Эпистемология и семиотика

Б. В. Сазонов

Понятие «проблема» и процессы проблематизации в ММК как ключевые для понимания методологического мышления

-Московский методологический кружок на разных этапах обращался к разным представлениям о «проблеме».

Я остановлюсь более подробно на первом этапе ММК, а именно на содержательно-генетической логике, на принятых в ней представлениях, близких к понятию «проблема» и их роли в конструировании представлений о «мышлении», «мыслительной деятельности».

Как неоднократно заявлял Г. П. Щедровицкий, эти представления в дальнейшем получили серьезную трансформацию, были развиты, менялись, критиковались, в том числе и отрицались в каких-то существенных деталях. Однако основной корпус идей и методологических подходов, намеченных в первый пе-

риод жизни ММК сохранялся. Или иначе: именно Г. П. вновь и вновь встраивал исходные понятия о мышлении и проблеме в последующие теоретические представления, базирующиеся уже на категории деятельности.

Поэтому понять то, какими в результате развития ММК оказались те или иные конструкции, связанные с этими понятиями, нельзя, если мы не проведем достаточно подробный, и в том числе критический анализ шагов, сделанных на первом этапе, на этапе «содержательно-генетической логики».

Часто я буду говорить о ММК как обезличной структуре, хотя за этим всегда стоит его лидер — Георгий Петрович Щедро- вицкий как инициатор, носитель и держатель критериев оценки содержательных подходов, а также организатор коллективной мыслительной деятельности, которая обеспечила уникальные темпы продвижения в содержании и без которой методология перестает существовать.

Г. П. Щедровицкий о месте процессов проблематизации в методологии

Но прежде чем приступить к этому анализу я приведу достаточно объемную выдержку из текстов самого Г. П., в которой он объясняет специфику и выдающуюся роль процессов проблематизации по отношению ко всей методологической работе. Для этого обращусь к докладу, сделанному им в июне 1973 г. на семинаре в Институте истории естествознания и техники АН СССР (опубликован на основании машинописного текста с магнитофонной записи)[155].

Характер и роль процессов проблематизации в методологии Г. П. обсуждает, противопоставляя методологический и чисто познавательный (научный) подходы. «Суть чисто познавательного подхода к проблемам заключается в первую очередь в том, что мы предполагаем, что проблема выводится из некоторого чистого знания об объекте или, соответственно, из чистого незнания и что она, следовательно, может и должна оцениваться лишь в отношении к самому объекту. Здесь нередко вводят отношение, подобное истинному отношению между знанием и объектом. По сути дела, это означает, что проблема в ее существовании рассматривается в контексте... отражения объекта.

Суть деятельностного подхода, напротив, заключается в том, что мы рассматриваем постановку проблемы как выбор определенного плана и программы действий и в силу этого как действие особого рода... Сделанное утверждение в существе своем равносильно утверждению, что всякая проблема связана с определенной конфигурацией идей, людей, социокультурных условий, групп и организаций, фиксирует и отражает эту конфигурацию...

Иначе говоря, я утверждаю, что все проблемы носят исторический характер, что они зависят от истории развертывания и развития нашей деятельности и что мы можем выбирать для себя те или иные проблемы, определяя тем самым те точки или срезы в траектории исторической эволюции и исторического развития деятельности, за которые мы будем «держаться» и через которые мы будем связывать свое индивидуальное действие с историей человечества...

Итак, в своей деятельности мы постоянно должны делать выбор. Мы можем держаться за старые проблемы и тратить все свои силы на их решение, а можем выделить и формулировать новые проблемы, соответствующие новым структурам ситуаций...

Но значит ли это, что в области проблем вообще нет никакой преемственности и обусловленности настоящего прошлым, последующего предшествующим?.. Такой вывод был бы слишком поспешным... В истории развертывания и развития деятельности, — а проблема при таком подходе рассматривается как один из моментов деятельности, — существует целый ряд различных и по-разному организованных процессов. Они всегда взаимно дополняют и компенсируют друг друга, создавая для каждого элемента деятельности сложнейшую паутину связей и зависимостей, организующих все в единое историческое целое... Двигаясь от выделенного нами элемента назад, ретроспективно, мы всегда можем найти его праформы или, во всяком случае, истоки и условия появления или возникновения этого элемента. Таким образом, мы будем восстанавливать непосредственные исторические связи, связи простого развития, хотя более важным источником возникновения элемента могла быть конфронтация с предшествующим кругом идей, идеологическое или морально-этическое столкновение тех или иных социальных групп, действовавших в определенных исторических ситуациях...

