Смена координат. Феномен «советское право»

Новая полоса. – Новые идолы. Всесильная государственность. – «Идол» социализма. – Советское право – право «нового, высшего» типа. – Право-невидимка. – Ущербное право

Новая полоса.

Такая смена системы координат, «идолов» и словесных символов связана с тем, что в указанное время все советское общество вступило в новую полосу развития.

Обычно при освещении истории советского общества ее первые фазы (с октября 1917 года до смерти Сталина в 1953 году) рассматриваются как некая единая эпоха – эпоха большевизма, на протяжении которой менялись, пожалуй, лишь события экономического и военного порядка, партийные форумы, схватки между партийными лидерами за власть, а главное – осуществился переход власти от одного большевистского вождя – Ленина к другому – Сталину.

Между тем при действительно большой общности экономико-политических и особенно идеологических реалий того времени и необходимости учета всех только что упомянутых обстоятельств следует прежде всего видеть существенные отличия между двумя полосами этой эпохи (особо важные с точки зрения проблем данной работы), разграничивая:

– во-первых, время прямой революционно-большевистской диктатуры, ленинского вождизма, когда при всех ужасах порядков революционного правосознания все же шел какой-то поиск нового, царил романтический настрой, скрывавший кровавую схватку коммунистов за выбор пути «социалистического и коммунистического строительства» и за власть;

– и, во-вторых, новую полосу – время единодержавной сталинской тирании, когда, одолев всех других претендентов на верховную власть в обществе (и по единодержавным восточно-византийским нравам фи-

167

Философия права

зически уничтожив их), единоличный вождь – Сталин встал на путь известной стабилизации в жизни общества, создания мощной военнокоммунистической общественной системы, основанной на модернизированной государственной экономике и выраженной во всесильной партийно-идеологизированной государственности и социалистической законности (обеспечивающих в новых формах господство революционного права, служащего коммунизму, его победе во всем мире).

учного осмысления.

Между тем, хотя в настоящей работе и приходится ограничиться только приведенными общими констатациями (здесь по каждому пункту нужны более подробные пояснения), есть основания полагать, что ни один вопрос нашего советского прошлого и вопросов нынешней поры не может получить удовлетворительного решения, если не исходить из основательного анализа особенностей советской цивилизации. Это относится и к праву советского общества. Тому праву, которое стало утверждаться в 1930-х годах, а затем обрело некоторые относительно развернутые, в какой-то мере законченные формы через два-три десятилетия – в условиях брежневского неосталинского ре-

жима власти.

Новые идолы. Всесильная государственность. Новая полоса развития коммунистической системы, выраженная в утверждении единодержавной сталинской тирании, сопровождалась сменой идейных символов-

«идолов», с которыми связывается высшее революционное право, вытекающее из революционного марксизма, большевизма.

До конца 1920-х годов в условиях романтизированной революционно-большевистской диктатуры развитие советского общества непосредственно связывалось с высокими коммунистическими идеалами и необходимостью кардинального преобразования общества и чело-

168

Глава четвертая.

века во имя их достижения. Теперь же, в условиях новой полосы развития, эти идеалы стали рассматриваться как отдаленные во времени, официально трактоваться в качестве перспективы, следующей «фазы» развития общества.

В качестве же непосредственных идейных задач-символов выступили новые категории, напрямую относящиеся к существующей властно-тиранической системе и связанные с необходимостью ее сохранения, упрочения и усиления, которые и стали новыми «идолами». Это, во-первых, всесильная партийно-идеологизированная государственность и, во-вторых, «идол» социализма. Остановимся сначала на первом из них – на государственности, имеющей ключевое значение для коммунистической философии права в ее новом, осовремененном облике.

Всесильная п а р т и й н о и д е о л о г и з и р о в а н н а я г о с у -

д а р с т в е н н о с т ь, официально именуемая «социалистической», стала с середины 1930-х годов (и в немалой мере вплоть до настоящего времени) носительницей господствующей идеологии, а практически – инструментом придания статуса незыблемости и святости, всемерного упрочения и усиления единодержавной имперской тирании, военно-коммунистической системы, существующей в ней партократической, партийно-советской власти.

