§ 2. Гуманистическое право: идеи, ценности, реальности

1. Переход к последовательно демократическим, либеральным цивилизациям, демократическое переустройство общества и философия права. Теперь – самый знаменательный факт, который предопределил в соответствии с требованиями цивилизации развитие права и философское его осмысление.

Этот факт относится к современному времени, открытому эпохой Просвещения, и состоит в том, что стержнем, духовно-интеллектуальным нервом правового прогресса, происходящего в человеческом обществе с XVIII по XX в., стала философия г у м а н и с т и ч е с к о г о права. Предпосылки этого доминирующего направления развития философско-правовой мысли возникли еще в античности и в христианстве (в других однопорядковых по общечеловеческим ценностям религиях). Но как особая, самостоятельная и высокозначимая область знаний философия гуманистического права является одним из значительных духовно-интеллектуальных выражений самого крупного, поистине великого в истории человечества перелома – перехода от традиционных к последовательно демократическим, либеральным цивилизациям, к европейскому Возрождению и его кульминации – эпохе Просвещения, формирования свободной рыночно-конкурентной эко-

355

Часть третья. Философско-правовые проблемы

номики и связанного со всеми этими процессами демократического переустройства человеческого общества.

Непосредственной предпосылкой формирования гуманистической философии права стало демократическое переустройство общества, которое в своем исторически-первичном виде реализовалось в конце XVIII в., во-первых, в конституционно-правовых принципах Французской буржуазной революции, кодификации гражданского права и, во-вторых, в североамериканской демократической государственности.

Оба только что упомянутые исторические свершения представляют собой две связанные между собой стороны начавшегося процесса утверждения в обществе важнейшего элемента последовательно демократических, либеральных цивилизаций – глубоких демократических и гуманистических правовых начал в жизни общества.

Обратимся теперь к центральному звену, которое определило содержание, смысл и значение философии гуманистического права. Оно основано непосредственно на возрожденческой культуре, на идеалах и ценностях эпохи Просвещения.

2. Центральное звено. Временем формирования философии права как закономерного итога развития философской мысли и правоведения (опирающегося на реальные процессы правового развития) стала философско-политическая вершина и кульминация возрожденческой культуры – эпоха Просвещения. Соответственно этому и философское кредо Просвещения, его мирозданческий смысл – Свобода – выступили в качестве самой сути, центрального звена философского обоснования права.

Причем свобода не в усложненных, умозрительных характеристиках (таких, как «познанная необходимость»), а в реальном, как этого требовала эпоха, в строгом, общепринятом понимании, согласующемся со здравым смыслом и простым человеческим опытом. То есть как способность или возможность в ы б о р а по своему усмотрению, п о с т у п а т ь с о о б р а з н о с в о е й в о л е и с в о е м у и н т е р е с у, а не по воле и интересу «другого», тем более – не по воле и интересу внешней властной силы, политической, государственной власти (хотя бы в них и присутствовала «познанная необходимость»).

Но если исходный пункт в понимании свободы общезначим, то дальше, вслед за общезначимым пунктом, в понимании свободы можно видеть широчайший спектр – от «произвола просвещенного правителя» и бескрайней вольницы толпы до «свободного часа» военнослужащего и минут свободной любви раба и рабыни.

356

Глава двенадцатая. Два полюса

Именно поэтому столь важна философская характеристика свободы, которая, опираясь на общезначимое ее понимание, наполнила бы эту категорию глубоким человеческим смыслом. Тем смыслом, которому принадлежит ключевая роль в философии права.

Обращаясь к тем определениям свободы, которые (на основе культуры Возрождения и прежде всего эпохи Просвещения) провозгласили великие просветители – Вольтер, Ш.

определяет суть и замысел настоящей работы – III.10.2).

Кант, территориально отдаленный от Французской революции в европейском пространстве, в своем легендарном «ке-нигсбергском затворничестве»3 осмыслил впечатляющие последствия Великой фран-

1 Подчеркивая великое значение в утверждении идей свободы мыслителей эпохи Просвещения, не будем все же забывать о том, что «богатство мировой цивилизации в правовой и политической теории и практике создавалось разными народами на протяжении тысячелетий» (Ершов Ю.Г. Философия права (материалы лекций). С. 33).

2 Достойно внимания то обстоятельство, что кантовские подходы к свободе и праву

начинают находить все большее признание в юридической литературе (см.: Лившиц Р.З. Теория права.

