М. С. Хромченко Символ рода

-й год: студент Московского университета Георгий Щедровицкий размышляет над последствиями Октябрьской революции — «гигантского эксперимента по переустройству мира, который влечет за собой страдания миллионов людей, перестройку всех социальных структур и разрушение всех традиционных форм культуры».

— Как бы ни разворачивалась политическая ситуация, смысл и назначение моей работы заключается прежде всего в том, чтобы по всем линиям и во всех возможных формах способствовать восстановлению интеллигенции. Назначение и смысл моей работы, в том числе как философа, как социального мыслителя,

как логика и методолога, состоит в том, чтобы выискивать людей, способных осуществлять эту работу, и создавать условия для их жизни, для их развития[300].

Ему, смолоду ориентированному на действие, необходимо понимать, что происходит вокруг, поэтому его интересуют «процессы и механизмы образования понятий: без них работать нельзя, поскольку это неэффективно». А так как понятия стройт мышление, то «основной областью моих занятий — на первое десятилетие, во всяком случае, — должны стать логика и методология, образующие “горячие точки” в человеческой культуре и мышлении... сначала должны быть развиты средства человеческого мышления».

Два года спустя выпускники философского факультета Александр Зиновьев, Георгий Щедровицкий и Борис Грушин заявляют программу строительства новой логики, впоследствии названной содержательно-генетической (тогда же в их круг «диалектических станковистов» входит Мераб Мамардашвили). И чтобы ее реализовать, они организуют в МГУ, в рамках Научного студенческого общества (НСО) и под формальным руководством преподавателей кафедры еженедельный семинар, а Георгий, именуемый с тех пор друзьями Г. П., начинает собирать в домашнем Кружке «стоящих ребят», желающих подключиться к намеченным исследованиям.

* * *

Первым находит Никиту Алексеева, на всю с тех пор жизнь друга Кита:

— На втором курсе написал я курсовую работу о случайности и необходимости, после чего меня разыскал Георгий. Тогда он только что закончил факультет и работал в очень интересном для меня ключе. А меня будоражили наивные, идиотские, мысли: мышление спасет человечество, и потому категориями надо заниматься, процессами, механизмами. Это было, как я сегодня понимаю, мало дифференцированное, смутное ощущение, но сидящее как некоторая ценность. И было четверо молодых ребят, чуть постарше меня, еще не Кружок, а именно четыре человека, споривших друг с другом по поводу некоего содержания. Как-то так чувствовалось, что духовным лидером был Саша, организаторская функция была взята Георгием, а Борис с Мерабом выступали как самодеятельные личности.

Кит приведет в «еще не Кружок» однокурсника Владимира Костеловского, с которым подружился в студенческом походе по Уралу:

— В перерыве между лекциями подошел Алексеев и сказал, что хочет меня с кем-то познакомить. Он представил меня Юре, и мы пошли с ним по улице Горького. С пылом юности и «социальной невинности», которую я сохранил, несмотря на семь лет в армии и на войне, я ему рассказал, чем занимаюсь, а я еще до войны, мальчишкой, наткнувшись под влиянием мамы на «Диалектику природы» Энгельса, решил, что буду заниматься философией естествознания. Наша прогулка закончилась в кафе около Белорусского вокзала.

Г. П. пригласит нового знакомого домой — на семинар:

— Тогда это было в новинку. По квартирам студенты собирались на вечеринки, а внеучебная деятельность проходила в кружках НСО и на заседаниях кафедры. Но на факультете была рутина: чтобы доказать свою лояльность, преподаватели старались быть папее Римского Папы! А у нас был домашний семинар — среди философов, насколько я знаю, единственный. И была в основном благодаря Юре, атмосфера творчества и свободы. Он ставил проблемы и говорил: за это Нобелевскую премию дадут! Так возникало ощущение, что мы — в авангарде всего мира, и в такой атмосфере мы, как говорил Маяковский, «перекидывали миры из рук в руки».

Следом в Кружок входят их однокурсники Вадим Садовский и Владимир Швырев. Летом они, прихватив экземпляр текста зиновьевской диссертации, отправятся к родителям Садовского, под Оренбург, где, сами еще с трудом разбираясь в премудростях восхождения от абстрактного к конкретному, будут «приобщать» к ним сверстников, а что-то даже родителям объяснять.

Через год поднаторевший в логических премудростях Вадим получит задание вычленить и реконструировать приемы и формы мышления Декарта в его «Геометрии»:

— Тогда эти термины были очень модными, «старики» их просто обожали, и все мы должны были что-то вычленять и реконструировать. Получив задание перед летними каникулами, я уехал с учебником французского языка и, запершись на даче, занимался им до сумасшествия. Насколько помню, Декарт писал на латыни, мне же французский нужен был для того, чтобы читать тексты других авторов о самом Декарте.

Весной все того же знаменательного года с Георгием знакомится первокурсник Иосаф Ладенко («с того дня мы стали друзьями навсегда»), человек не просто упертый — в своем упорстве героический. С детства почти слепой (в руках мальчишки взорвалась случайно найденная граната), школу-интернат он закончил с золотой медалью, по факультетским коридорам перемещался с уверенностью зрячего, а исследуя по заданию старшего друга «связь отношений эквивалентности с мышлением», станет едва ли не единственным кружковцем, две статьи которого опубликуют в научных журналах еще до окончания университета.

Наконец, Петр Гелазония (поступил в университет «по следу» учителя: в его классе студент Щедровицкий преподавал логику и психологию) привел в Кружок Вячеслава Столярова («именно привел, потому что первоначально я не проявлял особой склонности к серьезной исследовательской работе») и Бориса Сазонова:

— Был тогда Петя живым, остроумным и просто умным красавцем-верзилой, чья социальная активность поразила меня на первом же комсомольском собрании. Он привлек меня к выпуску курсовой стенгазеты — в контрасте с факультетской «За ленинский стиль» выпускал «Нашу газету», в коей был главным редактором, и, приглядевшись, осенью 1956-го, привел на семинар. В тот же день Георгий Петрович пригласил меня погулять для выяснения жизненных позиций.

На факультет я пришел с целью разобраться, где и почему произошла ошибка с социалистической идеей, которая породила советский строй... Я признался Г. П., что поступил на факультет с экстремистскими установками: мои планы активной борьбы предполагали даже лагерные отсидки. На что он сказал, что в «битье фонарей» и тем более в отсидках толку мало. Непродуктивно становиться с властью, против которой ты хочешь бороться, на одну доску — надо быть всегда выше нее. Всякие социальные революции начинаются с революций в мышлении: Лютер и Реформация, Энциклопедисты и Великая французская революция, марксизм и Великая Октябрьская революция... и в этом смысле я попал в нужное место и в нужное время — именно здесь создается новое мышление, которое способно изменить мир. Он говорил столь убедительно, что с той незабываемой прогулки по Бульварному кольцу вся моя последующая студенческая жизнь, а затем и аспирантура прошла под «знаком зодиака» Логического кружка.

Острые дискуссии на семинаре НСО привлекали многих студентов, они приходили к Щедровицкому и спрашивали: «Аделать- то что? вот у нас на курсе есть пять таких недотеп, которые все время живут поперек». Он назначал им свидания, они встречались и «обсуждали, что делать будем дальше и как жить»:

— Тогда, в 1954—1955 гг., ядержал в своем списке примерно двести человек.

Подозреваю, что «поперечных недотеп» было куда меньше, но сколько бы их ни прошло через факультетский семинар, программу создания новой логики приняли лишь вышеназванные «младостанковисты». А на взгляд Зиновьева, полагавшего «создать свое маленькое общество, объединенное идеей какого-то дела», больше и не надо, потому что «из тысячи мышей не сложишь одного слона»:

— Небольшая группа, пять-шесть человек, но одержимых и талантливых, может сделать больше, чем 50 тысяч. Речь идет о том, чтобы вырастить людей, способных брать идейные высоты, каких не удавалось брать до сих пор...

Ему создать такое общество не удалось, от собранной Георгием Петровичем «полулегальной группы», посчитав ее «карикатурой на свою идею», он отказался, и осенью 1956 г., после того как (по Ладенко) «давно нараставшие между Зиновьевым и Щедровицким принципиальные теоретические разногласия приведут к их окончательному разрыву», лидером Кружка становится Г. П. Тут уж он развернется на полную катушку, проявляя, как скажет потом Мамардашвили, «неуемный темперамент социального активиста, вкус к тому, что я называю распоряжением, руководством, воспитанием, направлением социального дела».

— Да, — подтвердил Грушин,— мы имели тематический план, составленный не на недели и даже не на месяцы — на годы! По нему каждый из нас обязан был готовить доклад, заранее сообщая остальным, хотя бы по телефону, основные тезисы. При этом дисциплина была просто палочная, и если из основателей вытрясти доклад с тезисами Юрик не мог, то уж из последователей — будьте уверены. К сожалению, мы были бедны на технику, поэтому многое высказанное по ходу дискуссий пропало, хотя, конечно, каждый все, что ему было важно, для себя записывал, тем более что Юрик развил бурную деятельность по написанию статей и публикации их в разных изданиях.

Магнитофон (двухпудовый «Днепр», затем, немногим легче, «Комету») они купят через год-другой, будут включать на каждом семинаре (а к тому времени с логиками уже работали психологи), брать на конференции в Томск, Киев, Новосибирск, Ленинград, Харьков.