Если же мы попытаемся соединить оба подхода — простой, примитивный генетизм с идеей обусловливания ситуацией, то должны будем построить более сложные структурноисторические схемы, фиксирующие как разрывы в развитии и преемственности явлений, так и генетические связи, идущие как бы по «обводным каналам» истории»[156].

В этой содержательно богатой цитате выделю то, что постановка новых проблем в истории ММК означает появление новых программ, которые могут рассматриваться как логическое продолжение, развитие предшествующих работ, так и в качестве новых заходов, обусловленных новой «конфигурацией идей, людей, социокультурных условий, групп и организаций».

К сожалению, характер статьи позволяет лишь зафиксировать проблемные, а следовательно, программные сдвиги, не проводя специальной работы по выстраиванию единого исторического процесса развития методологии. (Что постоянно делал Г. П. на семинарах, ежегодно подводя итоги всему фактически предшествующему.) Замечу лишь, что ММК- методология начиналась как содержательно-генетическая логика, и поставленные ею проблемы (программы исследования) во многом носили именно научно-теоретический, познавательный — по отношению к такому объекту как языковое мышление — характер. (Хотя, конечно, этот тезис нуждается в уточнении, поскольку вся деятельность Кружка изначально, еще с работ А. Зиновьева, нацеливалась на конструктивное социальное преобразование.) Тот деятельностный подход, о котором говорит Г. П. в 1973 г., сам имеет историческое происхождение в процессе развития Кружка — что и фиксирует постановка новых проблем-программ, о которых мы скажем ниже.

Еще один вывод, который можно сделать из приведенного текста Г. П. Жизнь ММК-методологии может быть продолжена не столько за счет предъявления широкой публике достижений Кружка и Г. П. в первую очередь, но благодаря новым простановкам проблем и программ, адекватных новым условиям, и встраивания их в единое русло специфической методологической сферы деятельности.

То, что в работе Кружка, и прежде всего в ее коллективных формах, процессы проблематизации имели перманентный, часто лавинообразный характер, следует отнести к одной из главных особенностей ММК-методологии. Но в основном проблемные постановки оставались в эскизах, не попадая по разным причинам в методологический мейнстрим и не доходя до методологических программ[157]. Далее мы рассмотрим некоторые из принципиальных поворотных моментов в истории ММК, когда вслед за новыми проблемами начинались новые циклы методологической деятельности.

Мыслительные парадоксы и их снятие как механизм развития мышления

Первый тезис в нашем анализе может показаться парадоксальным: в содержательно-генетической логике вообще не было понятия «проблема»[158]. Хотя все доклады, имеющие отношение к методологии, будь то анализ истории Кружка или заявка на собственное продвижение в обсуждаемой области, этого не фиксируют и принимают как данность изначальное наличие понятия «проблема» в Московском методологическом кружке.

С чего же начинался Московский методологический кружок, какие понятия были центральными и определяющими в его анализе мышлении и в тех теоретических конструкциях мышления, которые он называл логическими? Фактически работали два основных понятия о мышлении, точнее о тех механизмах, которые обеспечивают его развитие: понятие «мыслительного парадокса» и понятие «разрыва в деятельности». Начнем с «мыслительного парадокса» — методологической классики, с которой начинали свои логико-мыслительные исследования древние греки.

В качестве парадоксальной философско-методологическая классика рассматривает ситуацию, в которой относительно некоторого объекта А допустимы два высказывания, а именно — «А» и «не-А». (Утонченным примером являются апории Зенона, в которых очевидному и, казалось бы, не требующему доказательства факту «А» противостоит логическое доказательство его невозможности, т. е. доказательство «не-А». Момент доказывания в парадоксе обращает нас к мышлению — парадокс возникает в пространстве мышления, а не внешнего наблюдения фактического положения дел.) Относительно нее в настоящее время сформировались три направления работы.

Первое направление исходит из принципа, что парадоксы возникают на основании некоторых ошибочных логикограмматических предпосылок или допущений, и нужно лишь таким образом переформулировать высказывания, приведшие к парадоксу, чтобы он не возникал. Решением такой задачи занялись математическая логика и теория множеств. При этом мат- логика существенно продвинулась в анализе парадоксов, возникающих на стыке «объектов» и высказываний о них.