3 По словам Э.Ю. Соловьева, «само его (Канта. – С.А.) легендарное «философское

затворничество» было не чем иным, как попыткой (и притом успешной) оградить себя от прусского провинциализма и стать кабинетно открытым по отношению к «мировой эпохе» (Соловьев Э.Ю. Указ. соч. С. 5).

357

Часть третья. Философско-правовые проблемы

цузской революции на основе своего критического метода, «чистых категорий», позволивших обрисовать картину мира, в том числе и по правовой проблематике, в соответствии с просвещенческим мировоззрением в идеальном, истинно человеческом виде1. И именно это (вместе с «коперниковским» подходом) – как ни парадоксально – и сделало взгляды Канта по правовым вопросам остро актуальными и в настоящее время. Во время вступления человечества в третье тысячелетие христианской эры, – время, когда развитие последовательно демократических, либеральных цивилизаций потребовало в контексте общего мирового развития науки нового осмысления и практической реализации высоких идеальных представлений о праве – праве человека.

Наряду с обоснованием свободы как феномена «природы» сразу же обратим внимание на главный пункт в идеях Канта по проблематике свободы. Это понимание свободы как основополагающего элемента бытия к а ж д о г о о т д е л ь н о г о ч е л о в е к а, источника его творчества и инициативы, перевода его деятельности в созидательную активность. А отсюда – и определение свободы как антипода насилия и произвола власти2.

Именно с таких философских позиций и стало непреложным, что свобода «дана» людям самой природой, она, если угодно, – «божий дар», вселенское откровение, одно из самых высоких проявлений человеческого естества, сути того уникального, что характерно для человека как высшего создания Вселенной.

1 «Эпоха Канта – эпоха Просвещения, которому Кант придает новую, обогащенную самокритикой разума, историческую форму» (Ойзерман Т.И. Этикотеология Канта и ее современное значение // Вопросы философии. 1997. № 3. С. 111).

2 Такой подход к свободе продолжен и Гегелем. И самое существенное здесь заклю-

чается в том, что, по Гегелю, право относится к объективному духу – форме реальности, к «...порожденному духом миру, в котором свобода имеет место как наличная необходимость» (Гегель Г.В.Ф. Философия духа // Энциклопедия философских наук. М., 1977. С. 406). Добавим сюда и то, что именно Гегель выделил мысль Канта о том, что

«прирожденное право только одно-единственное: свобода... – единственное первоначальное право, присущее каждому человеку в силу его принадлежности к человеческому роду». «Прирожденное» – значит данное самой природой. И Гегель говорит: «Такое понимание свободы «большой шаг вперед», ибо свобода – это «высочайшая вершина, которой ни на что не приходится глядеть снизу вверх, так что человек не признает никакого авторитета, и ничто, в чем не уважается его свобода, его не обязывает» (Гегель Г.В.Ф. Соч. 1935. Т. XI. С. 444).

358

Глава двенадцатая. Два полюса

Почему? Ответ на этот вопрос на удивление прост. Потому что человек, который неизменно остается существом биологического порядка (единицей из «зоологического мира», частичкой организованных сообществ живых организмов), одарен самым поразительным и великим из того, что способна породить Вселенная, – р а з у м о м. А разум по своей сути и е с т ь с в о б о д а; свобода – его, разума, неотъемлемое и, если угодно, само собой разумеющееся проявление и атрибут.

ценностям внутреннего духовного мира человека.

3. Персоналистические философские взгляды. Возрождение и его кульминация – Просвещение, разработки философов-классиков, прежде всего Канта, заложили основы такой социальной и правовой культуры, которая поставила в центр общественной жизни и прежде всего в центр мира юридических явлений отдельного, автономного человека – персону. Но заложили именно «основы», далеко не всегда и не во всем утверждавшиеся в научном и общественном мнении, в жизненной практике, тем более в реальной правовой жизни. Потребовалось почти столетие, прежде чем были предприняты научные разработки, с необходимой понятийной строгостью обозначившие новый высокий статус личности (персоны), а эти разработки в ходе общественного развития начали становиться реальностью.

Выдающуюся роль в таких разработках сыграла русская философия. И в первую очередь замечательный русский философ Н.А. Бердяев. Он писал: «Священно не общество, не государство, не нация, а человек» – и добавлял: «…принцип личности как высшей ценности, ее независимости от общества и государства, от внешней среды»1. На должной высоте оказались суждения и ряда передовых русских правоведов-цивилистов, и прежде всего правоведа-мыслителя И.А. По-

1 Бердяев Н.А. Самопознание. М., 1991. С. 104, 226.

