IX.5- «Связаны своими же нормами»?

В предыдущем разделе не отстаивалась власть немногих над многими. Для удобства я часто говорил о «правителе». Но нигде не было речи о числе лиц, имеющих право в данном сообществе участвовать в управлении.

Как утверждали классики, правителем может быть один, немногие или многие («множество», «массы»). В некоторых обстоятельствах для общества лучше правление одного, в других обстоятельствах лучше правление очень узкой группы или очень широкого множества людей. (Классическое «предпочтение» правления одного — «мон-архии» — не было предпочтением пожизненных должностей, наследственных титулов или пышности королевских дворов, а выражало заботу об эффективности координирования, о единствен, значит, эффективности в преследовании общего блага; и предпочтение это было строго ограничено оговоркой, что условия должны быть подходящими, поскольку там, где условия неподходящие, правление одного представляет собой наихудшую из всех форм правления — тиранию.) Обсуждением лучших форм правления в конкретных условиях занимается политическая наука. Меня же интересует различение, охотно применяемое и признаваемое всей общественной мыслью и оформляемое правовой мыслью с соответствующими фикциями, — различение между действием в статусе правителя и действием в статусе подвластного.

Ничто в изложенном мною понятии власти не требует, чтобы власть пребывала в каком-то отдельном, постоянном или квазипостоянном, управленческом аппарате. Аксиома, что власть нужна как субститут единодушия, отнюдь не означает, что власть не может принадлежать собранию всех находящихся в здравом рассудке взрослых людей в сообществе, и даже собранию, решающему вопросы только единогласным голосованием. Если решения такого собрания рассматриваются членами его как императивные после принятия решения и после того, как они возвращаются к своим частным делам, мы можем сказать, что деятельность в сообществе координируется скорее властью, чем единодушием суждения (умонастроения могут меняться; члены собрания могут пожалеть о своем голосовании и все же исполнять, и быть обязанными исполнять, принятое решение).

Конечно, всякое требование единодушия между теми, кто осуществляет власть, имеет тенденцию сделать власть неэффективной в качестве субститута единодушия между членами сообщества: поэтому какая - то форма правила большинства будет обычно соединяться с общим молчаливым согласием, по крайней мере «в принципе», т.е. как методом выработки императивных решений. Но аксиоматичное различие остается концептуально ясным: как сказал Ив Саймон, рассмотрев пример маленького фермерского сообщества, практикующего не представительное, а прямое правление через демократическое участие, «качественное различие между несколькими сотнями фермеров, рассеянных по своим полям, занятых своими частными делами, и теми же самыми фермерами, явившимися на собрание для обсуждения дел сообщества, так же велико, как между Президентом Соединенных Штатов и любым из нас, граждан Соединенных Штатов»16.

И нет ничего загадочного в этом различии между членами собрания в их «коллегиальном статусе» (удачная формулировка Джона Остина)92 и каждым членом собрания в его статусе индивидуума, подчиненного «постановлениям собрания (т.е. постановлениям, одобренным тем числом членов собрания — притом еще тем способом и в той форме выражения одобрения, — которое завоевывает общее молчаливое согласие, либо просто de facto, либо, чаще, потому, что так предусмотрено нормами). Различие это попросту соответствует двум разным, хотя и взаимосвязанным, человеческим достоинствам, которые выделил Аристотель, когда сказал, что гражданин (в фокусном смысле слова) — это тот, кто участвует в управлении (будь то в народном собрании или в суде), и добавил, что «хороший гражданин должен уметь и быть способным и подчиняться и начальствовать, и добродетель гражданина заключается в умении властвовать над свободными людьми и быть подвластным»93.

Так же как очевидно, что каждый член правящего собрания связан его императивными постановлениями, поскольку они оговаривают, что он должен (не должен) делать, очевидно и то, что единоличный правитель может постановить, что он сам должен (не должен) делать, и в таком случае будет связан этим постановлением.

Если мы называем его постановления «законами», а их обязательную силу «юридической» постольку, поскольку они затрагивают и связывают всякого подвластно - го, почему бы нам не называть их законами, а их обязательную силу юридической постольку, поскольку они затрагивают человека, который к тому же и управляет? Неуместно будет возражать, что монарх, возможно, властен освободиться от своих обязанностей через поправку или смягчение требований, — ведь вопрос имеет отношение к позиции, какую он занимает, оценивая разумом закон, а между тем в закон, на него распространяющийся, при этом не вносится поправка или смягчение. Нет смысла и в заявлении, что обязанности монарха должны быть только «политическими» или «моральными», но не юридическими, — ведь обычно это обязанности, вытекающие не из того или иного политического «фактора» или (прямо) из какого-либо общего морального правила, а прямо и определенно из того способа и той формы действия, которые в данном обществе в данное время считаются императивным установлением закона.

Для наших целей нам понадобилось элементарное различение, ясно обозначенное в средневековой терминологии и лишь постепенно исчезнувшее из английского правового языка за два столетия, отделяющие Сент-Джермена (в промежутке отметим Хейла) от Блэкстона*, — различение «направляющей» и «принудительной» силы власти. Но когда мы говорим о принудительной силе норм, мы начинаем говорить о законе (хотя, как мы увидим, это не значит, что закон немыслим без принуждения).

<< | >>

↑

Источник: Финнис Дж.. Естественное право и естественные права / Джон Финнис; пер. с англ. В. П. Гайдамака и А. В. Панихиной. — Москва : ИРИСЭН, Мысль. 554 с. (Серия «Право»). 2012

Еще по теме IX.5- «Связаны своими же нормами»?: