§ 2. ВЗГЛЯДЫ БЮРГЕРОВ HA СУДЕБНЫЕ ОРГАНЫ И ПРАВОСУДИЕ

Основное муниципальное судебное учреждение — суд шеф- фенов — было унаследовано городом еще от сельской общины. Первоначально (в XII—XIII вв.) шеффенский суд выполнял роль органа местного самоуправления.

B зависимости от категории дела суд возглавлялся бург- графом или шультгейсом. Первый председательствовал в суде, если обвиняемому грозила смертная казнь или увечащие наказания, второй — в случаях, когда разбирались менее значительные проступки, а также при рассмотрении споров имущественного характера. Бурграф и шультгейс выступали первоначально как представители власти феодала (бургграф — короля, шультгейс — графа); впоследствии эти должности во многих городах перешли к общине (за выкуп или безвозмездно).87

Bo многих городах, управлявшихся по Магдебургскому праву, символам независимого городского суда стала уже знакомая нам статуя Роланда.88 B ряде случаев ее установка или обновление специально приурочивались к получению общиной судебных привилегий. Так было, например, в мейсенском городе Бельгерне, который в 1610 г. получил право самостоятельно осуществлять правосудие по уголовным делам вплоть до применения к виновному смертной «казни. B том же году на площади у ратуши была воздвигнута новая каменная статуя Роланда, возле которой суд рассматривал все дела.89 Отом, что статуя Роланда в сознании горожан была связана не только с городской автономией в целом, но и специально с городским судом, свидетельствует и встречающаяся в литературе XVII—XVIII вз.

Деятельность городского суда была важной частью повседневной жизни бюргеров. Его заседания, как правило, происходили публично, нередко прямо на улице—возле статуи Роланда или под ветвями «судебной липы». Это отвечало старин-

------------ 1

87 Подробнее см.: Druppel H. Iudex civitatis. Zur Stellung des Rich- ters in der hoch- und spatmittclalterlichen Stadt dcutschen Rechts. loln; Wicn, 1981.

88 B этоіі связи Г. Зелло даже выдвинул предположение о том, что в скульптурном изображении Роланда меч, находящийся в руке статуи,— не просто оружие воина, но и символ светской власти, что соответствует теории *двух мечей», находящей отражение в «Саксоиском зерцале» (см.: S e 1 i о G. Op. cit. S. 25).

89 См.: Samson-Campbell M. Deutschlands Rolandc in Gcschichte und Bild. Aachen, 1938. S. 36.— Рядом со статуей Роланда собирался в сга- рину и шеффенский суд г. Галлс (Ibid. S. 46).

90 См., например: Behrens G. H. Hercynia curiosa, oder Curioscr Hartz-Wald. Nordhausen, 1703. S. 199; Havecker J. H. Chronica und Beschreibung der Stadte Calbc, Acken und Wantzleben wie auch dcs Closters Gottcs-Gnade. Halberstadt, [1720]. S. 286; Kehrberg A. Erleuterter His- torisch-Chronologischer AbriB der Stadt Konigsberg in dcr Neu-Marck. 3. Aufl. Berlin, 1725. S. 37.

9^ См.: Deutschcs Wortcrbuch von J. Grimm und W. Grimm. Bd. 8. Leipzig, 1893. Sp. 1135.

92 См., например: Quanter R. Die Folter in der deutschen Rechtspflege sonst und jetzt. Dresden, 1900. S. 31.

ным традициям общинного самоуправления.[460] Лишь позднее (в XVl—XVII вв.) судопроизводство постепенно теряет былой характер. Суд формируется из профессиональных юристов, римское право делает процесс малопонятным для непосвященных, а проникновение инквизиционных начал в ,правосудие устраняет былую гласность судопроизводства по уголовным делам.

Представления горожан о суде и правосудии были неразрывно связаны с одной из центральных категорий средневекового правосознания — идеей о всеобщем «мире», установленном свыше. Представление о нем восходило, по-видимому, еще к дохристианским временам и закрепилось (в модифицированном виде) в актах «земского мира», издававшихся в Священной Римской империи. Предполагалось, что мир охраняет жизнь, здоровье и имущество всех полноправных членов общества и, таким образом, воплощает в себе господство нерушимого права. Некоторые места и объекты считались защищенными особым миром. K ним относились, например, дороги, церкви, общественные здания, жилые дома. Особый мир распространялся на отдельные категории людей (лиц духовного звания, женщин, девушек, евреев, должностных лиц при исполнении служебных обязанностей, в том числе и самый суд), а также на известные даты — церковные праздники и дни недели с четверга по воскресенье («Саксонское зерцало», Земское право. Кн. II Ст. 66).[461]

Преступник, посягнувший на чужие права, является в то же время нарушителем мира и ставит себя как бы вне его, что исключает неприкосновенность его личности. Если же он на.рушает особый мир, это влечет и более суровое наказание.

B рассматриваемый нами период единственным законным способом защиты нарушенных прав и мира в целом горожане признавали судебное разбирательство, отвергая частную войну (файду) и кровную месть.[462] Характерны в этом отношениипо- ложения Лигницкого сборника. Несколько его статей целиком посвящены вопросам правосудия. B одной из них (ст. VII, § 3) Вурм определяет суд как орган, в который можно обжаловать что-либо незаконное и который вправе давать обязательные предписания, завершая этот пассаж замечанием: «Ибо что толку было бы от права, если бы не было никого, кто смог бы дать (awsgebe) право».[463] Далее Вурм, ссылаясь на Кодекс Юстиниана и Дигесты, пишет, что при наличии спора и отсутствии согласия необходимо передавать решение незаинтересованным лицам.[464] Ни о какой возможности внесудебного разрешения конфликтов Вурм даже не упоминает.

Итак, основное назначение суда, действующего в интересах восстановления мира, — «дать право». He случайно в материалах судебной практики той поры неоднократно встречаются формулы, связанные со словом «право». Например, в Алфавитном собрании приговоров Магдебургского суда, содержащем приговоры XIV—XV вв., об истце (потерпевшем) говорится, что он «просит права» (byddet rechtes).[465] Практически во всех приговорах используется формула типа: «На это мы, шеф- фены в Магдебурге, говорим право», а завершается приговор формулой «по праву», свидетельствующей о его законности.[466]

Дополнительные сведения о восприятии судебных органов дает один из магдебургсюих приговоров XIV или XV в. Выше уже упоминалось, что суды многих других городов часто обращались к Магдебургскому суду при решении сложных дел. По принятому обычаю, магдебургские шеффены получали от суда, обратившегося за советом, известную плату. Именно это и вызвало однажды недоумение у гёрлицкихшеффеков.Ониспраши- вали у коллег из Магдебурга: следует ли понимать внесение платы за юридический совет как продажу права? Магдебургские шеффены отвечали, что право продать нельзя, ибо оно представляет собою порядок, установленный самим Богом для наставления людей, а деньги вносятся просто как плата за добрую услугу и за беспокойство.[467] Таким образом, суд не просто «дает право». Суд — это еще и своеобразный посредник между Богом и людьми. Суд лишь сообщает заранее установленные Богом правовые нормы «и дает рекомендации по их применению, действуя таким образом не от своего имени, а от имени Бога. Уже цитированный нами сборник городского права Лигница прямо указывает (ст. VII, §4): «Суд исходит из права, т. e. есть от Бога. И вот почему Бог есть право, ut Inst, de iusticia et iure § iusticia.[468] Если Бог есть право, тоБог также и суд».[469]

Мысль о связи божественных сил и правосудия долгое время сохраняла влияние на умы. B этой связи можно сослаться на одно руководство по судебному процессу, происходящее, правда, не из Германии, а из Польши, но продолжающее, как представляется, все ту же традицию.

B источниках нередко встречается та же мысль, но облеченная в форму символических истолкований. Выше (в § 1 гл. II) мы уже упоминали о таком истолковании числа 12, означающего количество членов суда. Аналогия между судом и церковной общиной лишний раз свидетельствует о том, что отправление правосудия воспринималось как нечто близкое сакральным актам.

Осмысление суда как некоего единого тела сохранялось, по- видимому, и в более позднее время. Например, в трактате юриста Альберта Пёльмана затрагивается вопрос о некоторых случаях, когда допускается сокращенная численность суда. B трактате говорится, что если какой-либо факт удостоверяют два или три шеффена, это равносильно тому, ікак если бы он был удостоверен судом в полном составе.[472] Такое утверждение вполне логично, если подразумеваются принципиальное единство и неделимость суда как особого органа власти.

Сопоставление же судьи и шеффенов с Христом и апостолами, встречающееся в глоссе к Вульгате,[473] подтверждает слова В. Шильда о том, что в Боге видели верховного и последнего Судию и одновременно — безусловный образец земного правосудия.[474]

B самом деле, Христос как грозный, но справедливый Судия в загробном чмире — это образ, которому уделяется особое внимание в богословской литературе и искусстве начинания с XII в.[475] «Такое уподобление, — пишет французский исследователь Ф.

Образ Христа — Судии занимал, по-видимому, одно из главных мест в структуре бюргерских воззрений на суд и правосудие. Эта черта правовых взглядов своеобразно отразилась в иконографии.

Характерно, что до иас дошли изображения Христа — Судии, рассчитанные на непосредственное восприятие членами городского суда. Например, в сборнике городского права Берлина сразу после формул присяги членов городского суда помещена миниатюра, изображающая Христа — Судию, сидящего на радуге в окружении символов четырех евангелистов. Из уст Христа исходят обоюдоострый меч и цветок лилии.[477] Автор указанной миниатюры опирался на средневековую иконографическую традицию сцен Страшного Суда, восходящую к ряду библейских текстов (в частности, Откр. 4 : 2, 3, 6, 7) и трудам отцов церкви. Меч символизирует слова справедливости, изрекаемые Судиею, и направлен к левой руке Христа, ибо левая сторона предназначена для грешников.[478] Цветок, изображенный на миниатюре — белая лилия (Liliumcandidum),KOTO- рая символизирует милость Судии. Лилия направлена к правой руке Христа, так как по Его правую руку должны стоять праведники.[479] Подобные же миниатюры с изображением Страш- ж>го Суда есть в городской книге Левенберга и в рукописи «Сборника Иоганнеса Пургольдта».[480] Сходную композицию представлял собою и барельеф, украшавший в старину портал дома, где собирался Магдебургск.ий шеффенский суд. Ha ба- рельефе была помещена надпись:

Действуй законно — и дар законный законно получишь,

Что по закону тебе Божья десница воздаст.[481]