359

Часть третья. Философско-правовые проблемы

кровского. Он, так же как и Н.А. Бердяев, обосновывал идею персонализма, причем, что особо существенно, поставил эту идею в прямую связь с правом, с пониманием его уникальных достоинств.

И.А. Покровский пишет, что основное значение в поиске «верховной идеи», «которая могла бы ориентировать нас в нашей оценке всех отдельных правовых норм», имеет та раскрытая в литературе антиномия, которую можно обозначить как «противоположность между п е р с о н а л и з м о м и т р а н с п е р с о н а л и з м о м»1 . А потому, продолжает И.А. Покровский, «нравственный прогресс может быть только делом индивидуальной свободы, и высшим назначением права может быть лишь создание такого социального порядка, в котором эта творческая свобода находила бы себе наилучшие условия для своего осуществления»2. Более конкретный и яркий вид противоположность между этими двумя воззрениями, заключает правовед, приобретает «в известном вопросе о в з а и м о о т н о ш е н и и м е ж д у л и ч н о с т ь ю и г о с у д а р с т в о м с т о ч к и з р е н и я п р е д е л о в в л а с т и э т о г о п о с л е д н е г о»3.

Известную завершенность (на данное время) философским взглядам на свободу как мировоззренческую основу философии права придала современная теория либерализма (неолиберализма). В контексте разработок персоналистической философии, получившей вслед за разработками русских мыслителей значительное распространение на Западе4, идеалы свободы конкретизированно раскрылись в идее правозаконности – центрального, определяющего, как видно теперь, звена современной либеральной теории, сочетаемого с идеей человеческой солидарности (а также гуманистической философии права), да и всей, смею думать, последовательно демократической, либеральной цивилизации с ее идейной, духовной стороны. По справедливому замечанию Ф. Хайека, «концепция правозаконности сознательно разрабатывалась лишь в либеральную эпоху и стала одним из ее величайших достижений, послуживших не только щитом свободы, но и отлаженным юридическим механизмом ее реализации»5.

4. В потоке событий. Революция и право. Развитие философско-правовых взглядов, их вхождение в жизнь, огранка, восхождение на новые, более высокие ступени сопровождалось «своим» временем, ко-

360

1 Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. С. 77.

2 Там же. С. 78.

3 Там же.

4 См.: Мунье Э. Персонализм. М., 1992.

5 Хайек Ф. Дорога к рабству // Вопросы философии. 1990. № 11. С. 128.

Глава двенадцатая. Два полюса

гда происходило становление, формирование и упрочение свободного гражданского общества, его демократических институтов, права.

Характеризуя же саму механику соединения юридических и философских знаний, нужно постоянно держать в поле зрения то существенное обстоятельство, что право – по своей основе институт практического порядка, функционирующий в самой гуще жизни, а правоведение в этой связи – наука по своей основе технико-прагматическая. С этих позиций важно видеть и то, что, прогремев громким набатом в годы демократических революций, прежде всего Французской, идеи свободы не сразу нашли достаточно полное и развернутое выражение в действующем праве стран, вставших на путь демократического развития. И не сразу, надо добавить, складывающаяся на основе идей свободы система философских взглядов обрела свой достаточно определенный облик, выступила в качестве гуманистической философии. И в этой связи примечательно то, что История тут же вслед за счастливыми мгновениями озарения, героики и славных свершений демократических революций (увы, во многом наносных, иллюзорных) преподнесла людям горькие уроки, продемонстрировав наряду со всем другим противоречивость и глубокую порочность самого феномена

«революция».

Пожалуй, самым жестоким уроком для демократии в славное героическое время первых буржуазных революций стало то обстоятельство (весьма существенное для понимания миссии права), что сами по себе лозунги свободы, даже получившие превосходное воплощение в словесных формулах исторических документов – декларациях, конституциях и в сентенциях ряда властителей дум той поры (таких, как Жан-Жак Руссо), сами по себе не только не обеспечивают фактическую реализацию свободы на практике, но и, к несчастью, служат каким-то стимулом и чуть ли не безотказным оправданием, индульгенцией для бесчеловечных кровавых дел, революционных драм. Такой драмой еще в обстановке восторга, вызванного Французской революцией, стала страшная якобинская диктатура, показавшая, что лозунги «идеального государства», «власти народа», «свободы и братства», причем сопровождаемые практикой свободных выборов, могут прикрывать жесточайшее своеволие вождей – вожаков толпы и стихии. И именно эти годы сделали еще более очевидным тот неумолимый «социальный закон» (он, кажется, так и не дошел до ума людей на опыте предшествующих революционных сломов), что всякая революция неотделима от насилия. Насилия – в крайних своих значениях, не только допускающего, но предполагающего прямое уничтожение

