему не принадлежит, а о своей отчине, великих княжествах, о городе Москве, Коломне, Серпухове и т.д. Сын его, Василий Иванович, называет себя:

"Божиею милостью государем, всея Руси и великим князем Владимирским, Московским, Ноугородцким, Псковским, Смоленским, Тферским, Югорским, Пермским, Болгарским и иных..." (Сбор. Им. рус. истор. общ. XXXV, 678; А. Э. I. N 160).

Слово, раздававшееся в течение двух веков, не могло, однако, не оказать своего действия. Стали, наконец, думать, что Москва, Коломна, Серпухов и т.д. в самом деле составляют Русь. Царь Иван Васильевич, отказывая своему сыну город Москву с волостями и станами, город Володимер, город Коломну и т.д., говорит, что он благословляет сына своего "царством Русским".

В той же духовной встречаем и термин государство. Старшему сыну, Ивану, царь отказывает "государство", младшему же Федору - удел.

В царствование деда Грозного термин государство был уже в употреблении. В его переговорах с Новым городом читаем:

"И князь велики выслал к ним (к новогородцам) тех же своих бояр с ответом, а велел им сице отвечати: "били есте челом мне, великому князю, ты, наш богомолец, и наша отчина, Великий Новъгород, зовучи нас себе государи, да чтобы есмы пожаловали указали своей отчине, какову нашему государству быти в нашей отчине; и яз, князь великий, то вас сказал, что хотим государъства на своей отчине, Великом Новегороде, такова, как наше государъство в Низовской земли на Москве. И вы нынеча сами указываете мне, а чините урок нашему государству быти; ино то которое мое государство!" (Воскр. 1478).

Но здесь слово "государство" служит не столько для обозначения территории владений московского великого князя, сколько характера его власти. Это порядок государствования великого князя Ивана Васильевича.

В памятниках XVI и XVII века встречаем и термин "московское государство" в смысле всего российского царствия.

В соборной грамоте об избрании Михаила Федорыча на царство читаем:

"И совокупившеся всего Российскаго царствия всякие люди вместе меж себя богосоюзный совет учинили и крестным целованием укрепился в том, что всем православным крестьяном всего Российского царствия, от мала и до велика, за королевскую многую ко всему Московскому государству не правду, и за нашу истинную православную веру греческого закона, и за святыя Божий церкви, и за разорение Московского государства стояти всем единомышленно и сына его, Владислава королевича, на Московское государство государем ни как не хотети"...

Но и царство Русское, и государство Московское все еще продолжает состоять из разных государств. В том же документе написано:

"И все православные крестьяне всего Московского государства, от мала и до велика и до сущих младенцев, яко едиными усты, вопияху и взываху, глаголюще: что быти на Володимирском, и на Московском, и на Ноугородском государствах, и на царствах Казанском, и на Астраханском, и на Сибирском, и на всех великих и преславных государствах Российского царствия государем царем и великим князем, всея Русии самодержцем, Михаилу Федоровичу Романову-Юрьеву".

Волостная старина потеряла уже всякий живой смысл в Московском государстве XVII века, а в языке продолжает еще жить.

Книга вторая. Население

Древняя история каждого народа начинается с неизвестного нашему времени деления людей на свободных и рабов. Это деление составляет принадлежность и нашего древнего права. Все население искони распадалось у нас на свободных и холопов.

В древнейшей редакции Русской Правды читаем:

"Или холоп ударить свободна мужа..." (22).

В Смоленском договоре с немцами начала XIII века:

"Аже боудеть свободный челвек убит, 10 гривен серебра за голъвоу".

"Аже боудете холъпъ оубит, 1 гривна серьбра заплатити" (Рус.-лив. ак. С. 422).

В московских памятниках слово "свободный" заменяется словом "вольный".

В царском Судебнике читаем:

"А которые люди вольные учнут бити челом князем, и бояром, и детем боярским, и всяким людем (в холопы); а станут ня себя давати кабалы за рост служити..." (78).

В докладной грамоте на холопство 1553 г. сказано:

"Мы, господине люди вольные... взяли есмя у Александра, у Степанова сына, Зубатого три рубли денег, а даемся в тех деньгах... ему в холопи" (А. Э. I. N 237).

В духовных завещаниях употребительны оба выражения. Освобождая рабов, одни завещатели говорят:

"Дал есмь волю", другие: "дал есмь свободу".