При этом власть, получившая имя «социалистической», очутилась перед необходимостью интенсивной модернизации и по содержанию, и по форме. В частности, потому, что Советы (официально провозглашенные в качестве нового типа власти – власти самих трудящихся) по сути дела оказались такими вече-митинговыми институтами непосредственной демократии, которые хотя и были объявлены «всевластными», но продемонстрировали свою неспособность осуществлять государственно-профессиональное руководство делами общества, и которые к тому же по-прежнему причислялись к одному из «приводных ремней» механизма диктатуры пролетариата.

Да и вообще оказалось полезным во имя придания святости и внешнего престижа облагородить эту военно-коммунистическую власть рядом респектабельных, внешне демократических институтов и форм, в том числе престижно юридических, – процесс, который стал особо заметным и внешне впечатляющим в связи с принятием сталинской Конституции 1936 года.

И вот с середины 1930-х годов центральным звеном марксистской философии права, с ее визитной карточкой «социалистическая законность», стало государство, притом именно всесильное государство,

169

Философия права

именуемое советским, социалистическим. «Всесильное» в том строгом значении этого слова, в соответствии с которым ему дозволено в с е и о н о может все.

Такой поворот событий в мире марксистских идей и реалий представляется на первый взгляд неожиданным, нелогичным и даже странным, если исходить из ортодоксальных марксистских взглядов на государство. Ведь государство с этих позиций изначально рассматривалось как институт временный, рассчитанный лишь на переходный период и обреченный по мере успехов коммунизма на отмирание. В нем не предполагалось иметь ни постоянного привилегированного аппарата, ни постоянной армии, – словом, это не государство в строгом смысле, а, по словам Ленина, «полугосударство», формой которого и должны были стать образования непосредственной демократии самих трудящихся масс – Советы.

Чем же можно объяснить такого рода поворот?

Понятно, решающую роль сыграл здесь сам факт появления мощной военно-коммунистической властной системы – то обстоятельство, что революционно-романтический порыв к коммунизму на деле обернулся формированием тиранической военно-коммунистической системы власти во главе с единодержавным правителем, вождем – генеральным секретарем коммунистической партии.

Но сам по себе этот факт едва ли был бы возведен в ореол всесильной священной власти, если бы он не был преподан с позиций коммунистической идеологии. Ведь при указанной ранее философской переориентации произошла не замена былой утопической философии на обычную государственную идеологию, возвеличивающую власть (такая идеология при абсолютизации власти – вещь распространенная), а явление совсем иного порядка. Марксистские философские догмы и определения стали своего рода обоснованием всемогущества власти.

А потому именно оно, государство «во главе с партией», стало выраже-

нием и носителем указанного ранее высшего революционного права, дозволяющего в отношении общества, населения, каждого человека совершать любые, какие угодно акции, лишь бы они сообразовывались с марксизмом, ленинизмом, большевистскими взглядами и практикой.

Да и по своему существу государственная идеология в сталинскую эпоху – в периоды, начавшиеся со сталинской единодержавной тирании, а затем во время брежневского неосталинизма, связывалась не столько с дальними коммунистическими идеалами (они приобре-

170

Глава четвертая. Коммунистическая философия права

ли в основном декларативный, лозунговый характер, и только в хрущевское время было воспламенились живой романтикой), сколько с существованием и функционированием модернизированной военно-коммунистической системы власти, выраженной в социалистической державной государственности.

Из этого можно понять, почему в советском обществе с середины 1930-х годов в официальных документах и коммунистической пропаганде внимание все более концентрируется не на коммунизме, а на

«социалистическом государстве», «функциях государства», «государственной дисциплине», «государстве при коммунизме».