Вспоминает Наталья Кузнецова (в Кружке с середины 1960-х гг.):

— Мы должны были переводить аудиозапись в машинописный текст: прослушав кусочек пленки, в уме отредактировать и продиктовать Вере Сергеевне более или менее грамотный текст. Четыре-пять часов такой диктовки были сильнейшим способом погружения в тематику и способы работы Кружка. Такое обучение я называла принципом «магнитофонной рефлексии»: когда люди говорят, они одержимы своими мыслями, себя не слышат, и как нечто сказали, не помнят. А с магнитофоном ты сегодня сказал, завтра переписываешь и слышишь, что говорил вчера, начинаешь себя контролировать и видеть действительность мышления.

Александр Раппапорт (в Кружке с конца 1960-х гг.):

— Мы делали этот немыслимый труд, а распечатка обсуждений только одной работы Г. П. — анализ мышления Аристарха Самосского — составила около 1000 страниц, ибо свято верили, что каждое слово имеет непреходящую ценность, и таким образом учились ясно излагать суть дискуссии, а заодно возвращаясь к дословно сказанному критически, оценивать осмысленность того, что рождалось в процессе устной полемики.

В постоянно вспыхивающей полемике оппоненты, друг друга перебивая, начинали говорить хором, разобрать ими сказанное удавалось с большим трудом (за что магнитофон прозвали бор- мотографом). Но уникальная машинистка, дымя папиросами (сигарет на дух не принимая, учила очередного слухача, Романа Спектора, набивать специальные гильзы табаком), с пулеметной скоростью распечатывала на стареньком «Ундервуде» диктуемые тексты и, ничегошеньки в методологии не понимая, различала речи спорщиков лучше всех, кроме разве что любезного ее сердцу Вадика Розина.

Впрочем, заботиться об архиве Г. П. начал еще до появления звукозаписывающего монстра, о чем можно судить по сохранившейся стенограмме факультетского семинара 1955/56 учебного года. И тогда же переводами книг зарубежных авторов по логике и методологии науки стала пополняться библиотека Кружка, благо Садовский, принятый в сектор информации Института философии, получил доступ в спецхраны.

Вот лишь несколько переведенных в первые годы книг. Д. Гилберт «Логические основы математики» и Г. Ган «Проблемы обоснования математики». Ф. Франк «Основания физики» и М. Борн «Понятие реальности в физике». Э. Гуссерль «Философия арифметики» и М. Шлик «О фундаменте познания». R Карнап «Формальная и фактуальная логика» и А. Черч «Введение в семантику Карнапа». Ф. Брессон «Научение и знание» и А. Раппапорт «Что такое информация». О. Райзер «Логика, кибернетика и семантика», К. Спонс «Эмпирический базис и теоретическая структура психологии», В. Вольвиль «Предшественник Галилея в VI столетии», Г. Фреге — «О смысле и значении» и «Письмо об основаниях геометрии».

К фундаментальным работам подверстывали рецензии, обзоры зарубежных журналов, рефераты изданных книг и статей, опубликованных в отечественных научных журналах, распечатанные в нескольких экземплярах тексты переплетали в тома, сколько их всего было, сегодня никто не помнит (я видел № 31-й, «изданный» в 1961 г.). Руководитель Кружка вовлекал в эту деятельность любого, включая «попутчиков», кто хотя бы со словарем владел иностранными языками. Четверть века спустя он назовет самых активных переводчиков:

— Когда сложился Логический кружок, и была выдвинута программа построения содержательной логики, в контексте ее был намечен обширный цикл историко-логических исследований. Нужно было в короткий срок ознакомиться с современными логическими направлениями, проработать их и выработать к ним отношения. Усилиями молодых исследователей — В. Садовского, В. Швырева, В. Финна, Д. Лахути, И. Добронравова, О. Кузнецова*, Л. Смирновой, П. Гелазония и других — в 1955—1960-х гг. удалось обработать и освоить почти всю логическую литературу за период с 1925 по. 1955 г., исходившую из неопозитивистского направления.

Так в расшифровке. По-видимому, имеется в виду С. О. Кузнецов. — Примеч. ред.

* * *

Возрождение гуманитарной мысли в стране сопровождалось оттепельным половодьем семинаров, не предусмотренных Учеными советами институтов, поэтому Юрий Левада назвал то, чем такие группы энтузиастов занимались, «параллельной наукой». Они обсуждали разные проблемы — диалектики и всеобщей истории, прогнозирования и социологии, культурологии, лингвистики, семиотики. Кто-то складывал профессиональное сообщество, кто-то занимался «тренажем мозгов» в атмосфере интеллектуальной свободы и соблюдения научной этики, одни считали важнейшим делом знакомство с западными идеями и создание новых дисциплин, других объединял «пафос служения Истине» или критика с особым пристрастием к «генералам от науки». С профессионалами соседствовали «ценители коммуникации» и любители «туманных высказываний», интеллигентные дамы, отвечавшие «за культуру», и люди «с приветом». Они перемещались с одного семинара на другой, задавали вопросы, читали самиздат, не обращая внимания на легко вычисляемых «стукачей».

В конце века этим феноменом занялся коллектив под руководством М. Г. Пугачевой. Извлеченные архивные тексты и дополнившие их интервью были опубликованы в сборнике «История российской социологии в документах и исследованиях», а в предваряющей их статье «Семинарское движение в социологии 1960—1970 гг.: параллельная наука или “Игра в бисер”?» Марина Геннадьевна подчеркнула, что «это уникальное не только для периода “позднего сталинизма” движение начинается на философском факультете МГУ на рубеже 1940— 1950-х гг. с Логического кружка, возникшего в 1952 г. и просуществовавшего до 1958 г.».

Возглавив Кружок после ухода станковистов, Г. П. выстраивал его как клубную структуру, прививая ей «производственные» функции, чем обеспечивала условия для жизни и развития входивших в кружок людей (что было, напомню, «императивом жизни — моей и мне подобных»): щедровитяне вели эмпирические исследования, получали новое знание, создавали новые интеллектуальные средства, необходимые для разработки новых теоретических представлений.

И уж совсем уникальной эта логико- методологическая общность, однажды Олегом Генисаретским блистательно прозванная ММКовщиной, была прежде всего тем, что в тоталитарном государстве (пусть и «вегетарианского», в сравнении со сталинским, разлива) сорок лет оставалась несовпадающим с ним, в каком-то смысле изолированным от него пространством вольной жизни, прочерченным вне географических координат регионом одухотворенной совместности, созвучным гессевской Касталии.

— Это был,— откликнется спустя десятилетия Нинель Непомнящая, вошедшая в кружок в 1958 г.,— особый мир: мы вместе работали (собирались каждый вечер) и вместе отдыхали (походы, байдарки, консерватория и т. д.), традиционным после семинара было посещение кафе «Прага» — выпить чашечку кофе на ночь глядя.

Именно «большой круг людей, которые вдохновенно работали много лет, страшно преданные своему делу, причем не только в плане идей, но и с очень сильной взаимной привязанностью» выделил Левада (не член Кружка, хотя «отчасти взял за образец его идею, что научная жизнь — это семинарская жизнь»):

— Они поддерживали друг друга, как только могли, друг друга подкармливали, кто-то у Г. П. ночевал, собирались не меньше раза в неделю, а то и чаще, обсуждали свои вопросы, ни на что не оглядываясь, таскали на заседания магнитофон, все записывали, переписывали, все хранили, это задавало стиль движения и производило очень сильное впечатление.

— Я глубоко убежден,— скажет Георгий Петрович уже в 1981 г.,— что семинары такого рода представляют, может быть, наиболее эффективную форму организации человеческой мысле- и жизнедеятельности, причем я соединяю оба эти момента, они для меня очень важны. Более того, я считаю [их] некоторой исторической необходимостью. Здесь я употребляю очень громкое слово — про историю, но я много думал над тем, можно ли так говорить, и пришел к выводу, что можно и даже нужно, поскольку — вот теперь я начинаю развертывать эти соображения — подобного рода семинар, на мой взгляд, представляет единственную жизнеспособную сегодня спору коллективной жизни. С другой стороны, это есть определенная мыслительная машина...

Вместе с тем я думаю, что это есть условие и среда существования и развития мыслящей личности, и, наблюдая другие формы, равных вроде бы не вижу. Я полагаю, что только благодаря системе семинаров, через которые я проходил в своей жизни — как и многие другие люди, которые сейчас работают и в философии, и в науках, — только благодаря этой системе мы смогли сохраниться в условиях достаточно широкого и повсеместного разложения, сохраниться и идти вровень с тем, что сейчас обсуждают в мире. А в каких-то пунктах идем впереди и развиваем дальше.

Семинар такого рода имеет свою этику, свою совершенно особую систему человеческих отношений, свои нормы жизни, очень трудные, принципиально отличные от того, что сейчас происходит в социуме и зафиксировано в культуре. Короче говоря, я не знаю другой формы сохранения и обеспечения жизни.

Поэтому такой семинар требует определенного подвижничества, очень больших личных вкладов [и] очень высокой институциональной организации. Он соединяет учебную группу, работающую машину, школу, что-то вроде партячейки — этот момент раньше бывал сильнее, и вместе с тем это — клубный коллектив, где строятся отношения.

Каждый такой семинар представляет собой органическое единство всех форм жизни, т. е. это микрокосм, взятый во всей полноте его проявлений. И это создает невероятно сложные отношения — между учителем и учеником, между руководителем работающей группы и исполнителями, между главой школы и ее адептами, наконец, между просто людьми, которые равны в клубе как таковом, если мы рассматриваем это как клуб.