361

Часть третья. Философско-правовые проблемы

человека – людей, объявляемых без юридических процедур и правосудия «врагами», «бандитами», «террористами» «контрреволюционерами» и т.д. Насилия тем более страшного, что оно, прикрытое героикой и революционным восторгом, благообразными формулами и фанатизмом, глубоко проникает в недра общества и уже в последующем долго-долго дает о себе знать. Революции поэтому, сколь бы ни были значительны их причины, объявленные цели и романтически обаятельна революционная героика, всегда жестоко бьют по людям, нередко прежде всего по ее верным сынам и служителям (отсюда и знаменитая формула о том, что революция «пожирает своих детей»).

Судя по всему, кровавая якобинская диктатура в те далекие годы не поколебала общего революционного настроя, порожденного революцией, долгое время воспринималась как некоторая вроде бы вполне оправданная издержка бурных революционных событий, простительная для фанатов-революционеров. Тем более что в то и в последующее время работал, казалось, чуть ли не единственный институт, будто бы обеспечивающий незыблемость демократии, – свободные выборы. И, пожалуй, только в нынешнее время, в XX–XXI вв., когда идеологи наиболее жестоких в истории человечества коммунистических режимов открыто называют якобинцев своими прямыми предшественниками, стало ясным, как чудовищный монстр революционного насилия и террора ворвался в жизнь людей и затаился в ожидании новых жертв и потрясений.

Другой урок того же времени – это имперское правление во Франции тех лет. И здесь под обаянием революционных лозунгов и революционной эйфории в жизнь общества наряду с рядом позитивных сторон (издание Гражданского кодекса одна из них) вошли как бы родные сестры бескрайней революционной диктатуры – «революционная война» и «империя».

До настоящего времени мы еще не осознали с необходимой ясностью то существенное обстоятельство, что революция – это не что иное, как известным образом облагороженная война, война за власть и ее удержание, осуществляемая теми же средствами, что и всякая война (с той лишь разницей, что это война внутри страны). А война в свою очередь – не что иное, как беспощадное вооруженное насилие, насилие в крайних своих значениях, т.е. с неизбежным уничтожением людей, в том числе невооруженных и непричастных, – террор, притом широкомасштабный государственный террор. Ибо все обозначенные явления (и революция, и война, и террор) с точки зрения человеческих измерений одинаковы, однопорядковы. И первое, и второе,

362

Глава двенадцатая. Два полюса

и третье одинаково построены на насилии, на возможности прямого уничтожения людей, убийства. И первое, и второе, и третье равным образом могут быть отнесены к внеправовым явлениям – явлениям, находящимся «по ту сторону права», где господствует хаос произвола, беспредел бесчинства и своеволия (оправдываемые при особых переломных исторических обстоятельствах только так, как может быть оправданна неотвратимая стихия).

И если ныне индивидуальный и групповой террор, кажется, получает всеобщее осуждение, то до нашего сознания никак не доходит тот факт, что другие родные сестры террора, революция и война, также имеют террористическую природу и достойны не менее суровых оценок.

Наполеоновские войны, потрясшие Европу в начале XIX в., хотя и проходили под обаянием лозунгов и романтической атмосферы Французской революции, в какой-то мере легализовали практику захватнических войн и принесли с собой чудовищные жертвы – в противовес ценностям возрожденческой культуры реанимировали средневековые стандарты традиционного общества – возмездие, расправу, низвели лишение человека жизни до некой «просто потери» или даже некоего «блага».

Другая беда, происшедшая вслед за славными революционными свершениями конца XVIII в., – это воцарившаяся в годы наполеоновского правления империя. И опять-таки здесь надлежит высказаться по одному из общих вопросов обществоведения. Суть вопроса в том, что власть, опирающаяся на насилие, легализованное революцией, тем более в обстановке победоносных революционных войн, неизбежно превращает ее в могущественную авторитарную силу, которая в условиях обширных многонациональных территорий приобретает имперский облик с имперскими тенденциями и атрибутами. А отсюда еще одно несчастье (быть может, самое страшное, роковое, непосредственный источник всех других бед) – пришествие и воцарение среди населения имперского державного сознания, превращающего людей из гордых граждан, свободных и ответственных личностей в послушных подданных, безропотно оправдывающих насилие и государственный террор, готовых переносить бесправие и унижение во имя сознания имперского величия, своего превосходства над другими людьми, за крохи завоеванных богатств.

