1Х-4 Власть правителей

Власть (и, таким образом, функция управления) в сообществе должна осуществляться теми, кто на деле может эффективно разрешать координационные проблемы данного сообщества. Этот принцип — не последнее слово в вопросе о требованиях практической разумности к определению местопребывания (in locating) власти; но он — первый и наиболее фундаментальный.

Тот факт, что распоряжение отдельного лица, учреждения или группы лиц в самом деле будет в общем исполняться и станет руководством для деятельности, имеет нормативные следствия для практической разумности; он касается обязанностей как правителя, так и подвластного, поскольку создает определенные исключающие основания для действий. Эти нормативные следствия вытекают из нормативного принципа — что власть есть благо (так как она необходима для достижения общего блага), — когда принцип этот рассматривается в соединении с тем фактом, что отдельное лицо, учреждение или группа лиц могут, для данного сообщества в данное время, сделать то, что должна делать власть (т.е. обеспечивать и приумножать общее благо).

Конечно, релевантные нормативные следствия не являются неоспоримыми.

Это дело политической науки — изучать эмпирические условия, при которых отдельные лица, учреждения или группы лиц могут с эмпирической эффективностью издавать постановления (make stipulations) о надлежащих действиях. Например, будет немедленно указано на то, что положение вещей, которое я называю просто «молчаливое признание», «подчинение» и «эффективность», в действительности является более сложным: если масса населения может пассивно повиноваться, каждый «только для себя» и из страха наказания, то непременно есть и категория более активных, усердных, «согласных» приверженцев, включающая многих или даже большинство должностных лиц. Но для настоящих целей вполне достаточно просто сказать, что имеющиеся у людей мотивы или основания для подчинения и действий в соответствии с постановлениями, представленными им как императивные (а для того, чтобы люди готовы были делать это, должен появиться повод), широко разнятся — страх перед силой, надежда (возможно, внушенная обманом) извлечь выгоду, уважение к возрасту, к мудрости, к численному перевесу или к выпавшему жребию, вера в божественное призвание (харизму) или всемирно-историческую миссию, приверженность условностям или обычаю (за которой, в свою очередь, может стоять родословная, или жребий, или...)... Среди этих мотивов одни более разумны, другие менее — вообще или по крайней мере в данных конкретных ситуациях.

В действительности создатели политических теорий, размышлявшие над местопребыванием (location) власти, часто заблуждались, распространяя правовой образ мышления в некоторых его чертах за пределы сферы уже возникшего права. Правовед (как мы увидим, обоснованно: Х.З), сталкиваясь с притязанием на какой-то статус, титул, власть или право, осведомляется об источнике заявленного титула; он хочет, чтобы ему указали на передачу, или нормативный акт, или иную трансакцию, обусловившую данный титул, после чего он пожелает удостовериться, что те, кто совершили эту передачу или издали этот нормативный акт, получили на то власть в результате какой-то другой передачи или трансакции, которые, в свою очередь... Такой ход мысли порождает теории легитимности правительства и политической обязанности, молчаливо предполагающие, что нынешняя власть конкретных правителей должна основываться на какой-то предшествующей власти (власти обычая; или власти сообщества над самим собой, предоставленной правителю через передачу или отчуждение; или власти индивидуума над самим собой, переданной правителю через обязательство, подразумеваемый договор или «согласие» («consent»)).

Легалистские теории, пытающиеся обосновать власть правителей через ссылку на какую-либо предшествующую трансакцию, которая по презумпции сама себя узаконивает — «договор о подчинении» или акт «согласия», — часто подкреплялись умозаключением, использующим совершенно верную посылку, что все члены сообщества по справедливости имеют право на определенную заботу и уважение. Доказательство в таком духе стало популярным у схоластических писателей в XVI в.

Более того, заключение, по сути, неправдоподобно. Ведь власть нужна именно затем, чтобы заменить единодушие в решении практических координационных проблем, которые волнуют или затрагивают каждого в сообществе. Сказать, что «сообщество обладает властью над самим собой» — либо все равно что сказать, что в этом сообществе нет власти (так что координационные проблемы решаются единодушием или просто устраняются с помощью силы), либо равнозначно тому, чтобы сказать что-то другое — воспользовавшись сбивающей с толку юридической фикцией или прибегнув к идеологической манере речи — относительно местопребывания власти в каких-то сообществах: например, что каждый член такого-то сообщества имеет возможность участвовать в определении этого местопребывания (хотя такие акты участия, пусть и не лишенные значимости, сами по себе не равносильны осуществлению власти, о чем хорошо известно каждому избирателю, чья партия потерпела поражение на парламентских выборах).