* * *

Сказано так было на одном из поздних «вторников», но методологические «споры такого рода» прорастали и по другим дням по всей ММКовщине, воплощая в череде семинаров принципы жизне- и мыследеятельности членов Кружка, отличные от любых других отнюдь не только «этикой, системой человеческих отношений и нормами жизни».

Наталья Кузнецова, впервые попав в группу физиков под руководством академика Виталия Гинзбурга, сразу ощутила нечто родное. А именно дисциплину мысли, не свойственную полемизирующим гуманитариям, строгость рассуждений и манеру ведения дискуссии, в которой разрешалось перебивать докладчика в любой момент, резкость высказываний с сомнениями в точности его рассуждений, накал страстей, и такое «родство» объяснила тем, что Щедровицкий три года учился на физфаке.

То, что для него они не прошли бесследно, несомненно, однако накал страстей можно ощутить и на... соревнованиях футболистов или шахматистов, притом что «дисциплина мысли» тех и других несопоставима. К тому же он со студенческих лет стремился посещать и естественнонаучные, и гуманитарные ристалища: собирая с этих (по «принципу ромашки») коммуникативных лепестков содержательный нектар и вбрасывая его в дискуссионный котел своей Касталии, чем, обогащая сподвижников, одновременно порождал очередную методологическую закавыку — перевод содержания из одного предмета в другой, на другой язык. Потом он скажет: «Методолог появляется из того человека, который сидит на двух парадигмах».

Так создавалась полифункциональная «машина методологического мышления» (далее Петр Щедровицкий), «снявшего в себе онтологичность философии, аналитичность науки и техничность инженерии»:

— Он [Г. П.] создавал их за счет того, что замыкал совершенно разные контуры, ранее не замкнутые, а в силу советского устройства еще и разведенные по разным отраслям знания. Замыкая их, он тем самым заставлял работать философию на педагогику, педагогику на психологию, психологию на социологию и т. д. Почти физически заставлял, предлагая членам Кружка обсуждать разные содержания в разных контекстах, что принципиально отличало его семинары от предметно замкнутых семинаров того же Гинзбурга, Ландау или Капицы.

А кто-то сравнивал ММК с Венским кружком (интересующимся рекомендую книгу «Кочерга Витгенштейна»[301]), также междисциплинарным — на его заседаниях раз в неделю собирались философы, логики, математики, физики, социолог- экономист, католический священник и романтики-мистики. Они обязывались «вести себя корректно», но их дискуссии «всегда отличались большим накалом» и даже порождали расколы. Однако вдохновленные эпохальными свершениями в физике венцы решали одну содержательную проблему: как «применять к философии научный метод», и потому манифест, отразивший их цели и ценности, озаглавили — «Научное миропонимание».

Миропонимание Г. П. было радикально иным, но и это еще не все. Быть принятым в Венский кружок можно было только при «наличии блестящего интеллекта», поэтому в него входили «исключительно состоявшиеся ученые», например Рудольф Карнап, Курт Гедель, Отто Нейрат и наезжавшие в Австрию не менее известные коллеги из других стран. Однако и блеск интеллекта не всегда служил пропуском в их круг: не был в него допущен даже Карл Поппер (будущий сэр приглашение выступить с докладом в то время счел бы за честь), и все потому, что был непримиримым оппонентом Людвига Витгенштейна, венцами почитаемым — заодно с Альбертом Эйнштейном и Бертраном Расселом — «интеллектуальным прародителем движения».

А интересно, сколько человек принял бы в свой круг Щедро- вицкий, следуй он этому правилу, и как бы в нем ужились интеллектуальные венцы?

* * *

Не уставая объяснять, почему ММК переходил от одной проблемы к другой, например, от индивидуального мышления к групповой интеллектуальной деятельности, где мышление «солидарно» с рефлексией, пониманием и коммуникацией, Георгий Петрович в то же время раскрывал организационные принципы своих фирменных семинаров — той самой машины коллективной мыследеятельности, иными кружковцами именуемой «открытым рингом». Чтобы показать их неповторимость, достаточно процитировать хотя бы несколько фрагментов его написанных текстов и сказанных баек.

Впервые такая «машина» была создана «в 1953—55-м годах, когда у нас появились семинары, живущие по совершенно определенным законам диалога или беседы»: в спонтанно возникавшей полемике станковисты обсуждали любые проблемы в «нет-стратегии»: каждый отстаивал свою точку зрения, стремясь, «хоть наизнанку выворачиваясь», опровергнуть чье бы то ни было утверждение. Затем из этой конструкции Г. П. изъял узел спонтанности, после чего семинар начал «функционировать сам по себе. И никто не мог сказать, “семинара не будет, потому что я заболел”. Сложилась иная практика: семинар есть самое главное. Если кто-то не может — это его личное дело. Семинар должен состояться. И он был».

Лишенный с уходом станковистов главных оппонентов, Г. П. сохранил принцип «нет» как условие саморазвития членов кружка, прививая этот дичок, словно Мичурин, к стволу каждой новой генерации ММК. Практика неизменно острых дискуссий подвергалась «рефлексивному анализу, многие ее специфические черты осознавались и фиксировались в методических, организационных и этических принципах... в 56-м году это было осознано, а к 58-му в кружке уже была выработана собственная субкультура. Существовал в то время даже писаный “Устав” с очень сложными этическими аспектами. Там утверждалось, что идеи, разрабатываемые нами в семинаре, не принадлежат никому. Если человек докладывал какую-то идею, то он расставался с ярлыком собственности на нее».

Впервые собравшись вместе, «психологи, логики, методологи, лингвисты, социологи заниматься, как им казалось, хотели одним — мышлением и деятельностью»:

— Поэтому они должны были соединить свои усилия, найти общий язык, сорганизоваться. Причем все работали как техники: скажем, Василий Васильевич Давыдов — как антропотехник, другим приходилось организовывать коммуникацию и мышление, третьим — какие-то области дизайна, педагогики в целом и т. д. И они начали вырабатывать форму методологической организации — не исследовать, а реально творить ее в «колбе» семинара.

Приходит, например, логик Вадим Николаевич Садовский, большой зануда по части значков, большой дока по части разных направлений, он приносит свое видение мира, свою логическую действительность. Образно это можно представить так, что он все время ходит с «доской» перед собой, где рисует эти свои значки и закорючки.

А рядом с ним стоит Давыдов, который терпеть не может этих закорючек, но не потому, что они не имеют значения, а потому, что помнит слова, сказанные однажды Давидом Гилбертом: «Очень много мела, а где мысль?». И Василий Васильевич спрашивает Вадима Николаевича: «Іде за вашим мелом мысль?» — потому что у него совершенно другое мышление.

А потом приходит, скажем, Юрий Владимирович Рождественский, которому то же самое «речевое мышление» видится сквозь призму языковедческих представлений, через призму «системы языка», цепочек речи, парадигматики и т. д.

Так собиралось множество людей, за каждым из которых стояла практика их работы и определенная техника, и каждый должен был вести двойную жизнь. Каждый из них мыслит в своей предметной профессиональной действительности — логической, психологической, языковедческой... Но когда они приходят на семинар, между ними начинается дискуссия [и] все оказываются не только в плоскости своего чистого мышления, в своей предметной действительности, но и вынуждены взаимодействовать друг с другом, включенные в живую коммуникацию и мыследеятельность.

«Семинарские заседания Кружка были мало похожи на традиционные академические собрания, в которых докладывают о полученных результатах. Докладчик по сути дела только начинал обсуждение темы... должен был определить проблему, в обсуждение которой включались все остальные. Границ между докладом и дискуссией практически не было. Заседание представляло собой коллективное обсуждение и решение проблемы, в котором нередко развертывались одновременно и параллельно сразу два или три доклада на одну тему. Правильнее было бы даже сказать, что это были содоклады и контрдоклады, ибо игра в доказательства и опровержения стала основным принципом организации всей интеллектуальной жизни Кружка».

«В силу такой достаточно свободной организации работы необходимым [было] функциональное структурирование группы».

— Определенная группа людей осуществляла «конструктивную работу» («создавали модели и фиксирующие их понятия»). Другие («фальсифицируя их относительно эмпирического материала») играли роль «критика» («с культурно-исторической или категориально-методологической точки зрения»), работая в совершенно особой мыслительной структуре. Третьи ставили в «исторический контекст», создавая массу ассоциаций с другими решениями. Четвертые при этом разрабатывали «средства» («и методы работы, фальсифицируя их»), И эти «рефлексивные выходы» либо к средствам, либо к основаниям стали характерным моментом работы.

— Итак, докладчика не было, но я продвинусь еще дальше, сказав, что не было и доклада. Уж если говорить о каком-то развертывании мысли, то на каждом заседании было три, четыре, пять разных докладов на одну тему, ибо... был целый ряд «частичных лидеров», каждый из которых вел свою особую разработку темы.

«Вопросы можно было задавать после каждого смыслового куска доклада или дискуссии и, практически, по каждому тезису... они касались формулирования целей, задач, оснований, проблематизации средств и методов мыслительной работы, логических схем рассуждений, критериев оценки полученных результатов, способов доказательств и опровержений и т. д. и т. п. В результате главным моментом интеллектуальной работы становилась рефлексия по поводу деятельности, осуществляемой... Кружком в целом».

— Следующий характерный момент... на каждый вопрос следовало, как правило, несколько совершенно разных ответов, и все объявлялись истинными несмотря на то, что нередко противоречили друг другу...