Если подходить к послереволюционной поре, вылившейся в наполеоновское правление, с более широкими социальными мерками, то отчетливо можно различить те глобальные негативные процессы, которые может вызвать свобода, рождаемая революцией. Это – гигант-

363

Часть третья. Философско-правовые проблемы

ское, неконтролируемое усиление власти, ее террористические нравы, беспредел и бесчинства, формирование громадных (имперских) государственных конгломератов, вновь бросающих людей в условия унижения, полурабства, «сладостного бесправия».

Выпущенные «на волю» в условиях свободы – даже при функционировании порядков свободных выборов – демоны власти, идеологические фантомы и сделали неизбежной во Франции, в других европейских странах череду сменяющих одна другую полос реакции, реставраций, «новых наполеонов», войн, революционных потрясений1.

Конечно, все это – уроки. Но они ничего не стоят, если из них не делаются надлежащие практически значимые выводы.

И вот из всех невероятной сложности хитросплетений исторических событий, последовавших вслед за Французской революцией, наиболее важными, непреложными представляются, по крайней мере, три вывода, имеющие ближайшее отношение к теме настоящей работы.

Во-первых, это то, что дух свободы, ее значительность для человека, для будущего всего человечества со времен знаменитых американских и французских деклараций и конституций оказались в конечном итоге все же неуничтожимыми; они при всех ужасающих минусах и издержках стали выражением, знаком и символом человеческого прогресса, спасения и благополучия людей.

1 И еще одно общее соображение на тему революции и насилия. Один из выдвинутых революционной бурей постулатов, поддерживаемых мыслителями эпохи Просвещения, – это постулат о неизбежности насилия в обстановке, когда у народа нет иного способа «свергнуть тирана».

С позиций сегодняшнего дня очевидна уязвимость и, пожалуй, даже трагическая опасность приведенного постулата. Насилие, даже использованное против тирана, заряжается импульсом допустимости насилия вообще, возможности его использования во имя каких-то идеалов. И надо сделать все-все-все, чтобы преодолеть его в существующих юридических формах. Во всяком случае, насилие «против тиранов» может быть как-то признано в традиционном обществе, притом признано относительно допустимым только при несовершенстве юридической системы, не способной обеспечить смену власти, и невозможности легально добиться такого совершенства, т.е. сообразно тем началам, характерным для «слома эпох», которые обосновывают саму возможность непосредственного действия естественного права [III.12.1].

Впрочем, только что высказанные соображения о насилии и тиранах – не более чем умозрительные соображения, отдающие к тому же некой романтической мечтательностью. Жизненная практика еще ни разу не продемонстрировала примера, когда бы бескорыстные революционеры поступились властью. Напротив, она повсеместно показывала другое – революционные жертвенные свершения против тиранов по большей части тут же перерастали в разгул стихии, массовое истребление людей, захват имущества – те

«революционные акции», в осуществление которых тут же включались люди из криминального мира и которые неизменно завершались пришествием революционеров и их попутчиков к вершинам власти.

364

Глава двенадцатая. Два полюса

Во-вторых, при всей важности свободных выборов (всеобщих, равных, прямых, при тайном голосовании) при формировании властных учреждений государства они еще не обеспечивают демократического развития общества; при известных же исторических и ситуационных условиях свободные выборы (плебисциты, референдумы) – да к тому же, как свидетельствуют уже современные данные, при развитии изощренных «технологий» и безмерной власти денег – приводят к результатам, обратным тем, в отношении которых строились демократические надежды и расчеты, – к установлению диктаторских, тиранических режимов власти.

И в-третьих, более чем двухсотлетний период существования демократической культуры, рожденной Французской революцией и североамериканской государственностью, показал, что ее реальное осуществление требует (вслед за внедрением в жизнь великих лозунгов свободы и учреждения институтов демократической государственности) всестороннего развития позитивного права. При этом такого позитивного права, которое способно глубоко и накрепко воплотить начала цивилизованной свободы (свободы «в праве» и «через право») в само бытие людей, в саму прозу жизни, в быт и повседневную практику людского бытия и общения, т.е. требует обретения демократическими лозунгами и принципами правовой плоти, адекватной юридической материи – их реализации в виде системы строгих юридических принципов, норм, отработанных юридических конструкций, процедур, процессуальных форм, которые были бы способны сделать указанные лозунги и принципы реальностью.

