Противоречивая и коварная романтика

НАВЕРНОЕ, мы до сей поры еще не до конца осознали весь ужас ленинско-сталинского тиранического режима.

И его беспрецедентного коварства. Того, в частности, что построенный на очень светлых и красивых, выстраданных людьми, нередко общечеловеческих лозунгах («царство свободы», «счастье всех трудящихся», «справедливость»), он включал в себя радикальный революционный романтизм, который сыграл коварную роль в жизни нашего общества, в том числе и в юридической области, придав в уже послесталинское время не свойственные праву миссию и черты (советский правовой романтизм).

Впрочем, о правовой романтике, сложившейся и существовавшей в условиях советского общества, нужно сказать как о явлении глубоко противоречивом, охватывающем полярно противоположные, даже несовместимые стороны и ориентации. В ней наличествовала, обретая все большую силу, добрая и истинно-человеческая сторона, предпосылкой которой стали мировая и отечественная гуманитарные культура и традиции и носителями которой в советское время выступили прежде всего правоведы, пришедшие из дореволюционной поры. Романтические настроения и взгляды такого рода имели опору непо-

21

Уроки. Тяжкий путь России к праву

средственно в предмете юридической науки, в праве, даже тогда, когда оно – поскольку именно это дозволялось в обстановке советского режима – рассматривалось под углом зрения специально-юридической проблематики (подробнее об этом – дальше).

Вместе с тем правовая романтика как советское умонастроение и направление деятельности была также и выражением марксистсколенинского коммунистического строя.

По всем данным, любой тоталитарный строй невозможен без каких-то романтических идеалов (факт существенный, но незамеченный при характеристике фашизма, сталинизма, других античеловечных режимов). В российских же условиях романтические идеалы не только опирались на упомянутые привлекательные и красивые лозунги, еще более возвеличенные в идеологии большевизма, но и имели также обостренно-радикальные исторические предпосылки – память о величественно-благородных декабристках, о народовольцах, неудержимо-бесстрашных в своем отчаянном вызове царскому самодержавию.

даровско-тимуровской веры и мечты.

Невероятно трудно это понять, но факт остается фактом – радикальная революционная романтика с рассматриваемой стороны не просто совпадала, но непостижимым образом обосновывала диктаторско-террористическую заданность всей системы, беспредел ГУЛАГа, массовое уничтожение ни в чем не повинных людей, партийно-кэгэбистское всевластие, террор и расправу, павликоморозовский грех. Мне сдается, что именно революционная романтика, при всем своем возвышенном обаянии и некоторых действительно светлых гранях, придавала ленинско-сталинскому коммунистическому режиму обостренную ярость, настроенность безоглядной религиозно-фанатичной одержимости, презрение к законам, ко всяким там формалистическим выкрутасам, презумпции невиновности, правам личности и другим явно буржуазным выдумкам.

И отсюда – настроения беспощадного фанатизма, оправданность любых расправ над неверными, инакомыслящими и отступниками и од-

22

Глава первая. Первые уроки

новременно – беспомощность человека перед режимом, его рабская забитость, его послушная безропотность перед властью – все то, что является совершенно не совместимым с другой, действительно светлой и человечной, стороной правового романтизма (которая, к сожалению, оказалась все же уделом немногих людей, а главное – на втором плане, изгнанной из официально признанной общественной жизни).

В итоге человек в условиях ленинско-сталинского режима, под воздействием господствующих непререкаемых революционно-романтических постулатов, оказывался сломанным.

Именно здесь, в этой сломанности людей перед режимом (наряду с партийным фанатизмом, партийной преданностью и верой в вождей), кроется тайна «чистосердечных признаний» в контрреволюционных злодеяниях на «открытых процессах» былых несгибаемых революционеров. В этой же сломанности человека надо видеть особенности поведения, поступков всех людей в советском обществе.

Тяжко говорить об этом, но надо. И наши «старики», правовые корифеи, пришедшие из досоветской эпохи и все более овладевавшие нашими умами, чувствами, и мы сами, пришедшие с войны солдаты, были людьми, сломанными Системой.

Зримо, до ощущения собственной боли, почувствовал я это в Ленинграде, когда, благодаря Борису Борисовичу уже освоившись в частых командировках на юридическом факультете Ленинградского университета, однажды в перерыве какого-то заседания ученого совета спросил, явно бравируя своей проницательностью, у самого из основательных в нашей науке ученых – академика Венедиктова: – Анатолий Васильевич, а может быть, наш социалистический хозрасчет – это всего лишь упрощенная форма капиталистического предпринимательства?

До сих пор до самых что ни на есть деталей помню: как вдруг стали бесцветными, потухли глаза академика, разом схлынула кровь с его лица, и он беззвучно сказал, поспешно отходя в сторону: – Ладно, ладно...

Боже мой, до чего неумной и жестокой бывает молодость!

ПОМНИТСЯ, как однажды на лекцию Александра Марковича Винавера пришли стенографистки, и он, явно знавший об этом заранее, сказал нам: – Сегодня лекцию не пишите, потом повторю. ...И после этих слов начал считывать с бумаг заранее подготовленный текст, и лекция непривычно началась с цитат «из Маркса» и «из Энгельса», содержала какие-то довольно примитивные суждения о классово-угнетательской сущности рабовладельческого права Древнего Рима. Через день-другой А.М. Винавер в привычном для него и для нас стиле,

23

Уроки. Тяжкий путь России к праву

не упоминая о классиках марксизма-ленинизма, «выдал» очередную порцию премудростей из древнеримской юриспруденции.

У меня создалось впечатление, что большинство старой правоведческой профессуры как-то приспособилось к новым, враждебным ей условиям, загнало свое неприятие, а по всей видимости, отвращение к существующей Системе глубоко-глубоко в затаенные уголки своей души. Ни на мгновение не забывая о страшных реалиях существующего бытия (Борис Борисович, изгнанный из университета, до середины 30-х годов работал юрисконсультом на железной дороге), они жили своим мирком «чистой цивилистики», видели в этом свое служение науке, получая удовлетворение от преподавания общезначимых юридических формул и конструкций, от академических баталий по поводу деталей юридических премудростей, да и от неусложненных земных услад культурно-зрелищной жизни. Борис Борисович, скажем, не пропускал ни одной из премьер оперетты в Свердловском музыкальном театре, одном из лучших в стране и к тому же наименее идеологизированном из культурных учреждений подобного рода.

Теперешним, задним числом вспоминая былую жизнь сохранившейся с дооктябрьских времен правоведческой профессуры, явственно ощущаешь ныне, что это был небольшой островок-осколок дооктябрьского российского правоведения, покоящийся, увы, на зыбкой, колеблющейся почве, которую в мгновение ока – и это знали все – мог разрушить смертоносный смерч тоталитарного своеволия.

К началу 50-х годов все более частые завихрения такого смерча, казалось, неотвратимо приближались к юридической обители.

1.