Теперь я понимаю, что это была особая форма проблема™ - зации, и мышление это было не в суждениях, не в высказываниях, а в проблемах, причем их получение мы считали самоценным. На определенных этапах главная цель состояла не в том, чтобы найти решение, а в том, чтобы накрутить как можно больше проблем...

Была и другая, очень сложная проблема: дискуссия часто носила такой жесткий характер, что люди после двух-трех таких дискуссий уходили. Как сейчас помню: лет десять назад докладчик, которого очень сильно ругали, вдруг нажал кнопку магнитофона, собрал свои вещи и ушел.

«Когда на семинары ММК попадал новый человек, у него голова шла кругом, ибо он никак не мог разобраться, почему развернулась та или иная дискуссия, в чем суть спора и возникающих в его ходе оппозиций... Он находился в окружении множества текстов, совершенно разорванных, как ему казалось, производимых хаотически и вне связи с другими. Неудивительно, что у некоторых от всего этого к концу заседания начиналась тахикардия, и они уходили в эмоциональном шоке.

Но в таком положении оказывались не только неофиты. Нередко таким же было положение и старых членов Кружка. Объясняется это в первую очередь отсутствием критериев для отделения “правильного” от “неправильного”».

— И было непонятно, что со всем этим делать, ибо... если высказываются совершенно разные утверждения, то непонятно, что из этого следует. Самое важное и интересное, пожалуй, состояло в том, что разные участники этой группы... играли разные роли, и они... не только закреплялись, но и постоянно менялись.

«Продуктивная содержательная работа каждого была возможна лишь в органической связи со всеми другими и лишь при условии, что в общей работе сохранялось равновесие между всеми ее планами. Ибо никто сам по себе не обладал необходимой полнотой предметного содержания и нормально его разворачивать мог, если только рядом с ним одновременно и то же делали другие.

Одни в этой мыслительной работе фиксировали разрывы и ошибки, другие поставляли проблемы и задачи, третьи — материал, четвертые — средства и методы, пятые включали все в культурно-исторический контекст, шестые определяли онтологическое пространство работы. И только вместе все эти линии работы образовывали целостность мыслительной деятельности, сложным и причудливым образом объединяющей мыслительные процессы разных типов — исторические описания, конструирование, технические и естественнонаучные исследования, проектирование, нормировку, критику».

«Основным и часто даже единственным регулятивом мыслительной работы становились ее цели. Если они достигались, то новые и казавшиеся ошибочными схемы объявлялись допустимыми. Они... должны были проверяться на разном предметном материале... относительно областей применимости и переводиться в разряд логических норм и методологических схем. Это... также является характерным моментом методологического мышления и выступает в качестве его важнейшей цели и результата. Именно поэтому... предметное содержание- выступало лишь в качестве повода для того, чтобы развернуть новые формы мышления, схематизировать их и зафиксировать в виде новых логических норм. В этом состояла первоочередная задача методологической работы, подчинявшая себе все остальные».

— Ия утверждаю, что эта многослойная, многоплановая, регулируемая отчасти целями, отчасти — нормами форма мышления и есть новое — методологическое — мышление. И я думаю, что стиль работы, например, Гудзоновского института, или то, что описывается как синектика — это примеры того же самого группового, коллективного мышления.

«...Организация всех интеллектуальных процессов, осуществляемых отдельными членами работающей группы... творилась тут же, по ходу дела, в процессе живой дискуссии, и ее главным регулирующим принципом было отношение между поставленными целями и средствами мысленного достижения их. А принимались и ставились на обсуждение только те темы, которые... могли выступить в качестве методологических проблем, требу- ющихдля своего разрешения построения принципиально новой (по каким-либо методологическим параметрам) мыслительной деятельности».

— Тут могла возникнуть чисто психологическая игра. Представьте себе, что я делаю доклад, а Петров с Ивановым очень на меня нападают, забили меня, и теперь я сижу на их месте, а они делают доклад. Вы понимаете, что все, что они делали, будет им возвращено.

«Итак, сидит председатель и все время думает: а что же дальше? Развертывается страшная дискуссия, и он понимает, что люди поссорятся... кто-то выдвинет ультиматум, что если ему не дадут дальше продолжать доклад, то он уйдет и больше никогда не появится... И все смотрят на председателя... И в зависимости от того, как он ответит, будет то или иное продолжение: одного лишат слова, а другому — дадут.

[Он] запрещал и отсекал одни линии обсуждения и направлял всю коллективную интеллектуальную работу по другим линиям. При этом он очень часто испытывал большие затруднения из-за недостатка методологических средств, необходимых для осмысления ситуаций, складывающихся в процессе коллективной работы, оценки новых идей и новых ходов мысли, для принятия эффективных и перспективных решений».

— Семинар двигался за счет участников, за счет своего группового характера. Но при этом... он все время разваливался и заходил в тупики. И каждый раз приходилось принимать социетальные решения... но... каким-то образом учитывать «содержание»... председатель лавировал с тем, чтобы Иванов не обиделся, Петров с ним не поссорился. Через неделю все повторялось... и в момент, когда докладчик и оппонент зашли в тупик, [надо было] дать пинок всему этому, чтобы это опять куда-то покатилось. Или незаметно подменить тему.

Кстати, поэтому председатель у нас обладал неограниченными правами. Мы все были обязаны ему подчиняться, хотя каждый мог оставаться при своем мнении.

«Так за счет чего групповая работа была целостностью? Не за счет цели, продукта, норм, материала — особую роль здесь играла оргуправленческая деятельность. То есть единственное, что обеспечивало связность всего этого, была деятельность председателя.

Но председатель не мыслил! Он решал совершенно другую задачу: ему важно было представить себе все это в целом и куда-то подталкивать. Чтобы это не развалилось... снова воспроизводилось, чтобы что-то в результате получалось... порождая массу разнообразных продуктов».

— Наш семинар — выродок! Здесь групповая деятельность, и надо ею управлять. А когда три или четыре команды идут друг на друга, стенка на стенку, каждый свое мышление тянет, то тут уж не поймешь, что с ними делать, потому что все они теперь представляют разные парадигматики, разные концепции... [но] этот тип мышления еще не стал всеобщим. Вот если мы его нормируем, он... сделается возможным не только в стенах этой аудитории и связанных с нею. Для этого надо понять, что происходит, и нормировать это, чего никогда не было.

* * *

Заканчивая университет, станковисты планировали выходить на «широкую арену» и «производить большие действия», для чего считали необходимым достичь общественно значимого положения. Но и они не учли «факторов социализации», чье коррозийное влияние вело к «размыванию первоначальных установок и расщеплению Кружка». Поэтому очень скоро Георгию Петровичу стало «бесспорным и очевидным», что «основная форма нашей жизни — это неформальный Кружок, а социальные организации должны выступать только в качестве некоторых костылей и подспорья для его поддержки». И — защиты.

Не от «Всевидящего Ухоглаза», от него даже в годы оттепели никакая крыша укрыть не могла. Но чтобы в государстве, тотально давившем мысль и самостоятельность, работать по собственным программам независимо от «генералов от науки» и диктата институтских Ученых советов, — а для них домашние кружки просто не существовали, — требовалась «прописка» в какой-либо официальной, предпочтительно общественной организации.

Вначале Кружки логический и психологический «крышева- ло» университетское НСО, но через два года партбюро, напуганное будапештским восстанием, факультетский семинар прикріыло, что вынудило Щедровицкого искать новые адреса легализации. В конце концов свезло: один из руководителей Московского отделения Общества психологов Петр Алексеевич Шеварев согласился опекать — низкий ему за то поклон — Комиссию по психологии мышления и логике.

Первое междисциплинарное объединение психологов, логиков, педагогов и методологов начало работать в марте 1958 г. Собирались по четвергам на втором этаже в Малой аудитории Института психологии на Моховой, когда стало тесно, спустились на первый, в Большую, после исключения Георгия Петровича из партии мыкались по Москве в поисках пристанища и, пережив тяжелые времена, отметили четвертак своей деятельности!

Через несколько лет Г. П. получит в свое распоряжение и системно-структурный семинар, действующий в рамках философской секции Совета по кибернетике при Президиуме АН СССР. И с ходу узаконит свободные (как и в Комиссии)дискуссии, в которые мог включиться (или, напротив, выключиться и уйти) любой предметник, которого заинтересовала методология, после чего в стране началось то, что стало называться методологическим движением.

Оно стартовало в Томске, где распределенному после окончания МГУ Иосафу Ладенко удалось заразить идеей старшего друга нескольких союзников и совместными усилиями открыть еще один «культурный институт» — всесоюзный симпозиум по логике и методологии науки, собравший представителей молодого философско-логического поколения из Ленинграда, Киева, Омска, Красноярска, Новокузнецка, Новосибирска. На такие «слеты» (а в 1990-м г. в Минске пройдет юбилейная, 10-я, конференция), научными инстанциями признанные, но тематикой от них независимые, лидер Кружка выходил с «хорошо организованными групповыми выступлениями», и это «в моем представлении, должно было быть действие, направленное против существующей догматической организации».

Выходя на любые ристалища, включая философские и психологические съезды, с командой сподвижников, Георгий Петрович готовился к ним в своей Касталии: домашние семинары шли своим чередом, а в них заодно с ветеранами участвовали новички, студенты и выпускники разных московских вузов, вскоре образовавшие новое ядро ММК.