5. Гражданские законы. А в этой связи – более конкретизированное замечание об отмеченной ранее сложной диалектике развития философии права. После того как в главных своих очертаниях сложилась философская основа философско-юридической науки, последующее накопление интеллектуального материала, уготованного ходом Истории для философии права, происходило вслед за все большим утверждением в жизни западноевропейских стран и США демократической и правовой культуры, рожденной Французской революцией, а главное – в процессе развития позитивного права как нормативно-ценностного регулятора, в потоке многообразных событий, в сложных, порой драматических взаимосвязях позитивного права с его человеческой основой – естественным правом и властью.

И вот тут надо видеть, что решающую роль среди законов, имевших по своему значению эффект прорыва в праве континентальной Европы, а затем и всего мира, сыграли гражданские законы. Это – Фран-

365

Часть третья. Философско-правовые проблемы

цузский гражданский кодекс (далее – ФГК) 1804 г. (Кодекс Наполеона) и Германское гражданское уложение (далее – ГГУ) 1896 (1900) г. (а вслед за ними ряд других гражданских законов – таких, как Швейцарский гражданский кодекс, и – что не менее важно – соответствующая цивилистическая, гражданско-правовая культура общего, прецедентного права стран англо-американской группы).

Именно гражданские законы и в целом цивилистическая, гражданско-правовая культура – это те главные факторы, с помощью которых идеалы свободы, демократические и правовые ценности фактически реализуются в самой материи права (принципах, конструкциях и институтах), а в этой связи реально воплощаются в повседневной жизни граждан, во всех многообразных проявлениях этой жизни, и тем самым с юридической стороны обеспечивается реальное формирование современного свободного гражданского общества.

Гражданские законы в нынешнее время восприняли не просто тысячелетиями отработанную с технико-юридической стороны и в этом отношении совершенную юридическую материю. Они восприняли именно ч а с т н о е п р а в о – такую сферу права (противостоящую праву публичному), которое со времен античности реализовало свободу людей непосредственно в правовой материи и как будто уготовано для современной эпохи. Ибо частное право – это как раз такая юридическая сфера, которая непосредственно напрямую воплощает достижения культуры, свершения разума в области регулирования внешних, практических отношений равных и свободных людей и одновременно не зависит от усмотрения власти. Оно, стало быть, в демократическом обществе при достаточно развитой юридической культуре и есть один из тех элементов в праве, который позволяет юридической системе возвыситься над властью.

И наконец, такая еще характеристика гражданских законов, раскрывающая их миссию, их роль в формировании и развитии современного гражданского общества. Гражданские законы – это как раз те юридические установления, которые, по-видимому, носят наиболее приземленный, утилитарно-деловой характер, они касаются всех людей страны, ежедневно, а то и ежечасно воспроизводятся в нашей безостановочно повторяющейся повседневности. Изо дня в день, от раза к разу. И это не некий минус (как может показаться на первый взгляд), а, напротив, гигантское уникальное преимущество гражданских законов, исподволь упорно превращающих свободу людей в повседневную и само собой разумеющуюся данность. Непрерывно повторяясь, влезая во все закоулки нашего человеческого бытия, гражданские законы

366

Глава двенадцатая. Два полюса

как ничто другое способны «приручить к себе людей» – стать непреложными правилами, напрямую входящими в образ жизни, в повседневную действительность, в наши нравы, в саму прозу наших жизненных дел. А значит, и включить людей – всех людей! – в атмосферу реальной, обеспеченной, оцивилизованной свободы!

В этой связи свобода людей и становится непреложной реальностью, а отсюда реальностью становится и общая атмосфера безусловной недопустимости любых ее нарушений, признания в качестве безусловных элементарно необходимых условий и гарантий для осуществления свободы человека, его достоинства, высокого статуса.

Так что именно при помощи гражданского права входит в быт, в повседневность свобода человека – отдельного, автономного человека! И это, быть может, является наиболее надежным показателем современной западноевропейской (причем персоноцентристской) культуры – того, что в жизни общества возникла устойчивая, твердая правовая почва для практической свободы отдельного автономного человека, личности и, следовательно, для существования и развития современного свободного гражданского общества. Как справедливо отмечено И.А. Покровским, «гражданское право исконно и по самой своей структуре было правом отдельной человеческой личности, сферой ее свободы и самоопределения…»1.