Вторая линия работы с мыслительными парадоксами относится к так называемой диалектической логике. Ее ярким молодым представителем был Эвальд Ильенков, которой утверждал, что парадоксы в мышлении являются не чем иным, как отражением противоречий действительности — диалектика мышления отражает диалектику объективного мира, и, соответственно, истинны оба противоречащие друг другу высказывания, а разбираться надо с действительностью, которая допускает все это. В соответствии с этой точкой зрения, именно через объективные противоречия мир развивается, а наша задача — отразить его объективную диалектику. К чему это приводит, можно проиллюстрировать на примере, случившемся с самим Ильенковым. В одной из своих книг, обсуждающих механизмы мышления, он, в частности, писал, что за последние две тысячи лет представление об атоме сильно изменились, хотя сам атом не изменился. Редактор издания, которая была диалектиком не меньше, чем сам Ильенков, не могла с этим согласиться: «Как же так?! Атом не изменился?! А как же диалектика природы в качестве механизма развития и отраженная в мышлении?». Поэтому она, не согласовав с Ильенковым, написала следующую фразу: «За две тысячи лет представления об атоме сильно изменились, хотя сам атом почти не изменился». Ильенков узнал об этом, когда физики вдруг стали поздравлять его с крупным, большим достижением в своей области и пророчили ему Нобелевскую премию.

Наконец, есть третья линия Московского методологического кружка, которая утверждает, что мыслительные парадоксы являются важным инструментом развития мышления и деятельности. Их возникновение связано с попытками с помощью старых мыслительных средств освоить новую действительность деятельности. Парадокс показывает это несоответствие, и наша задача, следовательно, в том, чтобы изменить, еще точнее, развить систему мыслительных средств применительно к новым ситуациям деятельности.

Первой работой, выполненной в этом ключе, была диссертация Александра Александровича Зиновьева по анализу и реконструкции мышления Маркса в «Капитале», а фактически — конструирование нового мышления, способного освоить новую действительность XX века. Подход, который был продемонстрирован Александром Александровичем, фактически сохранялся в той или иной свернутой или несвернутой, развитой форме на протяжении всей последующей истории

ММК.

Александр Александрович начинал не с древних парадоксов — догонит или не догонит Ахиллес черепаху, а с более близких ситуаций, а именно с К. Маркса, утверждая, что тот преодолел парадоксы экономической теории Адама Смита (товары продаются и не продаются по их стоимости), сумев построить новое мышление и тем самым подлинную теорию такого нового и современного для него социального объекта как буржуазное общество. Главным результатом нового мышления, по Зиновьеву, является понятие об этом новом объекте. Или иначе, в процессе работы Зиновьева закрепляется принципиально новое понятие о понятии как ядре нового мышления: когда спрашивали, что такое «понятие» или каким образом можно определить понятие «капитала», то говорилось, что все три тома «Капитала» — это и есть понятие «капитала» по Марксу.

С этой точки зрения, «понятие» перестало быть дефиницией, раскрывающей содержание того или иного отдельного термина, но выступило сложной мыслительной конструкцией, которая выстраивается в процессе преодоления возникших мыслительных парадоксов и построения новых мыслительных средств для описания новой действительности, процессе, названном «методом нисхождения к абстрактным представлениям и восхождения от абстрактного к конкретному». Идея видеть в материалистически истолкованном методе восхождения от абстрактного к конкретному специфику мышления Маркса, впервые адекватно познавшего общество, не является изобретением Зиновьева и принадлежит марксизму. Но тем не менее именно Зиновьев-превратил этот лозунг в технологию мыслительной работы и поставил задачу дальнейшей технологизации понятийного строительства.

Значение работы Зиновьева заключалось не только в том, что он продемонстрировал, реконструировал и сконструировал «метод восхождения от абстрактному к конкретному» по Марксу (по-видимому, имевший мало общего с самим Марксом), но определялось тем контекстом, в котором она была выполнена. В ней не просто демонстрировался некий метод, а решалась четкая социальная задача, которую Зиновьев ставил вместе со своими коллегами по «диалектическому станковиз- му» — Щедровицким, Мамардашвили и Грушиным. Решаемая родоначальниками Кружка задача состояла в том, чтобы создать теорию социалистического общества, которое, как предполагалось, принципиально отличается от капиталистического, являясь новым этапом в историческом общественном развитии. Ключевой тезис заключался в том, что каждый новый исторический объект требует новых методов теоретического описания, т. е. нового мышления. Зиновьев формулирует представление о «методе восхождения от абстрактному к конкретному», который демонстрирует Маркс, описывая современное ему капиталистическое общество. Но при этом предполагает, что в свою очередь он должен сделать следующий шаг: имея перед собой социалистическое общество в качестве исторического объекта нового типа, он должен продвинуться в методологии описания данного исторического объекта и выполнить это описание.

Зиновьев рассматривал свою методологию и свой метод как инструмент для решения социальных задач, и, в принципе, он исполнил замысел в своих последующих текстах. Что я имею в виду? Во-первых, Зиновьев, описав, а точнее, сконструировав «метод восхождения», по ряду причин этим не удовлетворился и стал работать в стилистике «математической логики». Примыкание было достаточно формальным, поскольку матлогики не очень признавали его за своего — он работал в логической символике, но содержательная проблематика оставалась его собственной. Мне кажется, после анализа некоторых его работ, что он проделывал означкование ряда достаточно банальных и полученных в другом месте положений. Но как бы то ни было, Зиновьев постстанковистского периода считал, что с помощью математической логики им созданы новые методы теоретического исследования, и все дальнейшие социологические работы, развертывание новой социологии для новой действительности, выполнены за счет этих методов[159].