Одному из первых, Владимиру Лефевру, «остро хотелось, чтобы работа психолога напоминала работу физика-теоретика»:

— Это были, конечно, метафизические грезы... с ними я и пришел к Щедровицкому. Впрочем, скорее он пришел ко мне, потому что был моим школьным учителем логики. Его обаяние и воздействие наумы было огромно, хотя все ученики делились на тех, кто его обожал, и на тех, кто его яростно атаковал и задирал. Я возглавлял группу последних, но в 10-м классе он меня «победил», и я пришел к нему на семинар.

(Не желая после трех лет армейской службы тратить время попусту, бывший задира, работая в Кружке, заочно окончит мехмат МГУ.)

Также после срочной армейской службы пришел второкурсник физико-технического факультета педвуза Вадим Розин. Он «искал себя в науке, хотел размышлять», а ему «предложили растить кристаллы — скука мертвящая». Прослышав, что у них в прошлом семестре некто Щедровицкий вел кружок по философским проблемам физики, добыл номер телефона, позвонил, был приглашен на «Сокол», где ему в конце беседы было предложено организовать в институте новый семинар, объявив себя старостой, а Г. П. руководителем. С той поры Вадим навсегда забыл о «физических бреднях».

Выпускник математического факультета того же педвуза Виталий Дубровский «пытался изобрести то, что впоследствии называли нейронными сетями, хотел разобраться с тем, как работает мышление, но застревал на основных понятиях: читать — читал, а понять не мог». Его свели с Алиной Москаевой — жена Розина, не менее убежденная щедрови- тянка, договорилась о встрече с Г. П., и в ответ на рассказ Виталия о том, чем он занимается, «последовала незабываемая реплика»:

— У вас же только одна жизнь, зачем же ее тратить на мелкие вопросы, заниматься надо глобальными проблемами.

Я ответил, что не страдаю манией величия, не считаю себя гением, я обычный человек, меня просто это интересует, однако Георгий Петрович не унимался:

— Но чтобы решать глобальные проблемы, вовсе не надо быть гением, надо исследовать мышление гениев, чем мы и занимаемся. Приходите на семинар, послушаете и решите, подходит ли это д ля вас.

Нечто похожее было сказано Олегу Генисаретскому, Александру Голову и Оксане Симоненко, студентам престижного МИФИ. Случайно прознав о докладе Лефевра, они пришли на него «из любопытства», но «послушали и вдохновились». Молодые люди занимались кибернетикой, им предстояло выбирать тему диплома, связанную, как потом вспоминал Олег Игоревич, с последующим трудоустройством:

— Нам было предложено остаться в институте и заняться алгоритмизацией обучения. И на втором или третьем заседании мы подошли Г. П.: вот, мол, есть такая тема, как он к ней относится, согласится ли быть нашим наставником. Он нам за пять минут объяснил, что прежде, чем копать канал в пустыне, надо построить заводы, на них произвести экскаваторы, а уж потом копать... после чего идея алгоритмизации отпала сразу, и мы просто стали ходить к нему на семинар.

(Генисаретского «стандартные пути трудоустройства как-то не удовлетворяли», и, защитив на «отлично» диплом, экзотически названный «Содержательно-генетический анализ метода моделирования», он от аспирантуры отказался, выбрал свободное распределение и «авантюрный», как потом определит, образ жизни, уйдя к Георгию Петровичу в Институт технической эстетики.)

Называть хотя бы только тех щедровитян, кто проявил себя наиболее ярко, можно еще очень долго — в домашних семинарах участвовало до тридцати членов Кружка (большинство высказалось в двух сборниках «ММК в лицах»). Меньшая часть — на «Соколе», а затем в однокомнатной квартире Г. П. на Петрозаводской — составляла «ядро», сидящие в «амфитеатре» также могли выступить с докладом, активно включались в дискуссии, однако постоянно в общей работе не участвовали, ритма не выдерживали и уходили, а пребывавшие на «галерке» восхищенно слушали, кто чем мог помогали, но неизменно молчали.

Но не только молчуны, на равных с лидерами принятые в Кружок, огорчали друзей Георгия Петровича:

— Я считал,— скажет мне Александр Пятигорский,— объективной человеческой слабостью Юрки то, что он часто создает себе среду, заведомо бесконечно ниже его. Я не мог слышать его разговоры с учениками, не мог этого видеть. И не в том дело, что они его не понимали — они были на четыре уровня ниже. Но он отказывался меня понимать: «А в чем же тогда смысл учительства?» — ив ответ, что тут необходим какой-то другой дидактический комплекс, что тут начинается то, что замечательный немецко-швейцарский педагог называл нулевой педагогикой, твердил: «У этих мальчиков есть перспективы». Это была какая-то методологическая установка, или, если хотите, коммунистическая: из ничего мы сделаем все! Хотя нет, не коммунистическая — я бы назвал это установкой конструктивистской: Юрка был патологический конструктивист: все можно выстроить, все можно построить!

Понимал ли «Юрка» несопоставимость своего и учеников масштабов? Безусловно. Как-то сказал Анатолию Пинскому, что спокоен за будущее, потому что воспитал, называя имена, того-то и того-то, но тут же добавил: «Надо проработать 30 лет, чтобы найти трех человек, с которыми можно работать, и это не гипербола, а жестокая правда жизни». Тем более что шли к нему люди разные. Скажем, Генисаретский, в походе по Кавказу взобравшись на крутую верхотуру, читал с друзьями только что изданную «Феноменологию духа». А его сверстник также с начальным физическим образованием (имя утаю) был убежден, что у Бойля-Мариотта... была жена!

Но Г. П. вербовал кружковцев всюду — в университете, в физтехе, в инфизкульте, где ему доводилось читать лекции. Заканчивая первую, объявлял о начале работе семинара (далее его очередная байка):

— На первые заседания приходило человек пятнадцать, к концу семестра оставалось «полтора». Я выводил их в открытое поле, указывал на горизонт и пояснял, что сколь бы они к нему ни приближались, он будет все так же недосягаем... после чего «половинка» исчезала, но один-то оставался!

Ирма Даунис вспоминает, что когда директор Института дошкольного воспитания «перепоручил» Щедровицкому всех «аспиранток с разными темами из разных областей», он тут же организовал семинар, объединив принятых в институт «до кучи» школьных учителей с психологами. Готовность выпускников педвузов и университетских психологов была несопоставима, и потому он вынужден был начинать с обучения подопечных работе с книгой: как научный текст читать, разбивая на логически законченные фрагменты, как выделять то главное, что хотел сказать автор, какими средствами он пользовался, как это схематизировать...

Он мгновенно откликался на просьбу о встрече, знакомиться начинал в разговоре «по гамбургскому счету», расспрашивал об интересах «абитуриентов», стремился понять, сколь он (она) амбициозны, упреждал, что «королевского пути» в интеллектуальной работе не бывает, что вхождение в Кружок зависит от их самоопределения. Прощаясь, вручал листок папиросной бумаги с отпечатанными под копирку списком обязательной литературы, от Платона и Аристотеля до Башляра и Уайтхеда, и описанием томов библиотеки-архива, предлагая выбрать тему для исследования, потом наблюдая, как «перспективный мальчик» работает на семинарах — что и как в дискуссиях понимает, какие вопросы задает, как формулирует аргументы.

Вспомнив легенду — она «передавалась из уст в уста»: когда Щедровицкий ехал в метро на работу, то на каждой станции его ожидал очередной ученик, Георгий Петрович беседовал с ним до следующей станции, где в вагон входил следующий, — Михаил Розов добавляет:

— Легенда легендой, но один знакомый лингвист рассказывал мне, что однажды Щедровицкий провожал его до метро и, остановившись у турникета, продолжал говорить, приводя какой-то пример с пищеварением. Возможно, речь шла о знаменитой фразе Гегеля, что логика не учит мыслить, так же как физиология не учит переваривать. Когда Щедровицкий ушел, дежурная у турникета сказала моему знакомому: «Вы знаете, он ненормальный: он здесь уже третьему человеку рассказывает о своем пищеварении».

А уж на любимых учеников, на того же Вадима Розина, не жалел ни времени, ни сил:

— Он влюблялся в ученика и создавал для него идеальное пространство развития, делал он это очень искусно: не только поддерживал всеми возможными способами, окутывая волной расположения, но и подсовывал ему свои результаты, выдавая их за его собственные, за счет этого человек сразу видел результат как бы своей работы, что очень благоприятно для роста. В течение четырех-пяти лет он читал все мои работы, делал по ним замечания, иногда правил. Самые первые, две-три, мои научные работы я написал с его помощью: Юра показывал, как строить рассуждение, сценировать сюжет и пр.

Или, опустив частности, Виталий Дубровский:

— Он поднимал нам голову. Потом брал за руку и вел.

В 1989 г. отвечая на вопрос журналиста (в связи с началом работы Института человека, создаваемым однокурсником Ще- дровицкого), есть ли в стране специалисты, готовые работать с разнопредметными знаниями, Георгий Петрович ответил:

— Вы помните начало «Мастера и Маргариты», когда Воланд замечает: про что у них в Москве не спросишь, ничего у них нет... Ну, нету специалистов... как и всего остального, но мы живем, у нас есть молодые люди, и они свободны, они раскованы, они имеют претензии, и они научатся. Поэтому брать надо всех и всяких, и обсуждать со всеми и всякими...

Тогда же в очередной лекции по истории Кружка:

— Без группы я вообще не смог бы работать. Мне надо было создать эту группу для того, чтобы она меня двигала, и чтобы я двигался вместе с нею.