Франция, Германия, Швейцария, Нидерланды, иные западные страны, ряд стран других континентов – например Чили, в которых утвердились гражданские законы, в XIX–XX вв. прошли непростой путь развития. Путь с периодами застоя, войн, разрухи и – что особо пагубно – с трагическими сломами в политико-правовой жизни, когда в таких странах, как Германия, Италия, Испания, Чили, воцарялись фашистские тоталитарные режимы. И все же надо видеть, что в эти трагические годы в странах, брошенных в бездну фашизма, сохранялись островки правовой западноевропейской культуры и либеральных ценностей, выраженные в гражданском законодательстве. И вовсе не случайно поэтому так быстро, воистину стремительно, состоялось в этих странах демократическое возрождение – не только вновь утвердились и заработали в оптимальном режиме свободная рыночно-конкурентная экономика и институты парламентаризма, но и произошли новые крупные перемены в праве.

6. Идея правозаконности. В настоящее время, судя по многим показателям, по философско-правовым вопросам уже накоплена такая сум-

1 Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. С. 309.

367

Часть третья. Философско-правовые проблемы

ма данных, которая позволяет подвести известный итог развитию философии права и охарактеризовать ее в том виде и облике, которые отвечают требованиям современной стадии человеческой цивилизации.

Вот некоторые итоговые соображения.

Начиная с эпохи Просвещения, философская мысль по вопросам права, развиваясь и оттачиваясь в едином потоке, неизменно склонялась к одному – к тому, что основой права, его стержнем и предназначением является свобода. И не просто свобода, не свобода вообще, не абстрактно понимаемая идея свободы, а – прошу внимания! – реальная, в живой юридической плоти свобода отдельного автономного человека, свобода личности. Личности, которая защищена от насилия и произвола. И самое, пожалуй, поразительное здесь то, что с такой сутью и направлением философской мысли пункт в пункт по конечным итогам (пусть даже отдаленных на столетие) совпало и фактическое развитие политико-правовой действительности в странах, преимущественно европейских, странах Северной Америки, где в ходе и в результате демократического переустройства общества шаг за шагом по тропе проб и ошибок, сбоев и зигзагов утверждаются институты демократии. И тут, непосредственно в практической жизни людей, начиная с эпохи Просвещения, Великой французской революции, первых демократических деклараций и конституций развитие неуклонно шло и идет ныне от общих формул о свободе, равенстве и братстве к идеям правозаконности, к приоритету в политико-юридическом бытии неотъемлемых прав и свобод человека. И отсюда – к формированию и к господству гуманистического права, являющегося высшей точкой (кульми-

нацией) его восхождения.

Выражением такого состояния права, соответствующего требованиям современного гражданского общества, стала идея (требование) п р а в о з а к о н н о с т и.

Ключевой элемент в этом слове, – конечно же, «сама» законность. Суть дела здесь вот в чем. Реальность права, его действенность раскрывается через законность – строжайшее, неукоснительное претворение в жизнь действующего права, закона.

Но само по себе требование законности, при всей его важности мало что говорит. Это требование характеризует всего лишь одно из имманентных и безусловных свойств любого действительного права, его общеобязательность – категоричность, непременность строжайшего, неукоснительного соблюдения, претворения в жизнь действующих юридических норм – неважно каких, в том числе – «революционных» и самых что ни на есть реакционных.

368

Глава двенадцатая. Два полюса

Что же меняется, когда к приведенному требованию добавляется слово «право» («правозаконность»)? Казалось бы, ничего, не очень-то нужный словесный повтор, тавтология. Или даже, хуже того, постулат, который может поколебать универсальность и общезначимость требования законности как таковой.

Да, требования законности как таковой универсальны, общезначимы. Но важно видеть и то, что законность, рассматриваемая «вообще» – обратим внимание на этот момент! – может быть «революционной» и крайне реакционной (сводящейся всего лишь к «дисциплине и порядку» да безусловной общеобязательности велений верховной власти), что и было характерно для советской юридической системы с ее идеологизированным выражением и символом «социалистическая законность».

А вот в соответствии с приведенным терминологическим обозначением («правозаконность») все резко меняется. Как только признаются и на деле осуществляются основные начала гуманистического права – основные неотъемлемые права человека, одного лишь понятия «просто законность» (в полной мере сохраняющего свою значимость) оказывается все же недостаточным.

С рассматриваемых позиций смысл правозаконности означает наряду со строжайшим, неукоснительным проведением в жизнь норм действующего права (это безусловная юридическая реальность, и она конечно же непременно «должна быть») реализацию своего рода сверхзадачи начал гуманистического права, прежде всего основных неотъемлемых прав человека. А также связанных с ними ряда других институтов, в том числе общедемократических правовых принципов народовластия, частного права, независимого правосудия. А значит, и реальное на деле построение на последовательно демократических, гуманистических началах всей юридической системы, всей политико-государственной жизни.