Картины, изображающие Страшный Суд, могли помещаться также внутри залов, где происходили заседания городского суда, как, например, в Шнееберге (1579 г.).[482]

Известны и некоторые произведения станковой живописи на тот же сюжет, созданные в назидание судьям. B Государственном Эрмитаже хранится икона, принадлежащая кисти неизвестного северонемецкого мастера XV в. «Христос на Страшном Суде с предстоящими Марией и Иоанном Крестителем». Она предназначалась не для церкви, а для судебного зала городской ратуши. Об этом говорит и надпись на картине, призывающая судью относиться беспристрастно ко всем, дабы не впасть в грех и не погубить свою душу. Ha картине изображен Христос, сидящий на радуге опять-таки с исходящими из уст мечом и с цветком лилии.[483] [484] [485]

Таким образом, в иконографии отразилась важная дихотомия правовых взглядов бюргерства: суровая непреклонность или милость суда. Каким же должен был быть «баланс» между ними в представлении горожан?

Для ответа на этот вопрос необходимо учитывать, что в соответствии со средневековой доктриной преступник рассматривался как грешник, поддавшийся дьявольскому искушению или даже как человек, в котором сидит черт. Обоснование подобных взглядов выводилось из евангельской притчи о зернах и плевелах, где присутствует образ дьявола-совратителя (Мф.

13:24—30, 36—43).117 Указанная концепция нашла свое отражение в изучаемых памятниках. Выше (в § 1, гл. II) мы уже цитировала магдебургокий приговор XIV в., 'направленный в Дрезден и содержавший рассуждения о двойной природе вины преступника, который посягает своим деянием не просто на права конкретного лица, но и на волю Бога.113

C учетом сказанного деятельность городского суда предстает как своеобразная борьба за душу преступника. B пользу такого взгляда говорят и иконографические материалы. Сохранилась, напрИхМер, очень редкая по композиции картина, написанная в 1494 г. живописцем Дериком Баагертом для ратуши в северонемецком городе Везеле. Ha картине изображена сцена судебного заседания, происходящего в ратушном зале. Ha возвышении на длинной скамье сидят судья и шеффены. Ha переднем плане стоят участники процесса. Одному из них, стоящему в центре (это, по-видимому, обвиняемый), священник подносит для присяги крест. Человека, которому предстонт принести присягу, держат черт и ангел. Черт держит его за правую руку, которую тот поднимает для присяги, и говорит:

Прочь, стыд! C рукою,

Вверх простертой,

Присягни во имя черта.[486]

Ангел держит его за левую руку и предостерегает:

Стой, ложных клятв Нельзя давать —

Утратишь Бога Благодать.[487]

Судья в это время указывает на картину, висящую на стене и изображающую Христа, который сидит на радуге с мечом и цветком лилии; по сторонам от Христа — Богоматерь и Иоанн Креститель.

Судья говорит обвиняемому:

Здесь видят все дела твои.

Клянясь, душою пе криви.

Что б ни свершилось там иль тут —

За все воздаст нам Страшный Суд.[488]

Как видим, здесь проводится прямая аналогия между город- скихМ судом и Страшным Судом, который вершится над душою человека.

Рассматривая взгляды горожан на правосудие, необходимо учитывать, что упомянутое выше учение о двойственной природе преступления не устраняло более древних представлений о преступлении как нарушении всеобщего мира, а своеобразно переплеталось с ними. Проявлялось это главным образом при назначении наказаний за нарушение особого мира.[489]

Концепция о двойственном характере преступления получила развитие в других источниках. Глоссы XIV—XV вв. к «Саксонскому зерцалу» поясняют, что и всякое наказание имеет двойственную природу. Потерпевший получает от виновного денежное возмещение, а судья — штраф. Первым удовлетворяется человек, вторым — сам Бог (в лице судьи). Поскольку Бог больше не судит за преступление тех, кто уже осужден земным судом, наложенная на преступника кара избавляет его от божественного суда и от вечного проклятия. Таким образом, наказание является благом для преступника, и в его применении заключается истинное милосердие. Из этого глосса выводит принцип неотвратимости наказания.[490]

Глоссы к «Саксонскому зерцалу» — пожалуй, единственный источник, который столь аргументированно представляет роль суда в наложении наказания. B других памятниках суждения на этот счет довольно фрагментарны.[491]

Несмотря на призывы к суду быть непреклонным и сурово карать правонарушения, существовало убеждение, что суд имеет достаточно возможностей для проявления милости. Это было связано с тем, что в XIV—XV вв. сохранялся частный характер обвинения, а суду отводилась главным образом роль органа правового спора стороп. Источники городского права Восточной Германии нередко запрещают суду возбуждать дело, если потерпевший мог обратиться в суд с жалобой, но не желал этого сделать. B случае же рассмотрения дела потерпевший (а иногда и сам обвиняемый) мог требовать замены смертной казни и увечащих наказаний на уплату штрафа судье и денежного возмещения потерпевшему. Такая практика не считалась, очевидно, отступлением от божественных заповедей правосудия.