И, наконец, словно бы возвращаясь к спору с Александром Пятигорским — на грани искренности, на пределе откровенности, поддиктофон:

— Понимаете, человек в своем развитии до какого-то момента ищет «Великий Рим», — то, где существуют наивысшие образцы человеческого существования, образцы самих людей. И вот где лет в тридцать пять я понял, что эти образцы, по- видимому, заложены в членах самого Московского методологического кружка и в том, что мы сами творим. Это был момент, когда я осознал, что... я не знаю, правильно или ложно, — меня сейчас это не интересует, — но я пришел к выводу, что наш коллектив, Московский методологический кружок, это есть то высшее в каком-то смысле, чего достигло человечество. И с этого момента проблема «Великого Рима» исчезла, ее решение я сформулировал очень четко: «Великий Рим» заключен в нас самих, мы и есть «Великий Рим»...

* * *

Его «лет тридцать пять» пришлись на середину 1960-х гг., но помянул он «город на семи холмах» уже после того, как его любимые «римляне» с ним расстались.

Входя в кружок, они заражались его энтузиазмом, переживали «столь важное для молодых людей ощущении причастности к высокому делу» (Швырев), «хотели создать новую эпоху в философии, осознавая свою деятельность как противостояние ее косным идеологическим структурами» (Розин), и отвечая на вопрос, чего хотят сделать, даже превосходили окаянство Г. П.: «Переделать мышление человечества» (Москаева).

Анатолия Пископпеля в семинарах Кружка «более всего подкупала и затягивала подлинность события, она остро ощущалась нами, так как несмотря на молодые наши годы мы уже привыкли, что почти все вокруг — бутафория и имитация. По сравнению с окружающей серой и бесконечно формализованной советской жизнью это был “пир души”, переживание полной интеллектуальной свободы».

Олег Генисаретский «со студенческих лет испытывал чувство интеллектуального голода», утолив его, в чем признается спустя много лет, в Кружке:

— Это было место — другого я не видел тогда и почти не видел потом, где люди всерьез и в полную силу относятся к философии, логике и методологии, не лукавя и не впадая в цинизм, чем и философская, и гуманитарная общественность в целом тогда весьма и весьма грешила. Кроме того, позитивные науки выполняли тогда высвобождавшую идеологическую функцию: Кружок был скрытой альтернативой диамату, официальной идеологии, [и] уже тем, что человек занимается семиотикой, матлогикой, теорией информации или чем-то подобным, он автоматически становился в свободную позицию. Тогда эти знания выполняли не только научную, но и идеологически освобождающую функцию. [И] для меня оказаться в этих райских кущах, где плещется свободная мысль, было воистину счастьем.

И Александр Раппапорт:

— Как и многие другие, я переживал себя попавшим в авангард планетарной мысли, что давало огромную энергию. ММК — это, может быть, единственная серьезная школа, которую я в своей жизни прошел — школа мышления, жизни, даже, может быть, мировоззрения. И я счастлив, что ее прошел.

В середине 1970-х гг. происходящее в Кружке произвело «сильнейшее впечатление» на Сергея Котельникова:

— Я понял, что наконец-то нашел то, что искал, и это, по- видимому, возможный в стране предел. Я же до того какие только институты и семинары не обошел, был даже на лекции Мамардашвили, но очень смутно ее помню, куда только не бегал, а все не то. Хорошо, прекрасно, а не то! (А то — что? — спросил я его). Целостность понимания того, что связывает в одно мир и меня в нем. А больше ничего не нужно.

В 1980-е гг., когда по стране разлилась волна игр, в команду Г. П. вошел Олег Алексеев:

— Если передать мое ощущение в двух словах, то я чувствовал, что попал в то единственное на Земле место, где уровень человеческих отношений и требований к содержательной работе были уникально высокими... прекрасными!

Похожесть их воспоминаний неудивительна: они принадлежали, по Генисаретскому, к «одному если не биологическому, то культурному и политическому поколению».

О том же Петр Щедровицкий:

— Страна несчастная, опыта свободного обмена размышлениями нет, площадок, где в этом можно участвовать, тоже нет. А потому интеллектуально активных людей любая ситуация, в которой такая активность могла быть проявлена и давала возможность реализации, втягивала автоматически. То есть условия интеллектуального вакуума, созданного в Советском Союзе системой гуманитарного образования, идеологической организацией этой сферы, порождали питательную среду для пополнения ММК. Как любых других подобных групп: в философии — у Ильенкова, в социологии — у Левады, в культурологии — у Библера, в лингвистике — у Всеволода Иванова, в семиотике — у Лотмана. Один пример: после репрессий 1968 г. против интеллектуалов количество участников семинара выросло до 200—250 человек.

И все же, несмотря ни на что, почти все они из Кружка уходили. Кто раньше, кто позже. Кто тихо, «по-английски» не прощаясь, кто хлопнув дверью. После отказа Г. П. сменить направление исследований громкое расставание «обустроил» один из тогдашних лидеров Владимир Лефевр. За ним последовал Эрик Юдин: ему, на ту пору также ближайшему сподвижнику Г. П., разонравились методы его руководства. И с того же времени окончательно перестал участвовать в общей работе увлеченный системным подходом Вадим Садовский:

— Юра складывал особый стиль жизни, поведения, отношений, мы должны были становиться его подобиями, далеко не все к этому стремились. Но никто заявлений не подавал, так складывалось по жизни: один раз не заседание семинара не пришел, какое-то мероприятие пропустил, потом новая работа увлекает, говоришь ему, что пока ходить больше не можешь, некогда... Мой выход, это 64—65-й годы, совпал с периодом сложных отношений Юры с Эриком Юдиным и Лефевром, а я с ними был очень близок...

Г. П. пережил это как «очень сложный период, когда семинар фактически раскололся: образовалось четыре или пять мощных направлений, создавались коалиции и блоки, и все перешло в план коммунальной политики». Тем не менее то, что «несколько довольно активных членов нашего Кружка вышли из него и работают самостоятельно — если убрать все личные моменты — совершенно нормально и естественно. Я бы даже сказал, что к этому нужно стремиться, потому что таков механизм распространения наших идей, и с этой точки зрения такой уход имеет положительное значение».

А жизнь продолжалась, и надо было решать новые задачи, связанные «с выдвижением на передний план социальных и социологических проблем, сменой проблем и средств, расширением фронта работ»:

— Пока наш Кружок был маленьким, он являл собой группу, деятельность которой можно было проектировать, и она как единый организм поворачивалась то в одну, то в другую сторону под влиянием новых задач, новых идей и т. д. Когда люди расходятся, это становится уже невозможным, возникает потребность в новых формах связи... в создании некоторого центра, который бы не проектировал изменение деятельности, а управлял этим как естественным процессом. Это не личностная установка, а объективная задача. Кроме того, в этом году у нас были созданы три научно-учебные группы, которыми руководят Сазонов, Генисаретский и Розин. Опять встает организационная проблема: как связать их работу с общей работой структурносистемного семинара и правильно сочетать освоение того, что было сделано, уже с творческой научной работой.

Организация «единой коллективной работы», тем более что уже возникли группы в других городах, требовала наведения порядка в «понятийно-терминологическом хозяйстве», включая архив-библиотеку, для чего создается «внутренняя информационная группа». Ей вменяется подготовка и распространение каталога всех ранее выполненных исследований, выпуск бюллетеней, ежемесячно или раз в два месяца, с резюме всех исследований и семинарских докладов, а также составление терминологического глоссария «с введением основных понятий, которыми мы пользуемся: фактически мы стоим перед необходимостью выпустить свой энциклопедический словарь»!..

* * *

Увы, надвигался 1968 г., с которого фактически начался тяжелейший для Кружка и, особенно для его руководителя, этап:

— Это был период, близко совпадающий с каким-то очень важным социальным и социокультурным поворотом в истории нашей страны. Но, помимо этого общего для страны процесса, оказавшего влияние и на развитие ММК, часто прямое и непосредственное, была еще масса обстоятельств внутренних, которые точно так же предопределяли существенные изменения. Может быть, самым важным из них было то, что подавляющее большинство активных членов ММК закончили к этому времени свое обучение и наметили разные направления выходов в самостоятельную работу, в связи с чем состав кружка резко изменился. Появились новые члены Кружка со своими особыми интересами и ориентациями.

Единый до того Кружок распадается на ряд относительно независимых кружков и групп, которые в тот период прежде всего из-за внешних обстоятельств, не могли собираться вместе и функционировать как одно целое. Но эти внешние обстоятельства лишь оформили то, что возникло и все более нарастало внутри: просто в 1969 г. центробежные силы стали много больше центростремительных.

Существенно и важно: на шлейфе 1968 г. к 1970—1971 гг. возникли большие трудности с основными семинарами, которые вел ММК — с Комиссией по психологии мышления и логики и Семинаром по системам и структурам. В силу внешних обстоятельств нормальная работа была практически приостановлена, и, чтобы эти семинары сохранить, приходилось прикладывать очень много усилий. Семинар кочевал с места на место, ввести работу в нормальное русло удалось к 1972—1973 гг...

Увы, ветераны в «нормальное русло» возвращаться не спешили, более того, все резче руководителю перечили, о чем можно судить по распечаткам его ежегодных докладов. «Мы налетали на него как петухи», — признает Виталий Дубровский спустя годы, а самым задиристым проявил себя до удивления, на мой взгляд, простодушный (что на уме, то и на языке) Вадим Розин:

— Мне не нравится сам заход, который ты сейчас начал разыгрывать, и, как я сейчас понимаю, мне не нравился и твой прошлогодний заход.