Согласие, передача, договор, обычай — ничто из этого не является необходимым, чтобы создалось положение дел, которое (по презумпции) оправдывает кого-то в притязании на власть, а других — в признании его власти решать координационные проблемы за все сообщество, устанавливая императивные нормы или издавая императивные распоряжения и постановления. Требуемое положение вещей скорее таково: в данных обстоятельствах распоряжение этого лица, учреждения или группы лиц, возможно, будет исполняться и станет руководством для деятельности, исключая любое конкурирующее распоряжение, — несмотря на любые другие предпочтения индивидуумов, касающиеся того, что надо постановлять и делать в соответствующих областях координационных проблем.

Такое возникновение власти без преимущества предшествующего узаконения требует, конечно, определенного решения широкой предварительной, или рамочной, координационной проблемы.

Конечно, иные правители довольствуются тем, что правят харизматически, и оставляют своих преемников на произвол духовных движений — движений духа, который веет, где хочет** (возможно, не без сопутствующего дуновения со стороны тех, кто хотели бы, чтобы он повеял на них).

Тем не менее тот факт, что виртуально каждый даст молчаливое согласие исполнять чье-то распоряжение, сам по себе является презумптивно необходимым и оспоримо достаточным условием нормативного суждения, что это лицо обладает властью (т.е. оправданно осуществляет власть) в этом сообществе. Но у этого, быть может, возмутительно строгого принципа есть два важных дополнения. Первое: практическая разумность требует (по причине все той же желательности власти для общего блага), чтобы, получив распоряжение предполагаемого правителя, члены сообщества в нормальной обстановке молчаливо согласились с этим распоряжением или воздержались от молчаливого согласия с ним, исполнили его или воздержались от его исполнения, именно потому, что тот, от кого оно исходит, обозначен или не обозначен как законный носитель власти конституционными нормами, императивными для этого времени, места, сферы и функции, — если, в силу обычая или императивного постановления, существуют такие нормы. Второе дополнение: хотя «согласие» («consent»), в отличие от молчаливого согласия (acquiescence), не является необходимым, чтобы оправдать или легитимировать власть правителей, понятие согласия может навести на хорошее эмпирическое правило для принятия решения, в каком случае кому-то следует повиноваться, хотя бы общее молчаливое согласие было маловероятным, и в каком случае кого-то, с чьим постановлением в общем молчаливо согласятся, тем не менее следует считать не имеющим власти с точки зрения практического разума. Это эмпирическое правило таково: постановления человека императивны, когда обладающий практической разумностью субъект счел бы, что ради общего блага должен согласиться с ними.

В культуре, насыщенной правовыми идеалами и юридическими основоположениями, правовед и политический философ постоянно испытывают искушение трактовать эти дополнения не как дополнения, а как фундаментальный принцип — закрывая глаза на факт, который правовед и политический философ сэр Джон Фортескью воочию наблюдал во время бурного возникновения национальных государств в Европе: «Почти у всех народов царства появились путем узурпации, точно так же как римляне узурпировали правление целым миром»89. То, что дурным людям случилось положить начало правлению, не опровергает (разъясняет Фортескью) той истины, что полномочие править возникло в силу «естественного закона» и во все времена регулировалось и регулируется этим законом. (Там, где Фортескью говорит о естественном законе, я предпочел говорить о принципах практической разумности, требующих совместной жизни в широком «политическом» сообществе, и власти, которая одна лишь делает эту жизнь возможной.) В весьма частых случаях, когда дурные люди учреждают свое царское правление, сам естественный закон (говорит Фортескью), так же как и всегда, действует, чтобы началось правление, ради человеческого благосостояния: «в одном и том же акте и сила справедливости, и злонамеренность неправедности осуществляют действие естественного закона» — можно сказать, что люди устанавливают полномочие править через естественный закон, но в конечном счете лучше сказать (убедительно заключает он), наоборот, что естественный закон устанавливает такое полномочие через людей, хорошо это или плохо90. В приведенных формулировках жаргон юристов — Фортескью рассуждает о полномочиях, создаваемых действием (естественного) закона, — не заслоняет морального реализма этого английского судьи. Именно реализм не позволяет ему довести выяснение источ - ника власти до какой-то фикции передачи, договора или действительного согласия или до чего-либо еще, помимо принципов практической разумности и основных ценностей общего блага, обусловливающих практические заключения («На меня возложена обязанность управлять»; «Он обладает вла- CTbiQ...») из простого факта способности координировать деятельность ради общего блага91.