Изложенное выше касается бюргерских взглядов на роль суда в рассмотрении дел, которые, по современной классификации, относятся к уголовным. K сожалению, об аналогичных воззрениях применительно к гражданским делам (в сегодняшнем понимании) рассматриваемые источники содеожат очень мало сведений. Таков, например, приговор суда г. Лейпцига,[492] относящийся к XV в. B нем говорится: «Случилось, что один человек являлся по земскому праву должником перед другим и преклонил перед крестом колени, заявив, что тот освободил его от обязательства, и суд пе хотел его от этого освободить иначе, как следует по праву,[493] считая, что в противном случае право от этого пострадает».[494] Приговор Лейпцигского суда гласил: «Если кто-либо под присягой освободил от обязательства того, кто должен был ему по земскому праву, то этого достаточно, чтобы суд тоже от этого освободил, если судыо попросили ради Бога».[495]

Другой подобный казус — дело пз практики Бранденбургского шеффенского суда (1572 r.). Шеффены пояснили, что если истец простил ответчику утрату денег, то ответчика нельзя наказывать, и суд обязан согласиться с таким исходом дела.[496] Сходный ответ по этому же делу дал шеффенский суд г. Галле.[497]

Ha этих примерах мы снова видим, что суд во многом зависел от мнения сторон, что отвечало тогдашним понятиям о справедливости.

Так обстояло дело в XIV—XV вв. B источниках более позднего времени можно наблюдать постепенное смещение акцентов в трактовке вопроса о назначении суда и о соотношении суровой непреклонности и милости при осуществлении правосудия. Здесь уместно вернуться к тексту уже приведенного нами памятника — рифмованного введения к статутам г. Внль- снака (см. § 3 гл. II и Приложение II). Это введение (ст. 9— 16) уподобляет статуты колоколу -и призывает суд защищать статуты. Подобная трактовка явно отличается от взглядов на суд, отразившихся в Лигиицком сборнике городского ппава. Там шла речь о правах частных лиц. B указанном отрывке на первый план выступает не субъективное право, а статуты — источник четко установленных властями (по согласию с общиной) предписаний, отличный от прежнего обычного права, часто передавшегося в устной форме. B то же время сравнение права с колоколом имеет довольно давнюю традицию. Отчасти в нем, как уже отмечалось, переосмыслена пословица «Закон без наказания — колокол без языка» (Gesetz ohne Strafe — Glocke ohne Kloppel), а отчасти, по-видимому, отражено то, что колокола в средние века имели символическое значение и использовались при различных юридических ритуалах. Своеобразной (почти дословной) иллюстрацией к приведенным словам преамбулы может служить сооружение, расположенное, правда, не в Германии, а в нижнеавстрийском городке Гейден- рейхштейне. Это старинный позорный столб (XVII в.), стоящий на городской площади. Столб увенчан фигуркой воина (с копьем и шпагой у пояса),связанной, вероятно,с традицией скульптурных изображений Роланда. У ног статуи, на столбе — небольшой колокол, на поверхности которого выгравировано аллегорическое изображение Юстиции.[498]

B залах ратуш, где проводились заседания городских судов, также нередко помещались изображения колокола (иногда — колокола без языка), снабженные соответствующими надписями.[499] B качестве символа права колокол изображался и в пособиях по эмблематике, издававшихся в XVI—XVII вв.[500]

Вопросу о том, как суд должен способствовать точному исполнению правовых предписаний, во введении посвящены стихи 45—56. Указанный фрагмент интересен тем, как поставлен в нем вопрос о соотношении суровости и милости. Суд опять- таки не столько преследует интересы конкретных лиц, сколько выполняет требования объективного права. Для того чтобы предостеречь от чрезмерного ригоризма в их реализации, анонимный автор введения использует понятие «высшего права». Это свидетельствует о восприятии известного доктрине римского права принципа «Summum jus, summa injuria» — высшее право (т. e. право, доведенное до крайнего предела) есть высшая несправедливость. Указанное изречение, донесенное до нас Цицероном («Об обязанностях» 1.10.33), предостерегает от формального следования тексту закона без учета истинной воли законодателя. Следует отметигь, что и в XVI в., несмотря на постепенное ужесточение княжеского законодательства в немецких землях, суды подчас находили нужным ,выносить довольно мягкие приговоры по уголовным делам. Такова была, например, практика Лейпцигского шеффенского суда. B письме к герцогу Георгу Саксонскому в связи с делом 1515 г. шеффены прямо заявляли, что больше склонны к милосердию, чем K суровости при вынесении приговоров, ссылаясь при этом на пример судов в Магдебурге и Галле.[501] Другой приговор Лейпцигского суда, вынесенный в 1582 r., вызвал своей мягкостью сильное недовольство саксонского курфюрста Августа. Тот раздраженно указал шеффенам, что их приговор написан «лисьим хвостом» и что одних шеффенов следует в наказание на время выслать из земли, а других посадить в тюрьму или оштрафовать. Шеффены отвечали, что обдумали дело добросовестно, но при обсуждении их голоса разделились поровну, и приговор решили вынести согласно «мягчайшему суждению».[502] Тот же суд в ответе на запрос курфюрста писал, что если совершено преступление, вообще не предусмотренное писаным правом, и в данной местности нет вилькюра или устоявшегося обычая, то суд не вправе применить к преступнику смергную казнь и должен ограничиться более мягким наказанием.[503]

Рассмотренные нами положения источников показывают, как бюргеры понимали назначение суда и каков был в их представлениях божественный идеал правосудия. Однако этими указаниями источники не ограничиваются. Важное место в пих занимают положения, направленные по своему смыслу на воплощение божественного идеала в судебной деятельности.

