Другой мир

В ПЕРВЫЕ ЖЕ годы учебы в институте (напомню, это 1945–1946 годы) состоялась встреча и с другим, дотоле неведомым мне Миром, к которому, как выяснилось потом, и принадлежит Страна Права.

16

Глава первая. Первые уроки

Первые сигналы об этом Мире подали латинский язык, спецкурс латинской юридической терминологии. Меня и моих сокурсников сразу же поразили идущие как бы из самого человеческого естества, рвущие воздух тяжелые, твердые звуки и каким-то образом совпадающие с этой тяжеловесностью ювелирные, отточенные фразы-изречения. Радостно и тревожно повеяло чем-то по-человечески настоящим, основательным, совершенным.

Реально же, лицом к лицу с этим неведомым Другим Миром свели нас, первокурсников, лекции Александра Марковича Винавера, профессора права – кадета из дооктябрьской эпохи, несколько раз в различных публикациях недобро упомянутого Лениным.

А.М. Винавер читал нам лекции по римскому частному праву. Лекции Александра Марковича были неброскими, какими-то засушенными, даже нудными (таково, увы, первое впечатление всех людей от знакомства с реальной юридической материей). Он рассказывал не об исторических подробностях, не о житье-бытье в роскошную и грубую древнеримскую пору, а о юридических формулах, понятиях, конструкциях, которые строятся на принципах римского частного права – вселенского шедевра, непонятно как возникшего в древние-предревние времена, более двух тысяч лет тому назад, в жестокую пору рабов и гладиаторов. Но от лекции к лекции, шаг за шагом, перед нами, желторотыми первокурсниками, все еще похвалявшимися воинскими доблестями (а в действительности уже забываемой по большей части жутью из преисподней крови, смерти и нечеловеческих страданий), открывались картины из другой галактики – то законченно-стройные, то утонченно-ажурные юридические построения со своей неумолимой логикой, строгой точностью, завершенностью.

начальных источниках правовой культуры.

Спустя некоторое время – вот чудо! – я оказался в его квартире, точнее, в его комнатушке-пенале в одном из тупиковых коридоров этого же учебного корпуса, находящегося в конструктивистски построенном в 30-е годы, но уже обветшалом «Доме юстиции», где жили несколько наших преподавателей. Пригласил меня к себе Александр Маркович сразу же после того, как на вечернем занятии я задал ему какой-то мудреный, как мне казалось, вопрос, который, однако, заинтересовал профессора.

Жил А.М. Винавер один. Как все понимали, – под надзором «органов», в сущности, в ссылке (семья была то ли в Москве, то ли в ином городе Центра России). И здесь, в узкой комнате-щели, до потолка за-

17

Уроки. Тяжкий путь России к праву

битой книгами, профессор, порассуждав на тему моего вопроса, вручил мне для прочтения несколько гигантских дореволюционных фолиантов, и наших отечественных, и переводов с немецкого, посвященных премудростям римского права.

Штудировал я эти фолианты несколько недель. Далеко не все понимал из прочитанного. Но так же, как в довоенное время в 9–10-м классах, после ареста отца, я упорно, изо дня в день, пытался постигнуть

«Логику» Гегеля и уловил, кажется, что-то таящееся в самой сути гегелевской философии, здесь, смею думать, чуть-чуть почувствовал то значительное, что «спрятано» в формулах и конструкциях замечательной древней правовой системы, – дух права.

...Умер Александр Маркович зимой 1946 года. Было холодно. Сыпал снежок. До самого кладбища шел я в небольшой толпе преподавателей и студентов с непокрытой головой, впервые – и это после фронта! – осознавая, что смерть может уносить и саму жизнь, и нечто еще, ничем невосполнимое. У могилы протиснулся к самому ее краю, несмело заикнулся было что-то сказать, но тут же был жестко отодвинут локтями незнакомых мне крепышей – отойди, солдат, не суйся.

ВМЕСТЕ с А.М. Винавером в мою жизнь вошел и, более того, стал моей судьбой посланец прошедшей эпохи, профессор дооктябрьской поры – Борис Борисович Черепахин. Педагог по гражданскому праву. Крупный ученый-цивилист. Наставник моих научных увлечений на старших курсах института. Руководитель моей аспирантской учебы. Учитель.

В преподавании, в самой подаче правового материала Борис Борисович следовал тому же стилю, что и А.М. Винавер. Скрупулезный, дотошный разбор деталей, сопоставление различных научных позиций, ссылки на специалистов-знатоков. Борис Борисович приходил на лекции с кипой старых толстенных книг, порой открывал одну из них, приводил мнение по тому или иному вопросу Г.Ф. Шершеневича, С.А. Муромцева, И.А. Покровского, других корифеев русской цивилистики.

Но не об этом сейчас хотелось бы сказать.

В начале 50-х годов (когда я уже окончил аспирантуру и защитил кандидатскую диссертацию) Борис Борисович был приглашен деканом юридического факультета ЛГУ. И вот после его переезда в Ленинград я как бы последовал за своим учителем, зачастил в северную столицу и в каждый приезд надолго засиживался у Черепахиных.

18

Глава первая. Первые уроки

Жили они вдвоем – он, Борис Борисович, и его жена – Ксения Францевна. И там я воочию увидел кусочек домашней дооктябрьской жизни не очень богатой дворянской, профессорской семьи – с ее хлебосольством, долгими, неспешными разговорами, предупредительновежливым отношением друг к другу.

