Знакомство с правом

ВПЕРВЫЕ я познакомился с правом в 1945 году, в год окончания опустошительной и безмерно тяжелой Отечественной войны с фашизмом, осенью, когда после демобилизации из армии поступил в Свердловский юридический институт (теперь по новой вузовской градации – Академию).

Помнится, поступал я в институт с солдатским напором. Поступал сразу же после приезда в Свердловск из Москвы, где с апреля 1945 года после Карельского фронта стояла наша воинская часть, с запозданием после окончания приема месяца на два. Только в октябре–ноябре выправил аттестат о среднем образовании у директора той школы, из которой в 1942 году был призван в армию. И – заявление о приеме в институт.

Прочитав мою анкету, где я честно написал о своем отце, в то время отбывавшем лагерный срок по разряду «врага народа» на Колыме, начальник спецотдела института, средних лет женщина в кителе, по-дзержински, как, видимо, ей думалось, в упор минуту-другую попытала меня взглядом. Я также молча, старясь – как мне казалось – быть выразительным, перевел ее взгляд на свою гимнастерку, сохранившую приметы недавней фронтовой поры. Сбeгала куда-то. Вернувшись, сказала: – Ладно, учись. А с распределением – не знаю уж как...

ЧТО ЖЕ повлекло меня в юридический институт? Не знаю. Толком не знаю.

Не стало же здесь побуждающим мотивом мое школьное и солдатское знакомство с юридической материей, которое должно было, напротив, навсегда отвратить любого человека от всего «юридического». Нудные уроки в школе по сталинской конституции. Ранне-утренний обыск энкэвэдешников в квартире во время ареста отца, когда была найдена и с торжеством изъята одна-единственная улика – двухтомник Есенина в обложке с плачущей березкой. Или – короткие фронтовые военно-полевые суды над дезертирами.

12

Глава первая. Первые уроки

Конечно, каким-то толчком к поступлению в юридический институт послужил рассказ об институте старшей сестры моего приятеля Ильи Михайлова, с кем мы, единственные – он да я, живыми вернулись с фронта (а было нас, призванных в армию однолеток пацанов, в доме десятка полтора, не менее). В то время я крепко увлекся литературой, настроился на то, чтобы – чего уж там! – стать писателем.

ло здесь, в моем упорстве при поступлении в юридический институт, и нечто другое, более основательное. Недаром столь много фронтовиков подалось в юрвузы. Война своей ужасной реальностью – кровью, мерзостью окопного житья, вонью и вшами, близостью и обыденностью смерти – не могла не подтолкнуть к тому, чтобы попытаться найти в жизни что-то другое, надежное и чистое (в ту пору, понятно, мне и в голову не могло прийти то, что сейчас можно добавить к приведенным словам, – да, надежное и чистое, и то, что от высших явлений человеческой цивилизации, то, что может стать крепкой защитой человека от мерзости, в том числе от войны).

Во всяком случае 31 декабря 1945 года, в новогоднюю ночь, когда в соседней комнате – квартире соседки, ведавшей продовольственными карточками (а жили мы в студенческом корпусе, комнаты которого были переделаны в квартирки для сотрудников), уже вовсю гремела пьяная ночная гульба, я сидел на полу, прижавшись спиной к теплой батарее, зубрил всеобщую историю государства и права, и именно тогда меня внезапно обдало жаркой, хотя и смутной мыслью: а ведь теперь я никогда не распрощаюсь с правом!

1.