Этк положения по своему содержанию тесно связаны друг с другом. Их можно разделить на три группы: а) требования, предъявляемые к кандидатам в судьи и шеффены; б) предписания и рекомендации, относящиеся к принципам формирования суда; в) требования, предъявляемые к отправлению правосудия.

Положения первой группы рисуют нам идеальный облик члена городского суда. Часть требований носит, условно говоря, формальный характер. Наиболее подробно изложены они в Мейсенском сборнике и в глоссах к Вульгате. K числу формальных требований относились: законное рождение; личная свобода; полноправие; отсутствие серьезных заболеваний и физических недостатков (впрочем, если они были приобретены членом суда уже после вступления в должность, то он сохранял •свое «кресло»); достижение кандидатом 21 года.[504] Иногда источники упоминают и об имущественном цензе. Таково, например, городское право Офена.[505] Некоторые источники XVI в. также содержат формальные требования к членам суда. Так, в уже упоминавшемся трактате Альберта Пёльмана говорится, что будущий шеффен должен быть законнорожденным и к моменту вступления в должность состоять в браке.[506] По-видимому, автор считал, что человек, имеющий семью, более ответственно относится к своим обязанностям.

Другая часть требований первой группы касается преимущественно моральных и интеллектуальных качеств будущих членов суда: будущий судья или шеффен должен быть благонравным (setig), мудрым и разумным, а также безупречным сыном своих родителей и обладать связной речыо.[507]

Довольно развернутые требования к судье изложены в Офенском городском праве. Согласно ему, будущий судья должен обладать четырьмя качествами: мудростью; добротой, понимаемой как синоним справедливости (guetigkait oder ge- rechtigkait); силой духа (без обладания которой судья может быть кем-либо запугай); умеренностью, которая предохраняет от излишней горячности.[508] Сходные критерии ЛИЧНОСТИ судьи содержат и некоторые памятники XVI в., например, глоссы к «Саксонскому зерцалу», помещенные в издании 1517 г.[509]

Таким образом, перед нами предстает зримый образ праведного судьи (или шеффена)—это человек, исполненный всяческих достоинств и в то же время полноправный член своего сословия.

Рассмотрим теперь, какие рекомендации содержатся в источниках относительно формирования суда. Эти положения не слишком многочисленны, но тоже интересны. Опи касаются главным образом двух вопросов: разделения функций суда и городского совета и срока полномочий суда.

Bo многих источниках этого времени имеется предписание о том, что члены городского совета не могут быть одновременно членами суда. Это требование имело несколько причин. Первая из них — чисто фискальная: городской совет имел исключительное право суда при нарушении внутригородских местных установлений (статутов, вилькюров), особенно по вопросам ремесла и торговли. Штрафы за их нарушение отходили в пользу совета. Это право совета неоднократно подчеркивается в источниках.[510] Вторая причина — стремление известным образом закрепить достигнутое в общине разделения сил: как уже отмечалось, шеффенский суд во многих городах оставался традиционным оплотом старого патрициата. Наконец, трегья причина, как представляется, — стремление горожан обеспечить возможность судебного обжалования неправомерных действий городского совета, поскольку подобная возможность вполне соответствовала представлениям горожан о защите всеобщего мира. Лишь в XVI в., отчасти под влиянием князей, многим городским советам в Восточной Германии начинают передавать судебные функции.

Большую важность имел вопрос о сроке полномочий шеф- фенского суда. Единых указаний о его продолжительности не было. B сельской общине шеффены занимали свои места пожизненно, а в случае смерти кого-либо из них вакансия замещалась путем кооптации. Этот «классический» вариант в целом сохранялся и в самом Магдебурге, хотя соответствующие статьи Вульгаты и магдебургских «поучений» говорят уже не о пожизненном нахождении в должности, а об избрании «на длительный срок» (zu langer tid).[511] B других городах соблюдались иные обычаи. Лигницкий сборник городского права отмечает по этому поводу: «В некоторых краях есть постоянные шеффены, как в Магдебурге или в других местах, в некоторых краях ежегодно назначают новых».[512] Вопрос о правомерности подобного ежегодного назначения шеффенов городским советом был однажды поставлен перед Магдебургским судом. B своем ответе магдебургские шеффены указывали, что если это давний обычай, то его следует придерживаться.[513] Тем не менее в том же приговоре было отмечено, что «шеффенов для того избирают на длительный срок, чтобы право от этого становилось крепче и входило в память и сохранялось в ней при изучении права».[514] Аналогичное рассуждение можно встретить в Мейсенском сборнике.[515] B тезисе о желательности суда с длительным сроком полномочий проявлялся не только известный консерватизм составителей юридических сборников, но и объективное положение вещей. Шеффенский суд действительно был хранителем традиций городского права, поскольку оно оставалось во многом бесписьменным и определялось обычаем. Отдельные записи права нередко противоречили друг другу. Положение меняется в XVI в., когда происходит унификация правовых сборников. Одновременно увеличивается значение княжеского законодательства, вытесняющего прежние обычаи. Поэтому с XVI столетня роль суда как собрания знатоков обычного права постепенно уменьшается, хотя в мелких городах обычаи, особенно местные, все еще не фиксируются в письменной форме и по- прежнему передаются устным путем.