Еще раз подчеркну, что у Зиновьева нет понятия «проблемы», как нет и процесса проблематизации в качестве элемента в «логической» теории (процессы собственной деятельности при построении таких теорий в то время не становились предметом теоретической рефлексии или каких-либо других теоретикомыслительных обсуждений). Когда речь шла о «мышлении» и его развитии, то обращались к мыслительным парадоксам, представленным в наборе классических текстов, предполагая, что за парадоксальной ситуацией стоит ошибка «старого» — по отношению к новой ситуации — мышления (очень сильный тезис, который, как потом выяснилось, является ошибочным).

Г. П. Щедровицкий фактически начал с того, что принял идеологию Зиновьева и «логические» (методологические) построения, связанные с методом восхождения от абстрактного к конкретному, но не остановился на этом, а сделал следующий, принципиально новый шаг.

В ряду первых работ Г. П. Щедровицкого необходимо обратить внимание на неопубликованный в свое время доклад на дискуссии о предмете логики на философском факультете МГУ в феврале 1954 года[160]. Это блестящая работа, в которой было заложено многое из того, что повторялось и развивалось в дальнейшем. В дальнейшем была опубликована не стенограмма, а хорошо отработанный текст (который автор, по словам Г. Давыдовой, редактировал еще в начале 1990-х гг.)[161].

Эта работа демонстрирует, что он, с одной стороны, воспринимает ту идеологию и ту методологию, которую предложил Зиновьев, а с другой стороны, делает при этом важный шаг — то ли следующий, то ли в сторону. Внешне специфика шага проявляется в том, что он работает на другом материале. Если Зиновьев обращался к гуманитарному материалу политэкономии и прежде всего к «Капиталу» Маркса, то Щедровиц- кий показал или стремился продемонстрировать применимость этого метода и к естественнонаучному знанию. Он показывал, что естественнонаучное знание также является исторически развивающимся, и, чтобы понять его развитие, необходимо пользоваться методом восхождения от абстрактного к конкретному. Шел он вслед Зиновьеву и в том, что центральным моментом в развитии естественнонаучного знания является формирование сложных понятийных конструкций и что задача построения новых понятий возникает в связи с появлением парадоксов — свидетелей неадекватности старых средств новым деятельностным ситуациям.

Отличие Щедровицкого не только в том, что он обратился к новому эмпирическому материалу, айв том, что он начинает соотноситься с более широкими теоретико-историческими контекстами, начинает критически и конструктивно работать с другими философско-логическими, методологическими и даже предметными построениями, обращаясь в том числе к языкознанию, психологии и педагогике.

Развитие представлений Г. П. Щедровицкого и руководимого им Московского методологического кружка нельзя представить линейно: не было исходной идеи-клеточки, исходной метаметодологии, которая бы последовательно развертывалась в более сложную, «многоклеточную» теоретическую конструкцию. Имело место многовекторное движение, в котором конструкции, выстраиваемые Щедровицким и другими участникам Кружка, определялись разными источниками, причем каждый может рассматриваться достаточно автономно. А поскольку темп работы был велик и постоянно появлялись новые концептуальные точки, то конструкции, естественно, сильно изменялись в процессе жизни Кружка. Но крайне важно, что Г. П. настойчиво и постоянно осуществлял объединение разных представлений в некую единую конструкцию, синтезируя не только сиюминутные направления работы, а стремясь снять всю предшествующую историю Кружка, включая свои предыдущие представления об этой истории. Такое обращение к истории и снятие ее в каждой новой конструкции выстраивало определенную логику преемственности в движении Кружка, что позволяло говорить о развитии некой единой методологии[162].

В данной статье я не могу отследить историю и логику трансформаций взглядов Г. П. на собственную работу (работу Кружка) или хотя бы изложить одну из его последних версий на этот счет. Но я попытаюсь показать, что есть принципиальная линия в развитии представлений ММК, который начинал с построения теории — мышления, а затем и деятельности, а вышел на формирование сферы методологии с ее специфическим отношением с другими сферами и технологиями взаимодействия с ними.

Установка на синтез, насколько я понимаю, была присуща Щедровицкому уже на ранних этапах работы Кружка. (Далеко не все его участники были в курсе всех направлений его движения, а задачи оповещения он не ставил.) Так, когда он развивает метод Зиновьева на новом, естественнонаучном материале, то он привлекает (переосмысливает в свете новой методологии) работы, сделанные им еще в период студенчества на физфаке МГУ. В частности, работы, связанные с анализом истории физикохимических представлений.