Итак, главное в модернизации власти и всей военно-коммунистической системы, начавшейся в 1930-е годы, состояло в сохранении в новом, осовремененном варианте марксистско-ортодоксальной сущности коммунистической идеологии, выраженной в высшем революционном праве на кардинальное («во имя коммунизма», но теперь – по воле вождя и партии) преобразование общества. Именно поэтому начиная с 1930-х годов государственность неизменно понималась как:

– партийно-идеологизированная власть – власть, центром, ядром ко-

торой является коммунистическая партия, практически – генеральный секретарь, политбюро, секретари ЦК, первые секретари обкомов (и все это стало синонимом определению «социалистическое государство»);

– власть, единая с идеями коммунизма (в «обоснование» этого Ста-

лин в конце 1930-х годов дополнил марксистские догмы положением о «сохранении государства при коммунизме»);

– власть всесильная – такая, которой, как главному орудию строи-

тельства коммунизма с опорой на карательно-репрессивный и чиновничий аппарат, «по плечу» решение любых задач и которой напрямую, при сохранении верховенства партии, подконтрольны все сферы общественной жизни, в том числе экономика, культура, духовная жизнь;

– власть, которой дозволено «все» – применение любых насиль-

ственных действий против тех или иных лиц, физическое уничтожение целых групп населения, переселение народов, любые «преобразования» природы и т.д.

«Идол» социализма. Со временем, уже к концу 1930-х годов (а с пре-

дельной определенностью – в послевоенное время, в 1950–1960-е годы), в советском обществе в ходе самой практики и в результате усилий партийных идеологов оказался найденным еще один «идол» – критерий-основание, выражающий существование и действие высшего революционного права – носителя современного большевизма.

171

Философия права

Ведь при наличии относительно развитой и превозносимой на все лады советской юридической системы открыто говорить о «революционном правосознании» и «революционной законности» было делом совсем уж порочным; и потому указанные формулировки незаметно были заменены на те, которые соответствовали новой лексике, – «социалистическое правосознание» и «социалистическая законность».

Да к тому же прежние революционные лозунги в их первозданном виде сохранялись, пожалуй, лишь в пропагандистском и литературно-научном обиходе. Судя по всему, новая полоса развития – время осознания провала быстрого коммунистического эксперимента и необходимости «сталинской стабилизации», всемогущей державной власти – вообще все более переводила былые романтические коммунно-утопические расчеты в плоскость диктуемых жизнью реальных большевистских дел: сохранение и упрочение тиранической власти, обеспечение четкой работы всей машины всевластия, придание ей современного респектабельного облика, наращивание экономического и военного могущества, новые территориальные приобретения во имя победы всемирного пролетариата, какие-то, пусть и убогие, мизерные, «социалистические завоевания» внутри страны – бесплатные медицина и образование, символическая плата за жилье, гарантированные выплаты зарплаты и пенсий.

И вот все это стало охватываться формулой «социализм». Поэтому с 1930-х годов в советском обществе с нарастающими эн-

тузиазмом и категоричностью провозглашаются официозные формулировки о его победах. Сначала – о победах «основ социализма», затем о «победе в основном», о «полной победе», наконец – уже в послевоенное время – о «полной и окончательной» победе, о «развитом» социализме, когда он становится «необратимым» и выражает «социалистический выбор» всего народа. Такие определения стали распространяться и на другие страны Восточной и Центральной Европы, Азии, втянутые, преимущественно по-большевистски, военным, насильственным путем в единый «социалистический лагерь».

И вот тогда формально провозглашенным основанием-критерием, необходимым для того, чтобы запускать в дело высшее революционное право с использованием всей мощи вооруженных, карательных сил, всей репрессивно-чиновничьей машины, стали интересы победившего социализма, его незыблемость, «окончательный и необратимый выбор» его народом.

Это основание-критерий сказалось на решении ряда юридических проблем, в том числе конституционных. Само существование, каза-

172

Глава четвертая. Коммунистическая философия права

лось бы, широких социально-экономических и иных прав граждан и тем более их фактическая реализация напрямую связывались в формулировках юридических текстов (особенно Конституции 1977 года) с тем юридически значимым условием, что они должны соответствовать «интересам социализма».