Третья группа положений, направленных по своему смыслу на воплощение божественного идеала в правосудии — это требования, касающиеся самого процесса отправления правосудия. Они отразились в предписаниях двоякого рода: наставлениях судьям (прозаических и стихотворных) и обязательствах, которые содержатся в формулах шеффенских и судейских присяг. По своему содержанию эти положения тесно связапы, поэтому ниже мы рассмотрим их вместе.

Первое и основополагающее обязательство, которое берут на себя члены городского суда, приступая к своей деятельности,— верность Богу и господину (королю, князю).[516] Этим порождалась связь суда с Богом как источником права к с правителем как наместником Бога на земле. Выполнение этого требования мыслилось, очевидно, как залог надлежащего осуществления судебной деятельности. Этому же служила и формула «да помогут мне в том Бог и все святые», завершавшая практически все присяги. Иногда вместо святых в помощь призывали Евангелие,[517] а после Реформации — «Святое слово» (Heiliges Wort) Бога.[518]

Второе обязательство, налагавшееся на членов суда, — верность городу и покорность городским властям.[519] B некоторых случаях формулы присяг более подробно раскрывают это понятие. Так, присяга шеффенов г. Бреслау (1420 г.) специально предусматривала неразглашение тайн городского совета,[520] а шеффенская присяга Фрейберга, кроме того, — обязанность шеффепов принять меры к урегулированию возможных конфликтов (unwillen) с городским советом, «чтобы городу сохранить свою свободу и правосудие».[521]

Третье обязательство, которое брали на себя члены суда и которое непосредственно касалось их судебной деятельности, — это беспристрастное отношение к участникам процесса и обязанность противодействовать несправедливости. Изучая соответствующие положения шеффенских присяг, мы сталкиваемся с любопытным явлением. B присягах прослеживается стремление как можно подробнее раскрыть понятие беспристрастности. Чаще всего говорилось о равном отношении суда к богатым и бедным, местным жителям и чужакам, друзьям и врагам,[522] формула присяги членов суда г. Офена, учитывая местные условия, добавляет к этому обязанность одинаково относиться к немцам и венграм,[523] а шеффенская присяга г. Вернигероде (середина XV в.) предписывает соблюдать беспристрастие, не нарушая его ни ради дара или подношения, ни ради дружбы или родства.[524] Нам представляется, что стремление максимально конкретизировать понятие беспристрастности суда в присягах — явление того же рода, что и дотошность, с которой формулировались в средние века религиозные формулы — экзор- цизмы, благословения и посвящения. Они отмечены той же тенденцией — охватить все возможные случаи, чтобы максимально расширить сферу действия соответствующей формулы.[525] Это сходство не случайно: обоим видам текстов в ту эпоху приписывалась некая магическая сущность.

Соблюдение предписаний, содержавшихся в формулах присяг, осмысливалось как деятельность, направленная на достижение всеобщего блага,[526] E частности, на защиту интересов сирот и вдов.[527] Члены суда обязывались отправлять правосудие, руководствуясь знанием права и «всеми пятью чувствами».[528]

B интересующих нас источниках отразились пе только представления горожан об идеальном суде, но и их взгляды на различного рода злоупотребления, допускаемые судьями и шеф-

фенами. Эти злоупотребления воспринимались в описываемую эпоху прежде всего как нарушения присяги, данной членами суда при вступлении в должность. Выше (в §1 гл. II), рассматривая присягу как общественный и правовой институт, мы установили, что нарушение присяги, во-первых, делало нарушителя клятвопреступником; во-вторых, ставило его вне корпорации (что имело важное психологическое значение) и, в-третьих, означало неисполнение взятых на себя обязательств и влекло поэтому юридическую ответственность.

Вид и объем этой ответственности зависели от характера нарушения присяги. Наиболее сурово карались злоупотребления судей, так как от воли судьи зависело утверждение приговора, предложенного шеффенской коллегией; судья же давал делу ход, принимая жалобы от заинтересованных лиц. При отказе в правосудии по малозначительным делам судья должен был уплатить сеньору города или его наместнику (фогту) штраф в 10 фунтов. При отказе в правосудии по делам, существенно затрагивающим интересы горожан (главным образом при личных и имущественных посягательствах), судья подлежал такому же наказанию, какое полагалось бы за не рассмотренное им преступление, и при этом он не имел права на замену смертной казни, увечащих и телесных наказаний уплатой штрафа.[529] B последнем случае мы наблюдаем несомненный пережиток талиоиного мышления, которое долго влияло на развитие уголовных предписаний городского права. Принцип талиона (в символической форме) применялся и при наказании судьи за обход закона: такому судье предлагалось вырезать язык, провозгласивший приговор.[530] Если шеффеп получал взятку, он отстранялся от своей должности, а предложенный им приговор объявлялся недействительным.[531]

Основание ответственности членов суда источники объясняют различно. Например, глосса к Вульгате со ссылкой на римское право указывала, что корыстные действия проитворечат должностным обязанностям (ammecht) члена суда, и поэтому такие действия должны наказываться.[532] B других памятниках прослеживается менее рассудочный подход к этому вопросу. Например, статуты саксонского городка Шлотхайма (первая половина XVI в.), обосновывая принцип ответственности неправедных судей, прямо ссылаются на божественное право (gotisrecht), согласно которому судья призван отстаивать интересы и честь заинтересованных в правосудии лиц.[533]