— У меня другие методы, другое видение, другие способы анализа.

— Я не приемлю твои построения, они висят в воздухе, ни на что не опираются.

— С самого начала была поставлена задача, которую никто, кроме тебя, фактически не принимал... у каждого из нас стояли свои задачи. И в каком-то смысле у нас в методологии вообще потерян контекст.

— Я тебя обвиняю в том, что ты уже давно не знаешь, что мы делаем, и собираешься продолжать двигаться, не зная этого.

Откуда такая перемена с некогда влюбленными учениками? Все очень просто: как тогда же напомнил им Г. П., они давно уже не те «маленькие и начинающие», какими были когда-то — тогда «весь ваш запас умещался в одной ладошке, и все вы ходили строем, держась за руки. Ныне же каждый имеет свой семинар, свою школу, реформирует всю систему философии и человеческого мышления, причем каждый по- своему».

Когда-то им нравилось, что «вся жизнь превращалась в нескончаемый семинар», и они не замечали год от года нараставшей психологической усталости. И самое, быть может, главное: вначале они следовали за ним «по собственному убеждению», не испытывая ущемления личной свободы, но давно уже начали «рыть каждый свою траншею», и «в каком-то смысле ему равномощные», стали тяготиться зависимостью от него, требуя, чтобы он учитывал их интересы.

— Пока ты ощущаешь себя учеником и это для тебя ценность,— сказал Пископпель,— ты во все это включаешься, начинаешь себя менять, переделывая под эту методологическую машину, занимая в ней те или иные позиции, обретая при этом массу способностей, личностно растешь — все хорошо. Но с какого-то момента ты начинаешь понимать, что для тебя все начинает крутиться вхолостую. При этом видишь, что Георгий Петрович все время растет, развивается, для него открываются новые горизонты, но «место» руководителя — одно! И в какой- то момент каждый методологически зрелый человек начинает пытаться, того порой не осознавая, так или иначе реформировать семинар. Однако вся его мегамашина сделана Г. П. «под себя», это был его способ жизни, его способ работы, он создал свою среду обитания, и при всей культурно-исторической значимости Кружок был калькой с него самого, в наибольшей степени подходил — внутренне, психологически, личностно — ему.

Но и это еще не все. Заявляя, что предлагаемые им новые задачи противоречат его же ранним работам и сформулированной в них программе, они вменяли ему в вину и то, что по ходу дела он зачеркивает их эмпирические исследования, на которых держится «наша» работа, и если их не будет, то и остальное не нужно.

Он с ними... соглашался:

— Конечно. Все мои доклады последних трех лет направлены на то, чтобы зачеркнуть эту программу. И не только в своем сознании, но и в сознании других. Если бы я мог переиграть историю, я бы ее переиграл. Предстоит решить заново множество сложных вопросов, и при этом я действительно зачеркиваю беспощадной рукой... хотя у меня в животе так же болит, как у Розина... те эмпирические исследования, которые были сделаны, потому что они были сделаны под другие теоретические представления.

Меняя в очередной раз направление деятельности Кружка, Г. П. объявляет тему «Методы, методология и методологическое мышление». Она была «исходной и самой главной, с ее обсуждения в 52-м году родился Логический кружок», но теперь двигаться в ней он хочет на уровне идей, разрабатывая «принципиально новые подходы». Для этого он скликает узкий круг своих методологически оснащенных «гвардейцев» — на первые заседания пришли даже Никита Алексеев и Костелов- ский, при этом упреждая, что в дискуссиях «будет пользоваться тоталитарными правами широко и жестко», но надеется, что это «никого не будет обижать», потому что «мы должны набраться окаянства и проделать весь этот путь по реконструкции новой онтологии мышления и деятельности».

Неудача работы первого года побуждает его переформулировать тему: новый проект был назван «Теория методологического мышления», что по реконструкции Натальи Кузнецовой означало смену прежней установки — познавательной — на инженерную, или проектировочную:

— Для людей с инженерным образованием ТММ — это Теория Механизмов и Машин, что студенты переводят по- своему — Тут Моя Могила. Вот и мы, все те, кто до того был ориентирован на познавательную установку, со сменой ее стали отваливать, а инженерная установка и практика методологического мышления находит себе соответствующую форму и в конечном итоге реализуется в системо-мыследеятельностной методологии.

Георгий Петрович пытался воспрепятствовать развалу Кружка:

— Моя задача, личная задача, состоит в том, чтобы на этом семинаре, по возможности двигаясь вместе с вами, если такая возможность будет, решить теоретические проблемы нашей методологической практики. Аза этим стоит теоретический вопрос, что такое методология и как она развивается, хотя реально перед глазами у меня стоит, как я не раз говорил, Кружок с его различными направлениями и ответвлениями.

Они ему: это твои проблемы. Он соглашался:

— Совершенно верно, все эти проблемы стоят только передо мной. Потому что каждый из вас сидит в своем учреждении и 90 процентов своего времени и сил тратит на решение частных задач. И, в принципе, вы все близки к тому, чтобы завязать оставшиеся необорванными связи и заняться своим делом. Вот сделать ручку у магнитофона справа или не сделать — это вы будете обсуждать с пафосом и интересно, каждый выдаст много интересных идей, и вы будете знать, о чем говорите. Но чуть речь заходит о каких-то новых идеях, так оказывается, что всем это неинтересно, и никто не понимает, зачем они нужны.

Он еще стремится удержать пространство общей деятельности:

— Я представляю себе это так. У нас организуются три группы и один симпозиум, группы будут обрабатывать теоретически имеющийся материал, в том числе писать хрестоматии с подборкой текстов. А четвертое направление — «методы, методология и методологическое мышление». Все группы работают вместе, мы собираемся также по понедельникам, участники группы прорабатывают определенный материал, другие выступают как оппоненты. Степень и мера участия каждого, будут, конечно, различны, но если не будет никакого участия, то пользы от этого семинара будет мало.

* * *

На исходе тяжелейшего, хотя содержательно вполне плодотворного десятилетия, в 1978 г., Георгий Петрович в очередной раз возвращается к истории Кружка, полагая сделать ее темой семинара для новых его членов. Сохранилось несколько его «набросков к выступлению», первый датирован 11 февраля, последний — 17 августа.

Основатели Кружка и их последователи были, записывает он, единомышленниками, потому что «в ходе становления Кружка происходило выделение общей рамки, общего плацдарма, общей системы представлений, общей программы и т. п. В целом это может быть названо идеологией Кружка».

Но «жизнь [история] Кружка не сводится к одной его идеологии: существует еще масса других плоскостей его существования... в частности, формы взаимодействия отдельных членов, коммуникация и формы ее организации, способы включения новых членов, способы передачи им накопленной культуры, соединение в одном лице разных функций, способы руководства и управления, этика кружка, способы взаимодействия его с другими кружками и группами, отношение к официальной идеологии и многое-многое другое, что определяло подлинную историю Кружка и очень сильно влияло на его идеологию и направление его развития».

Поэтому «разделение отчужденной групповой идеологии и сознания отдельных членов Кружка является непременным условием как правильного представления самого Кружка, так и нормального существования в нем отдельных его членов.

Но моя личная беда состояла всегда в том, что я не разделял этих двух моментов. С одной стороны, мне казалось, что я могу и всегда готов отказаться от своей личной позиции и личной идеологии в пользу групповой позиции и групповой идеологии. А с другой стороны, я всегда настолько активно участвовал в выработке групповой позиции и групповой идеологии, делал в нее настолько большие личные вклады, что мое личное и кружковое для меня постоянно совпадали. Поэтому даже не в плане карикатуры, а совершенно реалистично можно сказать, что моя идеология до последнего времени состояла в том, что я — это Кружок, а Кружок — это я.

В известном смысле я имею на это право, ибо являюсь единственным членом Кружка, прошедшим всю его историю, от начала и до конца. Поэтому можно сказать, что я являюсь носителем и наиболее точным выразителем программ, идеологии и истории Кружка за 25 лет, я являюсь вместе с тем его руководителем и учителем всех, кто остался сейчас в Кружке и вокруг него. Мое сознание — и не только с моей личной позиции, но и объективно — является наиболее точным выражением идеологи Кружка».

И финал размышлений первого дня:

«Поэтому нередко история Кружка представляется мне в виде моей собственной истории, а моя собственная история выглядит как история Кружка. И в силу этого в какую-то горькую минуту, когда я оцениваю сделанное с точки зрения тех программ, которые виделись мне 25 лет назад и развивались дальше в ходе этой 25-летней истории, я могу сказать, что все или почти все изменили исходным идеям и предали то дело, ради которого мы собирались и вкладывали столько труда...

...Никита Алексеев, Ладенко, Швырев, Садовский, Косте- ловский, Лефевр, Розин, Москаева, Эрик Юдин, Генисарет- ский, Дубровский, Раппапорт, Наташа Кузнецова — все, с моей точки зрения, изменили и предали (я уже не говорю о тех, кто проходил кратковременно через Кружок или шел рядом, а им несть числа)».

Петр Щедровицкий спустя годы с оценкой отца категорически не согласен:

— Не было никакой измены и быть не могло, потому что никто никаких контрактов не подписывал, а если бы их предупреждали, что они должны забыть о какой-либо нормальной социализации — ни должностей, ни научных степеней и титулов, ни денег не будет, то никто бы в Кружок не вошел. Да, они проникались некой идеологией: им говорили — есть ценность мышления, ценность дискуссии, ценность личности, и они им следовали. Но какие ценности закладываешь, такие и получаешь. А потому ни одно поколение не приняло как ценность сам Кружок и созданное в нем содержательное ядро — и не могло принять, их же приглашали не методологию строить, а включиться в научно-исследовательскую программу. Да, уметь пронести цель через всю жизнь — очень сильное качество, но еще и рассчитывать на то, что ее кто-то будет нести с тобой — избыточный романтизм. Такая иллюзия могла быть лишь на фоне отсутствия в той социальной системе веера выборов, и она мешала работать...