Но в наибольшей степени, пожалуй, аргумент «социализма», точнее

«угрозы социализму», проявил свою большевистскую суть в критических, кризисных ситуациях. Причем, что весьма показательно, прежде всего именно в тех областях отношений, где твердость правовых норм и принципов имеет, казалось бы, неоспоримую значимость, – в межгосударственных отношениях, между странами социалистического лагеря. Ведь туманные брежневско-сусловские рассуждения о достоинствах социалистического строя, а затем «доктрина Брежнева», послужившие основой вторжения вооруженных сил в Венгрию (1956 г.) и в Чехословакию (1968 г.), и беспощадная расправа с народным сопротивлением обосновывались наряду с некоторыми иными невразумительными доводами тем, что возникла «угроза социализму». И это будто бы в достаточной мере оправдывает массовые вооруженные насильственные акции «братьев по социализму» во главе с СССР в отношении любой страны социалистического лагеря, коль скоро, по мнению «братьев», прежде всего лидеров КПСС, подобная угроза социализму возникла. Аналогичный – «угроза социализму» – аргумент оказался решающим при использовании вооруженных сил для подавления народных

протестов и внутри страны Советов – в Новочеркасске.

Да и последняя по времени вооруженная акция, предпринятая в СССР (введение войск в Москву в дни августовского путча 1991 года), опять-таки оправдывалась в документах ее организаторов тем, что возникла угроза «завоеваниям социализма».

Советское право – право «нового, высшего» типа. Новая полоса раз-

вития советского общества, утверждение в нем новых коммунистических «идолов» – все это непосредственным образом отразилось на советской юридической системе, вызвало и в ней известную смену координат, символов и лексики.

До 1930-х годов право, существовавшее в советской России, и в официальной пропаганде, и в официальной марксистской науке единодушно рассматривалось как не преодоленный еще «остаток прошлого», сохранившееся еще «буржуазное право», которое уже – на радость пролетарской диктатуре – «отмирает». А взамен всего этого как несравненно более высокие, отвечающие высшим идеалам коммунизма, чаяниям всех народов и всех людей труда, вовсю использовались

173

Философия права

и возводились в самую высокую степень «революционное правосознание», «революционная законность», «пролетарский суд», «права трудящегося и эксплуатируемого народа», а также неюридические формы и институты регуляции – технические нормативы, организационные правила и т.д.

Такого рода определения и оценки резко изменились, как только российское общество, которое с 1922–1924 годов обрело облик многонационального «Советского Союза», вступило в указанную выше новую полосу развития с новыми «идолами» – всесильной партийно-идеологизированной государственностью и «идолом» социализма. Вдруг исчезли былые строго-классовые формулировки – «революционное правосознание», «революционная законность». Тут же изменились термины, официальные наименования, касающиеся действующей юридической системы. Право, совсем недавно именуемое

«буржуазным», «наследием проклятого прошлого», стало повсеместно именоваться советским. И хотя это было воспринято не сразу и не без труда (подобного рода попытки предпринимались сразу после Октября, но были встречены в штыки правоведами ортодоксально-ком-

мунистической ориентации1), такое терминологическое нововведение в 1930-х годах утвердилось повсеместно.

Затем к термину «советское» был прибавлен другой, более величественный и связанный с новым «идолом», а следовательно, и с перемеще-

нием права на более высокую ступень в существующей шкале ценностей: с середины 1930-х годов оно стало называться еще и социалистическим. И именно с той поры – характерно, что именно в годы самого страшного Большого сталинского террора! – началось не просто то-

тальное оправдание, апологетика действующего законодательства и существующей юридической практики, но более того – их безудержное восхваление, обоснование того, что они представляют собой совершенно новое, невиданное в мире, замечательное право. Вводятся и по любому поводу используются другие престижные обороты – «социалистическая законность», «социалистический правопорядок». Определение «социалистическое» начинает прилагаться к любому юридическому явлению – «социалистическое правоотношение», «социалистическая правовая норма» и т.д., и т.п.

1 П.И. Стучка писал, что после революции «появилось слово «советское» право, скорее, по нашей революционной привычке прибавлять слова «красное», «советское»,

«революционное»… Очень солидные коммунистические ученые тогда высказались вообще против советского права, есть-де только единое право...» (Стучка П.И. Избранные произведения. С. 59).

174

Глава четвертая. Коммунистическая философия права

С этого же времени, с конца 1930-х годов, внешне респектабельный характер приобретает нормотворческая деятельность государственных органов, публикуются материалы судебных процессов, в том числе «открытых» (над «врагами народа», недавними партийными сотоварищами), предпринимаются какие-то меры по развитию советской юридической науки и юридического образования, прежде всего – в университетах, вновь образованных юридических институтах и юридических школах.