Другим источником его ранних размышлений были философско-логические представления, которые в то время активно дискутировались на философском факультете. Щедровицкий вмешивается в дискуссию, пытаясь радикально изменить предмет самой логики и трактуя ее как науку о мышлении в свете методологических идей Зиновьева, но тем не менее не отбрасывает традицию целиком. И если Зиновьева совершенно не интересовали различения и связи между «ощущениями», «восприятиями», «чувственным мышлением» и «абстрактным мышлением», то Георгий Петрович был вынужден относиться к логико-философской традиции включения мышления в цепочку других «форм» познания с ее проблемами и решать их определенным образом.

Г. П. Щедровицкий практически без критики принимает состав этой классической парадигмы, но модернизирует многослойную понятийную конструкция а-ля Зиновьев, полагая, что в процессе движения по ней происходит или должна происходить мыслительная понятийная сборка или восхождение к некоторому понятию. Построение конструкции он начинает с абстракций — слов, имеющих под собой чувственное содержание. (Обращаю внимание на этот принципиальный момент: для Зиновьева, как и для Маркса, важной проблемой был поиск исходной клеточки восхождения, призванная обладать особыми свойствами, описанию которых Александр Александрович отдал много времени. Щедровицкий фактически в качестве клеточки принимает слово, следуя философской традиции без ее критического анализа и не оценивая слово с точки зрения предъявляемых к клеточке требований.) На следующие уровни он помещает уже не связанные с чувственным содержанием абстрактные понятия или абстрактно-логические представления, которые вслед за Зиновьевым разделяет на два типа: на собственно абстрактные как фиксирующие отдельные стороны предмета и на понятия как выражающие комплексные представления о том или ином объекте[163].

При этом он вносит существенную новацию в традицию. Если последняя выстаивает из совокупности познавательных форм линейную последовательность, которая начинается с ощущения и в которой «слово» следует за чувственным образом и связывается с ним (значением слова полагается данный чувственный образ), то Георгий Петрович выстраивает две параллельные иерархические конструкции: одну, относящуюся к области чувственного мышления, и вторую, в которой мышление строится на базе знаков-слов. Значением чувственного слова-понятия у него является не определенный чувственный образ, а некое «чувственное содержание», источником которого является не ощущение, а определенная познавательная деятельность. В теории мышления Г. П. Щедровицкого анализ строения этой деятельности занимает одно из центральных мест, составляя главу под названием «Строение атрибутивного знания».

Можно показать, что новая трактовка классической парадигмы познавательных форм объясняется не простым поиском новизны, а следует из признания парадокса важным элементом в развитии мышления. Действительно, парадокс в трактовке Щедровицкого возникает не в силу ошибочности наших чувственных представлений и понятий (которые тем самым могут быть либо истинными, либо ложными), а имеет историческую природу — движения мысли по содержанию (по «объекту»). Движения — закономерного, описанного в методе восхождения. А содержания — полученного за счет определенного типа познавательных операций, т. е. мыслительной деятельности. Мышление не ошибается каждый раз с тем, чтобы начать заново, но развивается на исторической базе, ассимилируя предшествующие содержания. (Такое обособление знака-слова от чувственного образа и выстраивание особой конструкции знака в виде структуры «знаковой формы», обладающей «связью- значением», будет в дальнейшем специфицировать все работы его семиотико-логического цикла.)

Стоит обратить внимание на то, что у Щедровицкого в этой модели уже прослеживается схема, правда, не представленная в виде графемы, «объекта и предмета», где частными предметными срезами являются абстрактные понятия, а объект как некоторое целое схватывается в комплексном представлении о нем или в собственно понятии.

Намеченное в ранней работе представление о процессе построения понятия как движения от абстрактного к конкретному, т. е. комплексному познанию объекта сохраняется и в дальнейшем. Так, в написанных в начале 1960-х гг. совместно с Садовским работах по семиотике фактически используется эта же модель[164]. Утверждается, что «семиотика» является той самой комплексной дисциплиной, которая выстраивает понятие «знака», тогда как другие дисциплины схватывают отдельные абстракции или отдельные функции «знака».

В своей ранней работе Щедровицкий не ограничивается декларацией новых логико-философских принципов. Обвинив логиков философского факультета в том, что они не способны приложить свои теоретические конструкции к решению проблем современной науки, в частности принять участие в деле развития науки, он демонстрирует новую методологию на материале химии, в частности на примере процесса формирования понятия о растворах на базе ранее полученных химических абстрактных представлений. Это жестко выстроенная схема движения от чувственных и абстрактных представлений к понятию.