Впрочем, несколько дней спустя Георгий Петрович возвращается к своим «заметам»:

«Но это все же чрезмерно личностная и слишком узкая позиция. Кружок (в отличие от школы) — это не я, а я — это еще не кружок. Кружок — это коллективное образование, его идеология вырабатывалась многими людьми и его история — это история многих людей, их личных судеб и их участия в общей, коллективной работе. И вместе они разработали много новых представлений и подходов, сформулировали идеологию Кружка, создали целый ряд очень важных движений, породили определенный стиль жизни, традиции и т. д. и т. п. И все это, безусловно, не совпадает с тем, что представлялось мне самому

и делалось мной. История Кружка как история совместной коллективной деятельности многих людей имеет свою собственную объективность, несводимую ни к деятельности и взглядам отдельных людей, ни к деятельности и взглядам их всех вместе.

А относительно этой объективной и отчужденной истории мы можем говорить о вкладе каждого отдельно, его роли, его взаимоотношений с другими и его влиянии на других. Но это будет уже другой срез и другой уровень описания истории Кружка.

И если в этом контексте я начинаю говорить, что кто-то изменил исходным взглядам и предал общее дело, то все подобные выражения могут иметь лишь двоякий смысл:

1) либо тот, что они в своих взглядах и делах отклонялись от того что было зафиксировано в общих программах и концепциях кружка — но это не есть измена и предательство,

2) либо тот — теперь уже весьма субъективный и личностный смысл,— что я в процессе обучения и воспитания своих учеников не сумел передать им своих ценностей и программ, не сумел сформировать из них полноценных адептов и представителей, с одной стороны, Кружка, а с другой стороны — моей собственной программы и идеологии. Но тогда это уже какая- то странная форма самокритики.

По сути дела, здесь мы выходим к совершенно новому кругу вопросов: насколько я удовлетворяю обычным требованиям к учителю, воспитателю, руководителю школы, лидеру, руководителю движения и управляющего работами (исследованиями и разработками) неформально организованного коллектива “мыслителей”»...

Кто-то (не помню кто) сказал: «Георгий Петрович не занимался воспроизводством себе подобных, даже Петр ему не подобен — он всегда работал на рост, на усиление того, что в человеке обнаруживал — на усиление Другого, Иного. Он никого не пытался поработить, хотя с его-то психотехниками мог окружить себя если не рабами, то бледными, послушными, безголосыми копиями. И потому вокруг него не было неудачников — каждый, кто успел поработать в его семинарах или играх, что-то в себе приращивал. Вот ключевая, для меня, характеристика его педагогического влияния: после работы с ним любой человек всегда “прирастал”. Да, разрывы бывали обоюдно болезненными, но ученики уходили не от Г. П., а к себе: взращенное иное всегда ищет собственную дорогу. Особенно если люди хотят быть самостными».

Так или иначе, но, пережив расставание с любимыми ветеранами, Г. П. с новой энергией принялся, используя любые «площадки», рекрутировать в кружок Поколение Next: «В очередной раз начал все сначала, вновь обрел свой прежний темп активности» (Александр Веселов, кружковец с 1977 г.). С остатками старой «гвардии», в окружении молодежи, потенциал которой не уступал, а в чем-то гвардейцев и превосходил, вошел в последний, едва ли не самый активный период своей деятельности — в августе 1979 г. команда Георгия Щедровиц- кого провела свою первую организационно-деятельностную игру.

* * *

— Он был гением,— скажет в 1994 г. на «слете» щедро- витян через пару месяцев после ухода Г. П. его стариннейший друг, первый «младостанковист» Никита Алексеев,— гением в античном, точном значении этого слова, создателем и хранителем рода, рода методологов в том смысле, в каком мы все, участвующие в данном процессе, его понимаем. С этим Георгий Петрович войдет в отечественную и мировую историю культуры, всегда будет символизировать нас, какими бы ни были последующие наши личные судьбы...

Создателем-хранителем рода — да, но только ли методологов, и кто может быть в нем «прописан»? Вот, скажем, Анатолий Тюков полагает, что только москвичи и только те, кто успел поработать с Георгием Петровичем до 1976 г. Почему? Да потому, что в том году, в день рождения Анатолия Александровича, у него дома и с его подачи некто иной, как сам Г. П., согласившись с тем, что пора от семинаров как практики методологии перейти к игровым формам, ММК «закрыл»!

Что Кружок тогда переживал «кризис жанра», что судьба его висела на волоске, что уже практиковались игровые формы организации коллективной мыследеятельности, спору нет, и кто знает, каким был бы финал, не случись в легендарной с того, августа-79, Новой Утке под Свердловском некое мероприятие, ретроспективно названное ОД игрой.

Но Кружок-то — не тайное общество, типа «вольных каменщиков», с утвержденным ритуалом приема в члены и правом Верховного Магистра его распустить? И не акционерное, которое можно в одночасье создать или закрыть.

Может быть, Анатолий Александрович имел в виду, что (по его мнению) Г. П. с тех пор не проводил «классических» семинаров, как в 1950— 1960-е гг.? Но все ли они даже тогда были выдержаны в одном ключе и все ли их участники отвечали критерию методологичности? Да и закрыт-то был, позволю себе улыбнуться, всего лишь один из вторничных семинаров — психологический, в котором старостой был... Тюков! Подругам же дням недели (и даже подругам вторникам) семинары шли своим чередом, и обсуждалось на них разное содержание, в том числе — с началом игр — их проекты, цели, задачи, результаты и многое другое с ними связанное.

А с критериями и вовсе все неясно. Не случайно же Никита Алексеев оговорился: «В том смысле, в каком мы, участвующие в этом процессе, его понимаем». Однако известно, что один и тот же текст может порождать разные смыслы, а сидящие в зале участвовали, на мой взгляд, не в каком-то единственно «этом» процессе, а во многих и разных, особенно после того, как Кружок породил многоликую ММКовщину и методологическое движение.

Еще одна принципиальная характеристика прозвучала на очередных Чтениях памяти Щедровицкого:

— Совсем не случайно тот Кружок, который основал и в котором действовал Г. П., назывался не только методологическим, но и московским...

Это — Олег Генисаретский, его реакция на стремление «региональных» методологов — харьковских, киевских, челябинских, красноярских, тольяттинских, любых иных — считаться полноправными членами ММК. Потому как «Москва — это не только город, но и еще столица Московской Руси, где когда- то было заложено, запотенцировано совершенно определенное миро- и жизнеотношение, особая модель жизни в истории и деятельности в ней. Пусть со мной мало кто согласится сегодня — я буду настойчив в доказательствах того, что в методологическом проекте реализуется московская, а не какая-то иная доминанта российской истории.

И еще сказал Олег Игоревич:

— В другом повороте мысли «московский вопрос» — это вопрос о русской интеллигенции. Последняя публикация Г. П. недвусмысленно говорит нам, что в конце своего творческого пути он к этому символу вновь вернулся, назвав себя не методологом и не философом, а в первую очередь интеллигентом. И немудрено: ибо это, от И.-Г. Фихте пришедшее в наш обиход понятие недвусмысленно отсылает не только к интеллекту, но и к энтелехии — целостной действенности и завершенности. Я об этом говорю сегодня потому, что, по-моему, схематизм СМД методологии и все то, что им запотенцировано — это серьезная, если не единственная на сегодня реальная претензия — мне известная (хотя бы как претензия, не говорю — как осуществленная реальность) — на разрешение вопроса об умноделательной силе, в России прозвучавшего как вопрос об интеллигенции.

С тем, что Георгий Петрович нес в себе московскую (но только ли ее?) потенцию, согласиться можно. Как и с тем, что именно возрождение интеллигенции (при весьма специфическом к ней отношении) он смолоду определил как «императив» жизни, до последних своих лет собирая вокруг себя «людей, способных осуществлять эту работу, создавая условия для их жизни и развития». Однако собирал-то он их и работал с ними отнюдь не токмо в столице, а по городам и весям Отечества, от Калининграда до Владивостока и от Сургута до Еревана, обустраивая одну «культурную площадку» за другой. В том числе «филиалы» ММК, где каждый обретал возможность у него сколь и как мог учиться: впитывая, кому как удавалось, его идеологию, они стремились освоить разработанные в Кружке интеллектуальные средства-методы и реализовать их в своей деятельности. А рядом с ними начинали учиться и действовать его «внучатые» сторонники — ученики учеников, «коим несть числа».

Да, домашний, да, московский, да, эталонные семинары основа всего и вся. Но как не однолики ветераны Кружка, не похожи на них и друг на друга щедровитяне поколения Next, начавшие работать с Георгием Петровичем накануне и, особенно, в игровой период. Тем более «многолики» неофиты методологического (а более игротехнического) движения, кто ныне входит в него, учится и включается в разнообразные практики в совершенно иных социальных и культурных условиях.

История «канонического» ММК завершилась с уходом Основателя, но живет им зачатое дело, как бы кто это ни оценивал. И никто не знает, как оно повернется завтра. Потому что история рода продолжается.

VII.