Своеобразным апофеозом такой рекламно-пропагандистской кампании стала атмосфера восторга и славословий вокруг новой, «сталинской» (поистине – сталинской!) Конституции 1936 года. В текст этого документа, объявленного «самой демократической в мире Конституцией», были включены – впрочем, в общей декларативной форме и в сопровождении социалистической фразеологии – «демократические права граждан», «требования законности», «правосудие» и многое-многое другое, как будто бы соответствующее передовым зарубежным конституционным стандартам. И плюс к тому включено то, что, по рекламно-пропагандистским заявлениям, намного превосходит все «буржуазные конституции», – социально-экономические права: право на труд, право на отдых, право на образование и др., что очаровало, увы, немалое число зарубежных и тем более наших отечественных специалистов и до сего времени будто бы демонстрирует замечательные достижения «общества социализма».

Право-невидимка. Недостатки и пороки права, существовавшего

и восхваляемого в советском социалистическом обществе, в настоящее время хорошо известны, общепризнанны. Это – инквизиционные способы дознания и следствия, беспощадные кары за контрреволюционные преступления, система ГУЛАГа, внесудебные формы привлечения к юридической ответственности, смертная казнь детей, безусловный юридический приоритет государственной собственности, полуфеодальные, крепостнические порядки в сфере организации и применения труда и т.д.1 Даже на коммунистическом партийном форуме, на съезде партии, во время начавшихся в нашей стране демократических перемен было признано, что советское право – это отсталая и реакционная юридическая система. В нынешнее же время этот факт вообще стал общим местом, признается буквально всеми, в том числе приверженцами ортодоксального марксизма-ленинизма (трактующими его, правда, как «некоторые ошибки и недостатки»).

1 См.: Тилле А. Право абсурда. Социалистическое феодальное право. М., 1992.

175

Философия права

Но все дело-то в том, что не отдельные недостатки и пороки действовавшей в советском обществе юридической системы (хотя их перечисление можно умножить) выражают коренные особенности права в советском обществе, придающие ему качество «другого», крайне негативного полюса правового прогресса человечества, другого полюса философии права. Тем более что повсеместно отмечаемые ныне недостатки и пороки советского права – это далеко не единственная его характеристика (на общем фоне всего правового материала они действительно могут быть оценены чуть ли не как частные, незначительные, просто ошибки –

«щепки», неизбежные при «рубке леса»). Ведь советское право, особенно в послевоенные годы и еще более к 1960–1970-м годам, избавилось от многих своих уж очень одиозных форм и институтов. После довольно интенсивной работы, проделанной научными правовыми учреждениями, законодательными органами, учета данных юридической практики оно с внешней стороны вообще обрело вид – скажем так – неплохой, отработанной с технико-юридической стороны правовой системы, что – при всех, по выражению А. Тилле, реалиях «абсурда» и феодально-крепостнических порядках – давало повод для известных положительных оценок существовавших в то время юридических установлений. Надо добавить сюда и то, что в советской юридической системе существовали по формальному замыслу и объявленным принципам некоторые явно благородные, впечатляющие социалистические элементы, в том числе по вопросам оплаты и охраны труда, отдыха, компенсаций и др. Во многих правовых институтах прослеживалась направленность на «защиту интересов людей труда», материнства, детей и детства, потребностей фундаментальной науки, медицины и образования. И в самих законах, и в официальных документах звучал голос во имя «крепкой законности», возведения советского социалистического права в ранг «основы нормальной жизни общества» и т.д. Так в чем же дело? Каковы основания для тех суровых оценок советского социалистического права, которые в общем виде были даны

ранее в этой работе?