Данная работа во многом еще идет вслед за Зиновьевым, правда, на другом материале. В ней еще отсутствует ряд принципиальных новых шагов, которые делает Щедровицкий в исследовании мышления исходя из других начальных точек зрения и которые потом становятся для него центральными в логико - методологической работе. Сегодня мы можем в той или иной мере критически относиться к методу работы, к тем понятиям, которые были введены, и к качеству эмпирического исследования. Но как бы то ни было, она остается классической для понимания не только исходных методологических установок ММК, но и дальнейших методологических построений.

Оставляя в стороне детальный анализ его классической, не потерявшей до сих пор значения работы по применению метода «восхождения от абстрактного к конкретному» на материале химического понятия «растворы», продолжим рассмотрение многовекторности его движения, стягивания многих линий исследования в единую методологию мышления.

Прежде чем перейти к другим направлениям работы Г. П. Щедровицкого (ММК под его руководством) по анализу и конструированию нового мышления, по построению новой методологии мышления, я зафиксирую важную особенность «парадоксоориентированной» методологии. И для Зиновьева, и для Щедровицкого в рассматриваемых работах мыслительный парадокс является ключевым в том смысле, что с него начинается новый шаг в развитии мышления. У Зиновьева — это парадоксы в классической политэкономии, которые разрешил Маркс в «Капитале», а для Георгия Петровича это ряд исторических парадоксов в области теории химического вещества, которые, в частности, были разрешены в созданном Курна- ковым понятии «раствора». Все описанные здесь процессы мышления в определенном смысле являются финалистскими: предшествующее «абстрактное», т. е. неполное мышление порождало парадоксы, а понятийное было призвано снимать их за счет полноценного описания объекта. Такой финалистский подход Щедровицкий демонстрирует не только на материале развития научного мышления. Та же самая модель фактически присутствует при оценке роли семиотики — она является завершающей, финальной «понятийной» дисциплиной, описывающей знаковую действительность комплексно, в противоположность предшествующим дисциплинам о знаке, схватывающих его «абстрактно» с какой-то одной стороны.

В принципе, такое финалистское мышление должно успокоиться после построения понятия, разрешающего парадокс. И возбудить его может лишь появление нового объекта или новой ситуации деятельности, которые потребуют новых мыслительных средств описания, поскольку ставшие недостаточными старые средства будут постоянно порождать парадоксы. Для Зиновьева это ситуация появления социалистического общества и требование построить для его анализа новое мышление, а Щедровицкий ставил задачу исследовать процессы формирования других понятий — не только в химии (в частности, понятия химической связи в контексте вызывающих все больший интерес системных исследований), айв других естественнонаучных дисциплинах. Зиновьев на этом фактически остановился, тогда как Щедровицкий, и это будет показано в дальнейшем, в последующих направлениях методологической работы перешел к нефиналистским представлениям о развитии мышления, уже не привязанным жестко к понятию парадокса.

Аристотелевские корни теории знака Г. П. Щедровицкого

В методе восхождения одно из важных мест занимает понятие «клеточки» — той мыслительной единицы, с которой восхождение начинается. Суть клеточки в том, что, будучи простейшим мыслительным образованием, исходной точкой в процессе восходящего мышления, она в зародыше несет на себе свойства финального целого. (Для Маркса отношение «товар—деньги—товар» было клеточкой всей системы капиталистических отношений.) Существенно, что в каждом исследовании по методу восхождения должна задаваться своя, конкретная предметная клеточка, релевантная финальному предметному целому-понятию. Щедровицкий, выстраивая общую теорию мышления и имея в виду восхождение в качестве центрального метода для построения понятий, должен был, по идее, найти некую универсальную клеточку — не ту или иную научно-предметную данность, в которой присутствует мышление, а его клеточку как такового. С этой целью он конструирует схему субстрат-атрибутивного знания, которая фактически берет начало в конструкциях аристотелевой логики и ее протянутых до современности традициях. Исследованию этой клеточки Г. П. посвящает теорию атрибутивного знания, отводя ей существенное место среди других своих работ.

В этом месте находится один из главных пунктов моих дискуссий с Георгием Петровичем относительно подходов к исследованию мышления. Мне представляется, что логико-философская линия, вытекающая из логических работ Аристотеля, в частности, противопоставление логики и грамматики («мышления» и «языка») является ошибкой, тиражируемой на протяжении тысячелетий. Мне также представляется, что тот гигантский объем работы, который был выполнен Георгием Петровичем в многочисленных рукописных текстах, докладах и статьях по поводу «знака», с одной стороны, следует той же традиции, а с другой — доводит до предела начатый Аристотелем подход, демонстрируя его тупики.