Ввел меня Борис Борисович и в более широкий круг питерской, а затем и московской профессуры – выходцев из дооктябрьских времен – Владимир Константинович Райхер, Екатерина Абрамовна Флейшиц, Лазарь Адольфович Лунц, ряд других крупных имен. Пришлось мне в чем-то, в меру моих возможностей и сил, подстраиваться под уровень, кажется, принявшей меня старой научной гвардии.

...Наверное, это все же знак из самых глубин нашего человеческого бытия: я вместе со своей женой Зоей оказался последним из учеников, сотоварищей и друзей Бориса Борисовича, кто встречался с ним в нашей земной жизни. В самом конце 60-х годов, в августе мы с Зоей оказались в Ленинграде. Я уже с 1960 года ходил в «докторах» (одним из официальных оппонентов был все тот же Борис Борисович) и мог позволить дальние семейные поездки. Узнав, что Борис Борисович и Ксения Францевна неизменно, как и все последние годы, отдыхают в Пярну, мы с Зоей отправились в этот тишайший приморский городок. Были ахи и охи, обед у хозяйки-эстонки, прогулка к Старой крепости.

Через три недели Бориса Борисовича не стало. Самолет задержался, и на похороны я опоздал. Над Питером, цепляясь за дома, ползли низкие тяжелые тучи, дул сырой ветер, под ногами чавкала жидкая грязь. Из жизни вновь ушло что-то крупное, невосполнимое. И никому толком неведомо, что вовсе не случайно мои дочери – Ирина и Надежда – после окончания школы уехали в Ленинград, в С.-Петербург. Ведь вместе с ними какой-то частицей уехал в Питер и я. Туда, где расстался с земной жизнью Борис Борисович.

ВОЗВРАЩЕНИЕ дооктябрьской профессуры в науку и в преподавание сталинских времен – факт, который представляется явлением загадочным, труднообъяснимым

А.М. Винавер, Б.Б. Черепахин, их ленинградские, московские, харьковские однокашники и коллеги – в основном выходцы из привилегированных слоев царского общества, из дворянской, преимущественно кадетской среды. После Октября 1917 года, в 20-х годах, такую публику изничтожали беспощадно, под корень.

19

Уроки. Тяжкий путь России к праву

Да к тому же их возвращение в науку, в преподавание совпало, чуть ли не год в год, со временем самого беспощадного, бешеного сталинского Большого террора, когда волна за волной накатывало тотальное истребление всех «врагов народа», всего «буржуазного».

А тут вдруг в науку, в преподавание, в самую гущу молодежи, призванных профессионально заниматься политико-юридическими вопросами, входят прямые выходцы из «проклятого прошлого», с классово чуждыми контрреволюционными взглядами, построенными на признании абсолютного характера собственности отдельных лиц, некоего юридического равенства и прав личности, что никак не совместимо ни с диктатурой пролетариата, ни со всеобъемлющим господством императивов предельно огосударствленного общества. Причем с конца 30-х годов такое явно пробуржуазное, вражеское направление в советской юридической науке стало обретать все больший удельный вес, охватывая, наряду с гражданским правом (цивилистикой), также процессуальные науки, трудовое право, ряд других подразделений юридических знаний. Начали выходить в свет и общетеоретические произведения подобного профиля, где на первом месте в силу уже самой логики правовой материи выдвигаются категории «право», «законность», «правовые гарантии».

И у этой дореволюционной, прокадетской профессуры уже появляются ученики, а у них свои ученики и последователи...

КАК ВСЕ ЭТО объяснить?

В моих недавних, не раз высказанных предположениях в пору правовой романтики звучал некий восторженно-мистический мотив. Общество как социальный организм, дескать, спонтанно отреагировало на безумие сталинского тоталитарного режима. Отреагировало как раз тем, что началось вопреки всему неумолимое возвышение антипода кровавого тоталитаризма – права и его истинных верных носителей – профессоров дооктябрьской закалки. Что ж, может, и впрямь право как некий живой социальный организм, связанный с судьбами людей, возвестило о скором своем приходе?

Но все же объяснение тут, по-видимому, более простое, обыденное и уж никак не восторженно-оптимистическое. В чем же состоит оно? Прежде всего в том, что в вузах и научных институтах «освободилось место» – вакханалия террора охватила и вузовско-научные учреждения, в его мясорубку попали сами правоведы-большевики (какая страшная, кровавая ирония – с такой страстью обосновывать правомерность террористического режима и в конце концов стать его жертвами! Воистину

20

Глава первая.

революция пожирает своих детей). А надо было кому-то учить студентов, кем-то заполнять опустевшие здания академических и ведомственных институтов. Вовлечение же в вузовские и научно-академические дела былой прокадетской профессуры, оказавшейся для режима менее опасной, чем недавние коммунистические сотоварищи, вполне согласовывалось с общей атмосферой гигантских фальсификаций, сопровождавших вакханалию Большого сталинского террора. Смотрите: вернулся в Страну Советов писатель с мировым именем Горький, о сталинском гении пишет граф Толстой. И вот тут советских следователей и прокуроров учат старые профессорские кадры, они же пишут свои замечательные юридические труды! И все это при торжестве «социалистической законности», «под солнцем сталинской конституции».

Есть тут еще один пункт, о котором при всех справедливо-высоких словах о наших учителях, пришедших из дореволюционного времени, нужно сказать с полной определенностью. Этот пункт – глубокое деформирующее влияние на общество коммунистического ленинскосталинского строя, затронувшее все подразделения и все слои общества, в том числе и сферу права, юриспруденции, юридической науки.

1.