Характер злоупотребления был главным, но не единственным обстоятельством, от которого зависела ответственность членов суда. Важную роль играло и то, каких целей желали достигнуть люди, чьи права и интересы были ущемлены ненадлежащими действиями суда. Перед потерпевшим открывались две возможности. Первая из них — тяжба непосредственно с судьею. O том, как должен был происходить такой процесс, дает представление приговор одного из городских судов Восточной Германии или немецкой диаспоры, относящийся к XIV в. B нем говорится: «Некий человек выступил перед заседающим судом и обвинил судыо в том, что тот сотворил ему несправедливость. Если ему (истцу. — A. P.) захотят поверить, то будь по его [воле]. Если ему не захотят поверить, то он должен пересилить судыо с таким числом шеффенов и свидетелей,[534] какое требуется ему по его праву;[535] затем судья заявил, что оп невиновен. (. ..) Если судья удостоверит это, по крайней мере, с двумя шеффенами и двумя свидетелями, как следует по праву, то это будет по справедливости в его пользу».[536] Из приведенной цитаты видно, что процесс по обвинению в нарушении присяги происходил опять-таки как обмен присягами; хотя слово «присяга» в тексте не употребляется, но речь идет именно о ней, так как участники процесса брали членов суда себе в соприсяжникп (из других источников городского права известно, что если шеффены удостоверяли какой-либо факт, то делалп они это под присягой).

Такой подход логично вытекал из системы взглядов на суд, одно из центральных мест в которой занимала присяга.

Второй возможностью для лица, ие удовлетворенного исходом дела, было «порицание» приговора, вынесенного шеффе- намп, с перенесением рассмотрения дела в вышестоящий суд (обычно суд более старой общины, откуда город получал запись городского права). B связи с этим нужно отметить одно обстоятельство, отражающее систему взглядов горожан на суд и правосудие. Как показал Я. Циков, в описываемую эпоху не было знакомого нам представления об апелляции и инстан- ционности, хотя само дело могло рассматриваться неоднократно в различных судах. Приговор, определявший в конечном счете судьбу дела, был не государственным актом, а лишь «свидетельством отысканного права».[537] Право же в средние века было синонимом справедливости, существующей независимо от воли людей. Поэтому и ответственность шеффенов, вынесших неверный приговор, наступала по формальным основаниям: достаточно было того факта, что приговор отменен; действовали шеффены умышленно или по заблуждению, роли не играло. Характерно, однако, что наказание за неверный приговор шеффены несли лишь в том случае, если жалоба содержала в себе упрек в обходе закона.Это лишний раз свидетельствует о значительном влиянии воли отдельных лиц на отношения, связанные с судопроизводством. Такое положение соответствовало средневековому воззрению на суд, который не руководил сторонами процесса, а был частью круга равноправных членов правового сообщества (Rechtsgenossen).[538]

Представление о суде как органе, который можно наказать по желанию недовольного приговором лица или даже отомстить ему, держалось очень долгое 'время. Об этом говорит и практика клятвенных отказов от кровной мести. Одним из направлений такой практики были специальные присяги не мстить суду за испытанные страдания (например, за пытки, которым был подвергнут подозреваемый, освобожденный затем из-под стражи за недоказанностью обвинения). Как показывают сохранившиеся документы, такие присяги приносились даже в XVII в.[539]

B поздний период (вторая половина XVI—XVII вв.) городские суды, как и советы, превращаются в составную часть аппарата централизованных княжеств. Как уже упоминалось, характерной чертою эпохи стала замена прежних шеффенов (выносивших приговор преимущественно на основании обычаев) учеными юристами.[540] Интересующие нас правовые источники этого времени дают немного материала для исследования взглядов бюргерства на суд и правосудие. Судебные присяги той поры свидетельствуют об общеполитических процессах, происходящих в Германии, они содержат обязательства хранить нерушимую верность князьям, но умалчивают об обязательствах по отношению к общине.[541] Что же касается источников, включающих нормы процессуального права, то они исходят уже не от городских, а от центральных властей (князей, ландтагов) и вытесняют старые нормы городского права.

B настоящем параграфе освещены взгляды горожан на суд. и правосудие, отразившиеся в юридических памятниках зоны действия Магдебургского городского права. K изложенному мы хотели бы добавить еще один штрих. Дело в том, что рассмотренные нами памятники отразили преимущественно «серьезное» отношение к суду и к вопросам судопроизводства. Однако такие материалы не дают исчерпывающего представления об этих взглядах. Существуют свидетельства (правда, немногочисленные) и об ином восприятии вопросов правосудия. B интересующем нас регионе мы обнаруживаем лишь один пример такого- рода. B тюрингском городке Кёнигзее в средние века соблюдался интересный обычай устраивать пародии на суд. Ha масленицу молодые бюргеры ежегодно избирали из своей среды так называемый дурацкий совет (eenatus desipiens), который со всеми судебными формальностями выносил приговоры по любым жалобам. За проступки он назначал суровые наказания (штрафы размером в несколько тонн золота), но «осужденному» разрешалось заменить их уплатой нескольких кружек пива.[542]