Что я имею в виду. Аристотель, решая «логическую» задачу на материале естественного языка (пытаясь найти законы движения, позволяющие отличить истинные высказывания от ложных) уходит от развитой к этому времени грамматической действительности и проделывает простую процедуру — обычное грамматическое предложение сводит к форме «субстрат- атрибутивного знания» — «А есть Б», где «Б» есть предикат или атрибут (свойство) по отношению к сущности (предмету) «А». Но одновременно Аристотель и «А» и «Б» рассмотрел в качестве принадлежащих одной и той же действительности «сущего» как рядоположенные сущности, между которыми может быть установлено отношение соприналежности («человек» есть «смертное», среди «смертных» находится «человек»; «роза» есть «белое» и т. д.). Традиционная, т. е. Аристотелева логика о них говорит как о классах (множествах), члены которого обладают определенным содержанием-свойствами, а совокупность членов характеризует объем класса. Благодаря принадлежности свойств членов одного класса членам другого, классы могут пересекаться, в том числе демонстрируя родовидовые отношения. Отношения между классами сущностей позволяют строить логические выводы, в частности силлогизмы. Принципиально важно, что единицами такого силлогистического мышления являются термины (слова, группы слов). «Понятие» в Аристотелевой логике привязано к такому термину (термин выступает знаковой формой понятия с его «содержанием» — свойствами членов класса). «Знак» из действительности «речи-языка» в качестве семиотической единицы также является генетическим продуктом такой логической трансформации грамматического предложения[165].

Важно также отметить, что такое движение по сущностям- предметам, в принципе, можно исследовать безотносительно к исходным грамматическим конструкциям, трансформируя их сообразно логическим формам (формулам). Логика в этом случае становится одним из разделов математики, а в качестве приложений может служить, скажем, решение задач по построению системы релейных связей.

Представление о силлогистике Аристотеля как о процессе мышления в понятиях-сущностях контрарно платоновскому или сократическому методу, в котором понятие появляется в результате длительного рассуждения, построенного на конструировании и снятии парадоксов. Заметим, что платоновский метод близок методу восхождения от абстрактного к конкретному (понятию). Тогда как иерархическая конструкция мышления раннего Щедровицкого совмещает платоновско-зиновьевское мыслительное движение («восхождение» по Зиновьеву) от чувственных абстракций к конкретному понятию с Аристотелевым сущностным словом-понятием, которое он кладет в основание мыслительной конструкции. Когда же он рассуждает о строении атрибутивного знания, то платонизм уходит в сторону, а остаются одни Аристотелевы сущности.

Данный тезис, конечно, может вызвать резкое несогласие как сторонников классических логик, так и последователей Георгия Петровича, канонизирующих его слова больше, нежели он сам. (Хотя известно, что на протяжении жизни ММК его руководитель неоднократно выступал с радикальной критикой собственных предшествующих представлений, в том числе теоретикомыслительных. Практика ОДИ, с моей точки зрения, давала основания для дальнейшего радикального пересмотра теории мышления. Однако эта возможность не была в достаточной мере использована Щедровицким — появились новые представления о мышлении как о коллективной мыследеятельно- сти, но не были сделаны соответствующие критические выводы по отношению к предшествующим моделям мыслительной деятельности.) Поэтому сформулирую его в несколько ином виде, пытаясь снять возможные возражения.

Аристотель превратил грамматическое предложение с подлежащим и сказуемым в логическую структуру типа «А есть Б» с субстрат-атрибутивным и одновременно родовидовым отношением двух терминов-сущностей. Единицей рассуждения (вывода, мышления) стал термин-понятие. Процесс вывода- мышления, свелся к движению по этим терминам-понятиям. Это другой шаг в построении понятийного мышления, нежели тот, что до того был сделан Платоном (и, добавим, Зиновьевым, а за ним самим Щедровицким). Прежде всего Платон исходил из этических задач: определение того, что есть «нравственный поступок», что есть «знающий человек», и так далее, и так далее. Его рассуждение в поисках соответствующего понятия очень напоминало то, что в дальнейшем было воплощено в процессах мышления Методологического кружка, и в частности в оргдеятельностных играх. Платон каждый раз выстраивал те или иные ситуации деятельности, конструкция которых одновременно претендовала на то, чтобы быть и конструкцией искомого понятия. И далее осуществлял скрупулезную процедуру критического анализа — в какой мере эта конструкция деятельности-понятия удовлетворяет первоначальной этической задаче. Выстраиваемая в процессе рассуждения- мышления «модель» ситуации служит моделью понятия.