Суть дела в том, что созданная Сталиным, его партийно-чекистскими соратниками и подельниками всесильная партийно-идеологизированная государственность, мощная модернизированная военнокоммунистическая система тиранической власти включала в состав своих сложных механизмов право в д в у х п р и н ц и п и а л ь н о р а з н ы х и п о с т а с я х:

– во-первых, официальную юридическую систему, так сказать, ви-

димое право, именуемое «советским, социалистическим», со всеми его

176

Глава четвертая. Коммунистическая философия права

плюсами и минусами, какими-то достоинствами и одновременно – недостатками, пороками, мистификациями, византийски-изощренным словесным дурманом;

– и, во-вторых, невидимое право – сердцевину всей системы власти,

право-невидимку, которое никогда в отличие от революционных времен не преподносилось как официальная юридическая реальность, но которое в действительности, как и ранее, оставалось высшим револю-

ционным правом, служащим по воле вождей и партийного аппарата делу коммунизма, – направляющим и регламентирующим, жестко и не-

пререкаемо, воистину по-большевистски, по-чекистски беспощадно жизнь и развитие всего общества.

В этой связи – одно попутное замечание. В настоящее время власть и управление в советском обществе довольно часто представляются уж слишком упрощенно. Вот, дескать, «при социализме» в обществе существовали официальные Советы, официальные законы и т.д., но они были только ширмой, в действительности всеми делами в обществе ведала номенклатура, партийные чиновники, которые вмешивались во все и вся, мешали работать, давали некомпетентные суждения и пр., и пр. В таких представлениях, во многом верных, содержится все же довольно-таки примитивная схема, порой явно ошибочные оценки (были среди партийных чиновников и весьма компетентные люди, и вме-

шивались они в жизненные ситуации подчас по делу).

Но, увы, при этом упускается из виду самое главное – то, что номенклатура, партийные чиновники и активисты не просто своевольничали, действовали по своей прихоти, куражились (хотя наличествовало и такое), а были прежде всего служителями высшего и непререкаемого революционного права коммунизма. Обратим внимание – служителями, пусть и далеко не всегда искренними и верными, часто действовавшими своекорыстно, но все же служителями, своего рода «законодателями», «прокурорами», «судьями» и «исправниками», обязанными делать все что угодно (соблюдая лишь внешние юридические приличия), но добиваться полного осуществления коммунистических идеологических предначертаний.

И такое «право»-невидимка имело свою нормативную основу, выраженную не только в партийно-нормативных актах (партийных программах, уставах, директивах, постановлениях, инструкциях и др.), но и непосредственно в произведениях, выступлениях и речах «классиков марксизма-ленинизма» – Маркса, Энгельса, Ленина, «гениальных» высказываниях Сталина, а после его смерти (взамен их) – в высказываниях каждого очередного вождя – Хрущева, Брежнева, Андропова,Черненко.

177

Философия права

Надо полагать, именно данный фактор является, возможно, самым главным для понимания природы коммунистических порядков, существовавших в советском обществе, – фактор, в должной мере до сих пор не оцененный, но по-прежнему влияющий на жизнь общества. Ведь само существование сталинской машины всевластия и функционирование порядков, в соответствии с которыми все основные вопросы жизни общества императивно решались в партийных инстанциях, находит обоснование именно в том, что «партия», которая ведет народ к светлому, лучезарному будущему, будто бы в п р а в е во имя этого делать все что угодно – идти на любые акции по «преобразованию общества» и «переделке человека».

Знаменательно, что такого рода высшее революционное право коммунизма начиная с 1930-х годов стало в советском обществе хотя и всем известным, но все же тайным, открыто не афишируемым. Если после октябрьского переворота 1917 года и в 1920-е годы оно в виде «революционного правосознания» и «революционной законности» претендовало на то, чтобы как бы заменить оставшееся от прошлого «юридическое право» (и в этом – глубинная подоплека идеи о его якобы неизбежном отмирании), то теперь, когда восторжествовала замечательная советская социалистическая юридическая система, оно во всей своей реальной плоти и реальном значении ушло в тень, за кулисы официальной государственно-юридической жизни, стало воистину подпольным, подковровым правом. В официальных документах, в конституции, иных официальных актах остались лишь символы, некоторые формальные «зацепки», позволявшие как-то с формальной стороны оправдывать это право-невидимку (путем указания на «руководящую и направляющую» роль партии или на то, что партийные организации образуют «ядро» государственных органов и общественных объединений).

Два момента, связанные с негласным статусом «высшего революционного права», достойны особого внимания.