Начнем с несвободных.

Глава первая. Несвободные

Несвободные встречаются в наших древних памятниках под разными именами. Их называют: челядью, холопами, слугами, позднее просто "людьми", но всегда с указанием на принадлежность их кому-либо: боярские люди и пр.; наконец, "деловыми людьми", страдниками и пр. С XVI в. появляются "кабальные холопы".

Челядь одного корня с чадью и чадом и означает домочадцев.

Словом "холоп" древние памятники называют только несвободных мужчин; холоп, хлоп, хлопец и теперь употребляется русским народом в смысле мальчика, парня, слуги. Тот же смысл слово это имеет и у сербов.

Слово "роба" в древности употреблялось только для обозначения несвободных женщин (Рус. Пр.). Оно одного корня с теперь употребляемым "робить" (рубить по север, произношению, робить по южному. Даль) в значении работать. Русская Правда знает слова: "робить" и "роботить" в смысле обращать в рабство III-я ред. 143, 145).

Оба термина обозначают, таким образом, людей, кому-либо служащих, или, что то же, на кого-либо работающих.

В этом смысле московские памятники называют несвободных просто "слугами", "служилыми" и "деловыми людьми", а по роду работы - "страдными". Но последнее наименование может и, действительно, усваивается и свободным работникам, и крестьянам.

Что "деловые люди" суть несвободные, это следует из духовных завещаний, в которых "деловым людям" дается свобода. Там же освобождаются иногда и страдники*(42).

Но Русская Правда не просто говорит о холопах, она различает еще "обельное холопство" (III. 142); а иногда вместо того, чтобы сказать "холоп", она говорит "обель" (III. 71, 80). Слово "обель, обельный, облый", и теперь употребляется в смысле круглый, толстый, полный (Даль). Обельный холоп будет, следовательно, "круглый холоп" или "полный", т.е. совершенный. В московских памятниках "обельный", действительно, заменяется термином "полный".

В духовной грамоте Ивана Ивановича читаем:

"Так же хто будет моих людей полных, купленых, грамотных, дал есмь им свободу".

Завещатель даже не находит нужным употребить слово "холоп". "Полные люди" это суть совершенные холопы. Точно так же и Русская Правда довольствуется одним словом "обель".

"Аже закуп бежить от господы, то обель" (III. 71).

Были, значит, холопы совершенные и несовершенные. Что же такое несовершенный холоп?

Холоп и роба, как мы видели, означают слугу и работницу. Но слугой и работницей могут быть и вольные люди. Вольная работница, следовательно, может быть тоже названа робой, а вольный слуга - холопом. Именно с таким словоупотреблением встречаемся в указе 1597 г.:

"А кто скажет, послужил у кого добровольно с полгода и болши, а кабалы на себя дати не похочет, а сыщут, что тот добровольной холоп у того человека служил с полгода, и на тех вольных холопей служилые кабалы давати и челобитья их в том не слушати, потому что тот человек того доброволнаго холопа кормил и одевал и обувал..." (А. И. I. N 221. С. 420).

Знает таких добровольных холопов и Уложение:

"А будет такие вольные люди, у кого живучи в холопстве добровольно без крепости, пойдут от них прочь с отказом или без отказу; и те люди, от которых они пойдут, учнут на них искати сносов, хотя их тем у себя удержати, и им на тех людей, которые от них отойдут, в сносе суда не давати для того, на что он холопу (т.е. слуге) верил и у себя держал без крепости" (XX, 17).

Итак, вольный холоп служит кому-либо добровольно, не выдавая на себя акта укрепления. В этом же смысле и в Русской Правде "обелю" противополагается "закуп", тоже слуга, но вольный, служащий по найму, а не в силу утраты им свободы.

Только "обельные холопы" или "полные" суть несвободные люди или рабы в настоящем смысле этого слова; о них только и будет идти речь.

Из того, что термины "холоп" и "роба" приурочились к несвободным слугам, надо, кажется, заключить, что служба и работа домашняя, обыкновенно, отправлялись несвободными людьми. Слуги свободные составляли в древности исключение, а потому термины "холоп" и "роба" приурочились к наименованию несвободных слуг.

Различие несвободных и свободных совпадает, следовательно, с различием людей, работающих на других, и людей, работающих на себя или и вовсе не работающих.