Этот обычай — яркий пример иного, «карнавального» отношения к суду. O смысле и символике средневекового городского карнавала уже подробно писалось в классическом труде- M. M. Бахтина, поэтому применительно к данному случаю мы отметим лишь детали. Прежде всего обратим внимание на время деятельности пародийного суда — это так называемое «веселое время» (праздник масленицы, посвященный проводам зимы, обновлению жизни на земле). Для карнавала характерно «опрокидывание» земной иерархии, «верх» и «низ» меняются местами — отсюда сам факт выборов шутовского суда, уполномоченного судить горожан и налагать преувеличенно тяжкие наказания. Наконец, укажем на мотив выпивки. Употребление пива (и вина), свойственное празднику вообще и связанное с образом питающегося «гротескного тела», символизирует здесь, как представляется, также победу человека над страхом: об этом говорит замена суровой кары уплатой пива — фактически приглашением к дружеской пирушке.[543] Карнавальная пародня на суд в своеобразной форме отражала то огромное значение, которое имел институт суда в городской жизни.[544]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Рассмотренный нами материал позволяет констатировать, что памятники Магдебургского городского права и связанные с ними источники XIV—XVII вв. содержат важные данные для изучения средневекового правосознания. Ha основании этих данных можно сделать следующие выводы.

Бюргерскому правосознанию, отразившемуся в рассмотренных памятниках, был присущ синкретизм. Представления бюргеров о праве и власти, суде и правосудии являют собой сложное переплетение религиозных, этических и правовых взглядов, историческое происхождение которых было весьма различно. K наиболее архаичным представлениям относились идеи о «добром старом праве», о всеобщем «мире», установленном свыше, о круге членов правового сообщества, на которых распространяется этот «мир». Важную роль в правовой жизни и в правосознании играл древний институт присяги, сопровождающей практически все юридические значимые события в городе.

C подобными архаическими воззрениями переплетались взгляды более позднего происхождения, связанные с христианством. B религиозных категориях осмысливались все явления правовой действительности. Христианская вера наложила свой отпечаток на восприятие природы права, городских органов власти, а также института присяги. Следует упомянуть также учение о двойной природе вины, оказавшее влияние на концепцию наказания. B качестве идеала справедливого судьи юридическая мысль того времени указывала на образ Бога—Судии, от которого ничто не может укрыться. B силу специфики средневекового мировоззрения правовые взгляды бюргерства нередко выражены языком разнообразных символов.

B рассмотренных источниках присутствуют также высказывания, обусловленные реалиями эпохи «долгого средневековья». Мы имеем в виду положения, отразившие сословное и корпоративное самосознание горожан. Они говорят о тесной связи бюргеров в рамках клятвенного союза, а совета и суда — в рамках ратманской и шеффенской корпораций. Такая связь порождала особый психологический климат в городе и по-своему влияла на восприятие правовой действительности.

B правовых взглядах горожан важное место занимало представление об «общем благе», которое, в духе античных учений, противопоставлялось «своекорыстию». Идея «общего блага» выдвигалась как своеобразная формула общественно-политического компромисса и была связана с консервативной правовой традицией старого сословного общества, сохраняя свое влияние на умы до конца XVIII в.

B качестве идеала бюргерства провозглашалось общее и равное для всех право. Этот лозунг имел прогрессивное значение. Он был вызван к жизни самим ходом развития городского сословия. Идеал равного для всех права вел к отрицанию личной зависимости людей и непосредственно влиял на общественно-политическую практику городов.

Правосознанию (и мировоззрению) средневековых горожан был присущ значительный традиционализм, ибо сам город был порождением традиционного общества, испытывал его постоянное воздействие и сохранял поэтому многие существенные его черты. Тем не менее городское право и правовые взгляды бюргерства с течением времени претерпевают изменения под влиянием различных факторов. Развитию бюргерских правовых взглядов способствовали явления и процессы, порожденные ренессансной культурой: ревизованное отношение к правовым текстам, рецепция римского права, заимствование ряда важных элементов из правовых учений античности (в частности, Аристотеля) .

Правовые воззрения бюргерства были важной составной частью средневековой общественно-политической мысли. Однако отдельные элементы этих воззрений легли в основу политико-юридических учений Нового времени. Мысль о равенстве горожан и идея о клятвенном союзе бюргеров оказались созвучными учению об общественном договоре.

Рассмотренные нами источники показывают, что наиболее богатый материал для изучения бюргерского правосознания дают юридические памятники XIV — первой половины XVI в. Это время интенсивного развития городской автономии в интересующем нас регионе. Пока систематизация права не стала монополией городских и государственных властей, а оставалась во многом в руках частных лиц (пусть даже ученых юристов), сохранялись благоприятные условия для отражения разнообразных взглядов в правовых записях. Памятники второй половины XVI и XVII вв. выглядят в этом смысле значительно беднее, хотя и эти материалы по-своему поучительны (особен- т:о в том, что касается отмирания тех или иных взглядов).

Изучение правовых памятников как источников по истории правосознания является особенно плодотворным, если оно проводится в тесной связи с элементами юридического быта (иконографическими материалами, произведениями декоративноприкладного искусства) и историей культуры соответсвующей эпохи в целом. Особенно актуальным представляется поэтому комплексное изучение средневековых юридических рукописей CO всеми их элементами — как текстовыми, так и иконографическими и композиционными.

B качестве источника по истории политико-юридической мысли средневековья могут и должны изучаться правовые памятники не только восточнонемецких, HO и иных городов. Это обогатит наши знания о правосознании бюргерства Германии и средневековой Европы в целом.