Так как, во-первых, его будто бы и нет в действительности, а существует будто бы только «ум, честь и совесть эпохи» и «руководящая роль» партии, то такого рода невидимый фантом и вследствие этого деятельность партийных инстанций оказываются неподвластными юридическому закону и суду, не связанными никакими юридическими нормами и юридической ответственностью. Хотя – следует повторить – все основные вопросы жизни советского общества монопольно решались партийными инстанциями, в первую очередь высшими: политбюро ЦК партии, секретарями ЦК и, конечно же, высшим партийным правителем – Генеральным секретарем (решения которых во

178

Глава четвертая. Коммунистическая философия права

имя формально провозглашенной партийной демократии по тем или иным вопросам «пропускались» через коллективные партийные форумы – пленумы, съезды).

Во-вторых, решения партийных инстанций являются тем не менее безусловно обязательными, подлежащими точному и скрупулезному исполнению, в том числе и институтами официальной юридической системы. Назначило политбюро ЦК то или иное лицо на руководящую государственную должность – вслед за тем это лицо «избирается» на ту же должность на сессии Верховного Совета. Одобрен высшим партийным ареопагом проект закона – и этот проект без каких-либо серьезных поправок, зачастую слово в слово, «принимается» законодательным органом.

И еще один, самый существенный момент. Хотя в 1930-х годах советское право как нормативная юридическая система получило серьезное развитие и заняло заметное место в жизни советского общества, тем не менее высшее революционное право большевистского всевластия реализовывалось в основном напрямую, минуя всю эту канитель с юридическими институтами, процедурами и иными ненужными премудростями. И для этого как раз и были выработаны ленинско-сталинским гением – действительно гением! – безотказно работающие механизмы всевластной машины, стержнем которых являлось прямое (прямое!), помимо каких-либо советских учреждений и юридических институтов, безусловное подчинение вооруженных сил, всех силовых ведомств и карательных учреждений непосредственно высшим партийным инстанциям – Генеральному секретарю, первым секретарям обкомов (такое прямое подчинение находилось под эгидой опять-таки высшего революционного права, да в какой-то мере отражалось в секретных ведомственных актах и воинских уставах).

Ущербное право. Сложившаяся в советском обществе официально

действующая юридическая система, имевшая ряд технико-юридических и иных достоинств, вместе с тем представляла собой ущербное право.

По основным своим характеристикам оно стало не только «шагом назад» в общемировом правовом развитии, но и являло собой необычное по современным критериям уникальное юридическое образование – необычное, уникальное, к сожалению, с той точки зрения, что во многом носило фальсифицированный, мифоподобный характер, а по реальному юридическому содержанию все заметнее отдалялось от достижений и тенденций российского дореволюционного права, а еще более – от основных линий правового прогресса, идеалов и ценностей гуманистического права.

179

Философия права

Главная особенность советской юридической системы заключалась в том, что она в целом не имела значения самостоятельной, суверенной нормативно-ценностной регулирующей системы – такой, какой «положено» быть праву в условиях современной цивилизации. Конечно, у советской юридической системы были некоторые собственные функции (разрешение имущественных, трудовых, семейных споров, уголовных дел по бытовым преступлениям, установление некоторых юридических фактов и др.). И как раз для областей жизни, где реализовывались такого рода функции, провозглашались требования строжайшей законности, правосудия, твердого правопорядка. Но в целом, особенно в случаях, когда те или иные отношения затрагивали власть, фундаментальные проблемы общества и вступало в действие высшее революционное право, служащее коммунизму и устанавливающее порядки, неподвластные закону и суду, существующая советская юридическая система выполняла в основном задачи дополнительного, вспомогательного характера. Эти задачи состоя-

ли, главным образом, в том, чтобы:

– провести «революционные» акции «через себя», оправдать их, создать видимость юридической законности, юридически прикрыть ситуацию;

– снять отдельные крайности, несообразности, юридически облагородить совершенные акции;

– служить благообразным, респектабельным фасадом для всего общества, представлять его как будто бы «такое же», столь же «правовое», как в развитых странах Европы и Америки.

Ущербность советской юридической системы выразилась не только в ограниченности ее функций, никак не связанных к тому же с предназначением права, но и в самой ее природе, а также и непосредственно в охватываемом ею правовом материале и даже в тех его подразделениях и сторонах, которые относятся к догме права.

