1.1. Евреи в России до 1772 года

Большинство исследователей сходится во мнении, что первые контакты восточных славян с евреями относятся к VIII веку, когда иудаизм стал государственной религией соседней Хазарии.

Впоследствии евреи периодически появлялись на территории русского государства (так, в летописях встречается похвала князю Андрею Боголюбскому за обращение в христианство многих булгар и евреев^[25]), однако до XV века значительной роли в общественной жизни они, очевидно, не играли. Вновь въезд евреев в Россию был запрещен в 1524 году вследствие распространения еврейскими проповедниками т.н. ереси жидовствующих.

Таким образом, в Московском государстве, в отличие от Древней Руси, отрицательное отношение к евреям объяснялось уже не экономическими, а религиозными причинами^[26]. Об этом свидетельствуют и первые упоминания о евреях в российском законодательстве. Соборное уложение 1649 года устанавливает: «А буде кого бусурман

какими-либо мерами, насильством либо обманом, русского человека к своей бусурманской вере принудит и по своей бусурманской вере обрежет, и сыщется про то допряма, и того бусурмана по сыску казнить, сжечь огнем без всякого милосердия» (ст. 24 гл. XXII). В 1669 году эта норма была подтверждена Новоуказными статьями, где говорилось уже не о «басурманах», а прямо о «жидовинах и агарянах» (ст. 109)^[27], а в 1730 году - «Наказом губернаторам и воеводам и их товарищам» (ст.

В XVII веке евреи проникали в Россию, будучи взятыми в плен во время многочисленных войн с Речью Посполитой, а также по торговым делам. Вероятно, когда в 1654 году было разрешено «пропускать к Москве» из Смоленска «всяких некрещеных людей» (в том числе и «жидов»)^[29], речь шла именно о пленных. После этого они, очевидно, были отправлены в Калугу, а оттуда, по указу 1655 года, - в Нижний Новгород и в Казань^[30]. При этом русское правительство предпринимало усилия к тому, чтобы склонить этих евреев к крещению. В Андрусовском перемирии содержится обязательство выдать «в сторону Его Королевского Величества» всех пленных и перебежчиков, в том числе «жидов тех, которые в веру русскую не крестились, всех, с женами, с детьми и с животами их»^[31]. Однако если государство было вынуждено терпеть евреев-пленных, то по отношению к евреям-купцам позиция была более жесткой: в 1676 году было запрещено пускать их

дальше Смоленска^[32], а в мирном договоре с Польшей, заключенном в 1678 году, после подтверждения права переезда торговых людей «по обе стороны» содержится оговорка - «кроме жидов»^[33].

В 1727 году Верховный тайный совет приказал Сенату немедленно выслать из страны еврея Боруха Лейбова, которому были отданы на откуп таможенные и кабацкие сборы в Смоленском уезде^[34]. Этот указ свидетельствует, с одной стороны, о том, что в начале XVIII века правительство по-прежнему не желало видеть на территории государства купцов-евреев, с другой - о том, что они все же пересекали границу и даже заключали крупные сделки. Однако несколькими месяцами позже 26 апреля 1727 года, был принят еще более радикальный акт: «жидов, как мужеска, так и женска пола, которые обретаются на Украине и в других российских городах, тех всех выслать вон из России немедленно и впредь их ни под какими образами в Россию не пускать, и того предостерегать во всех местах крепко»^[35].

В 1737 году в Синод поступила жалоба на то, что еврей Борух Лейбов (тот самый откупщик, который был выслан из страны десятью годами ранее) проживает под Смоленском, держит там синагогу и занимается «совращением в басурманство» христиан, причем одного из них - отставного флотского капитан-лейтенанта Алексея Возницына - уже «обрезал в жидовский закон». Это дело было передано в Тайную канцелярию, и по завершении расследования в 1738 году оба виновных - и Борух Лейбов, и Возницын - были публично сожжены.

Это происшествие, по всей видимости, во многом повлияло на отношение властей к евреям. Во всяком случае, в 1742 году именным указом снова, как в 1727 году, было предписано «как из великороссийских, так и из малороссийских городов сел и деревень всех мужеска и женска пола жидов, какого бы кто звания и достоинства не был, со всем их имением немедленно выслать за границу и впредь оных ни под каким видом в нашу империю не впускать, разве кто из них захочет быть в христианской вере»^[40]. В 1743 году Сенат представил доклад, в котором обосновывалось, что для казны было бы выгоднее вновь разрешить еврейским купцам приезжать на российские ярмарки, однако императрица не утвердила это предложение, наложив резолюцию: «От врагов Христовых не желаю иметь интересной прибыли».

В начале своего правления Екатерина II продолжала такую же политику. Согласно воспоминаниям императрицы, вопрос о допущении евреев в Россию рассматривался в Сенате через несколько дней после ее вступления на престол; сама она присутствовала на этом заседании и собиралась уже высказать свое согласие, однако сенатор князь Одоевский указал ей на упомянутую резолюцию Елизаветы Петровны, и она, понимая, что ее мнение не будет поддержано, высказалась за то,

чтобы отложить решение этого вопроса^[41]. 4 декабря 1762 года,

вероятно, по тем же политическим соображениям, был издан манифест, разрешавший водворение в России всем иностранцам, «кроме жидов»^[42]. Впрочем, имеются сведения о том, что позже Екатерина II лично давала секретные распоряжения по привлечению еврейских колонистов из Германии и Франции без оглашения их национальности^[43]. Однако на официальном уровне исключение было сделано в 1769 году только евреев из числа присланных из Турции военнопленных, которым было разрешено селиться в Новороссийской губернии^[44]; вероятно, это разрешение объяснялось необходимостью колонизации Причерноморья, а также было некой половинчатой реакцией правительства на просьбы малороссийских дворян и гетмана допустить евреев на украинские ярмарки^[45].

Таким образом, когда в 1772 году в результате первого раздела Речи Посполитой к России отошли земли, на которых проживало несколько десятков тысяч евреев, это означало коренное изменение политики государства, проводившейся на протяжении нескольких веков. Российские власти по объективным причинам не знали об образе жизни, внутреннем устройстве и претензиях еврейского населения, имели весьма ограниченный и односторонний опыт регулирования правового положения евреев. Все это нужно иметь в виду, объясняя тот факт, что

до начала XIX века нормы, касающиеся статуса евреев, были часто отрывочными и непоследовательными.