И еще одно замечание. Не будем упускать из поля зрения то, что здесь и дальше речь идет о философии, о концепциях, об идеях, в немалой мере – об идеалах. Концепция современного гуманистического права (правозаконности) понимается в данном случае не как во всех своих ипостасях наличный факт – не как фактически существующая конкретная юридическая система какой-то страны (даже наиболее развитой в демократическом и правовом отношениях, некоторые из таких стран поспешили продемонстрировать нечто обратное), а как известные модель, теоретический образ. Если угодно, ю р и д и ч е с к а я к о н с т р у к ц и я в ы с ш е г о п о р я д к а, отвечающая требованиям современного гражданского общества.

369

Часть третья. Философско-правовые проблемы

К этому идеалу ряд национальных систем приблизились на довольно близкую дистанцию. В национальном праве демократически развитых стран – таких как Великобритания, Франция, Германия, США, Норвегия, Нидерланды, Швейцария – многие элементы, если не большинство, современного гуманистического права уже наличествуют, другие находятся рядом, как говорится, «на подходе» (хотя и здесь происходит реанимация прошлого – своего рода срывы, сбои, когда на первый план,

«отодвигая» право, выступают геополитические, экономические, а подчас и непосредственно военные интересы как таковые, а порой и прямо главенствует право силы или даже право войны, возмездия).

Главное же, все эти элементы: и наличествующие, и представленные как идеал, некое обобщение – соответствуют логике общественного развития, отвечают требованиям нынешней ступени цивилизации и в своей совокупности, надо полагать, обрисовывают «правозаконность», или

«современное право гражданского общества» – новую, наиболее высокую ступень восхождения права, непосредственно следующую за «правом государства» – ступенью, которая доминирует в нынешних условиях во многих странах, в том числе и в ряде демократических [II.5.4]. Таким образом, концепция права, отвечающая требованиям современного гражданского общества, – это ф и л о с о ф и я п р а в о з а к о н н о с т и, или, что то же самое – г у м а н и с т и ч е с к о г о права, которое призвано г о с п о д с т в о в а т ь, п р а в и т ь в обществе. В то же время хотелось бы привлечь внимание к тому, что при всех новых смысловых нагрузках и оттенках рассматриваемой формулы она все же остается положением о законности. А законность при всех исторических метаморфозах остается именно законностью, порядком, строем или устройством строжайшего соблюдения действующего позитивного права, выраженного в законах, других юридиче-

ских источниках.

Обо всем этом приходится с такой настойчивостью говорить еще и потому, что, как показывают события самого конца XX и начала XXI в. (в особенности, события в Югославии 1999 г., близкие по ряду моментов события последующего времени), при всем значении правозаконности как принципа игнорирование требований законности как таковой опять-таки приводит на практике к насилию, произволу, в том числе к использованию методов войны с новым витком непростых проблем. Да, кратко изложенные идеи правозаконности, соответствующие требованиям современного гражданского общества, – не более чем идеалы, обобщенный образ, суммированный на основе тенденций, достижений и промахов законодательства и юридической практики демократиче-

370

Глава двенадцатая. Два полюса

ских стран с развитой юридической культурой, отечественного положительного и отрицательного опыта, а также авторских представлений о месте и роли права в жизни людей, в чем-то, понятно, дискуссионных. Но это, как мне представляется, простые, ясные идеалы. Они согласуются с нашими тоже простыми, ясными, чистыми человеческими потребностями и устремлениями. И – что особо существенно – именно они, идеалы правозаконности, или Идея Права, способны придать оптимистические очертания будущему людей, определить оптимальный вариант, жизнеутверждающий и достойный, перспективы развития человеческого сообщества. И стать – наверное, уместно будет сказать – для каждой страны, в том числе и для России, общечеловеческой и одновременно национальной и д е е й (которую так упорно и так

безуспешно в наши дни «ищут» в российском обществе).

И все же дальше на примере России, нашего Отечества, мы увидим, как непросто, с каким трудом, потерями, деформациями эти идеалы входят (а еще чаще не входят) в жизнь.

Именно для России все эти процессы оказались неимоверно сложными. Ибо Россия стала страной, в результате событий последних десятилетий не просто отброшенной назад, а страной сломанной, искалеченной, в ряде случаев уже лишенной возможностей без гигантских потерь воспринимать и развивать простые и ясные человеческие идеалы. И особо прискорбно, быть может, то, что Россию во многом сломала, искалечила тоже система взглядов на право, претендующая на то, чтобы быть «философией», – коммунистическая правовая философия.