Советское право как юридический феномен – это опубличенная юридическая система, доминирующим началом которой неизменно оставалось «право власти» (подчас – и «право войны», а в руководящих кадровых кругах – «право сильного») – зависимость юридических установлений от произвола, усмотрения государственных органов.

В нем, в советском праве, по существу не было ничего, что могло бы ограничить всесильную партийно-идеологизированную государственную власть, в особенности в тех направлениях, где могла бы возникнуть потребность действия высшего революционного права, приводимого в действие коммунистической олигархией. И напротив, в нем, в его

180

Глава четвертая. Коммунистическая философия права

нормативных положениях содержались такие установления (вроде тех, которые фиксировали руководящую роль коммунистической партии, прямую подчиненность командиров воинских частей партийным руководителям и др.), которые в какой-то мере легализовали, придавали видимость юридической обоснованности и законности насильственным акциям, совершаемым по команде партийных инстанций вооруженными силами, карательно-репрессивными учреждениями.

Такое особое построение правовой материи советской социалистической юридической системы охватывало и область правового регулирования в сфере народного хозяйства, функционирования его как «одной фабрики». Здесь постоянно поддерживался такой юридический режим, в соответствии с которым высшие учреждения хозяйственного руководства (по директивам партийных органов) могли принимать любые решения – изымать у предприятий имущество, списывать долги, освобождать от юридической ответственности и т.д. При этом принципы «хозрасчета», «самоокупаемости» и другие сохранившиеся элементы нэповской экономики сводились к нулю тем, что во всех случаях приоритетное и доминирующее значение придавалось плановым актам – решениям директивных органов хозяйственного руководства по экономическим вопросам.

И самое главное – в любой момент последнее и решающее слово оставалось за высшим революционным правом (практически – за партийными вождями, партийными чиновниками, их усмотрением): все юридические наработки, правовые тонкости регулирования могли быть разом отброшены и, пусть в иных словесных формулировках и с какими-то юридически оправдательными заявлениями, в конечном итоге неизменно, по всем статьям торжествовало высшее революционное право. Таким образом, советское право (если использовать рассмотренные ранее характеристики права как многогранной системы, включающей три «грани» – догму, юридическое содержание, основополагающие идеи) представляло собой уникальное нормативное образование, существующее в рамках коммунистической идеологии, ее осовремененных идолов – всесильной партийно-идеологизированной государ-

ственности, идола социализма.

Эти особенности советского права находили отражение даже в догме права (доминирование декларативных формул, распространенность неопределенных понятий, открывающих возможность для их произвольного применения, политизированность терминологии и др.).

Еще в большей мере указанные особенности выражались в «юридическом содержании» советской юридической системы с домини-

181

Философия права

рующими в ней запретительно-карательными механизмами, разрешительным типом регулирования, другими аналогичными способами и механизмами регулирования, относящимися к социоцентристской культуре. Как справедливо пишет А.П. Семитко, «в социоцентристской правовой культуре главными правовыми средствами (подчеркну: неразвитыми правовыми средствами, часто граничащими с псевдоили квазиправовыми) являются запреты, обязывания, санкции», при этом

«господствует абсолютно обязывающий тип «правового» регулирования, когда обязанностям одной стороны корреспондируют обязанности другой стороны, и у обеих есть еще дополнительные обязанности

«сигнализировать» органам власти, вышестоящим должностным лицам в случае неисполнения обязанностей другой стороной»1.

И все же наиважнейшая грань советского права, как и всякой современной юридической системы, – это заложенные в ней юридические идеи – идеи «в праве». Именно здесь – впрочем, опять-таки незримо – находило свое выражение в реальной правовой материи высшее революционное право, служащее коммунизму, – безусловное верхо-

венство интересов коммунизма (социализма), абсолютное доминирование воли и усмотрения всесильной партийно-идеологизированной государственности. Именно это центральное звено накладывало печать на весь облик советского права, предопределяло его ущербность как официальной юридической системы, которая в любой момент по воле вождя и партии готова открыть какое угодно пространство беспрепятственному государственному всевластию, «защите социализма» – решительному и беспощадному действию высшего революционного права, служащего коммунизму.

1.