Аристотель задал принципиально другую линию в трактовке рассуждения-мышления. Он свел отношение разнородных элементов в предложении к отношению между терминами как сущностями одного порядка. Начатая Аристотелем «логическая» традиция закрепила за термином статус понятия, причем содержание понятия определяется через родовидовые отношения, в которые вступает данный термин. Последующая логикофилософская традиция воспринимает подобное представление о единице мышления (рассуждения, вывода) вне зависимости от того, понимается ли она как «слово», «термин» или «знак» — все зависит от того, в каком предмете вы ее рассматриваете. Процесе трансформации «грамматического» в «логическое» приобрел онтологический, натуральный характер, в силу чего говорят о связи «языка» и «мышления», слова и понятия (будучи неразрывной, эта связь у Г. П. Щедровицкого существует в виде действительности «языкового мышления»).

Эта Аристотелева линия воспринята Щедровицким в анализируемой нами работе — тогда, когда сложную конструкцию мыслительной деятельности он начинает со «слова», хотя в дальнейшем обращается к «знаку» как более общему «обозначающему»[166]. Причем одновременно он пытается удержать совокупность методологических представлений, связанных с методом восхождения от абстрактного к конкретному, лежащему в русле платоновского подхода и трактующему понятие в качестве результата движения по многим слоям «абстракций» (у Платона это отвергнутые в результате критического анализа гипотетические конструкции ситуаций- понятий).

При всем том, конечно, Щедровицкий не остается целиком на традиционной логической платформе и трансформирует ее, как ему представляется, в свете новых методологических постулатов. Постулатов, которые в основание кладут историчность мышления и рассматривают его прежде всего как процесс (отождествляя поначалу мыслительные процессы с мыслительной деятельностью). С деятельностных позиций он пытается трансформировать ядро Аристотелевой логики — субстрат-атрибутивные представления. В цикле работ по строению атрибутивного знания он уходит от натуралистической (в том числе теоретико-множественной) трактовки этого отношения и дает операциональную картину получения и развития атрибутивного знания о некотором вновь исследуемом объекте X. Прежде всего он вводит представление об объектах индикаторе I и эталоне А с обозначающим его словом-знаком (А) и рассматривает процедуры сопоставления исследуемого объекта с индикатором и эталоном и отнесения знака последнего к исследуемому объекту Х-(А) (в том случае, если в этом сопоставлении исследуемый объект и объект-эталон ведут себя одинаково)[167]. Соответственно, знаки или знаковые формы несут в себе функции метки, абстракции и обобщения. Операции же сопоставления и отнесения, в которых эти функции проявляются и появляются, служат содержанием знаковой формы[168]. (Вспомним, что Георгий Петрович связывал чувственное слово не с чувственным образом какого-либо объекта, а с «чувственным содержанием», за которым стоят процедуры деятельности с объектами.) Этой схеме Щедровицкий отводит особое место, придавая ей статус клеточки и утверждая, что она описывает «знание, обладающее простейшей категориальной характеристикой, на основе которого строятся все другие мысленные знания, так называемые атрибутивные, а среди атрибутивных — простейшее по форме, однознаковое, называемое номинативным», (там же, с. 592.) Повторение процедур сопоставления и отнесения с тем же самым исследуемым предметом, но другими индикатором и эталоном позволяет получить уже синтагму двух знаков — фактически, Аристотелеву субъект-предикативную форму Х-(А)-(В), где «первый элемент — знак (А) — будет играть роль самого познаваемого предмета, а второй элемент — знак (В) — роль формы знания о нем[169]. Синтагма приобретает особые значение и содержание, которых нет у номинативного знания вида Х-(В): она выступает как утверждение связи сосуществования двух свойств предмета» (там же, с. 602).

Скорее всего установка на операционалистический подход появилась у Г. П. еще в период его студенчества на физическом факультет МГУ. Свое отражение она нашла уже в упомянутой работе 1954 г. — в лежащей в русле традиционного опе- рационализма трактовке фундаментальных понятий физики и химии, а далее получила развитие в теории атрибутивного знания. (Продолжая тезис о множественности источников логикомыслительной истории Г. П. Щедровицкого, можно сказать, что в их числе находится и операционализм.)

Модель атрибутивно-номинативного знания, включая ее усложнение до синтагм и «синтагматических комплексов», описывает фактически тиражирование имеющегося знания — объекты-эталоны с их знаковыми обозначениями, а также индикаторы с их функциями предзаданы в описываемых автором процессах мыслительной деятельности. Познавательномыслительная деятельность по их конструированию выпадает из теории атрибутивного знания. Познавательное движение помимо подведения все новых объектов под существующие знаки ограничивается комбинаторикой этих знаков и перераспределением функций между ними. Здесь отсутствует пространство для развертывания центральных для ММК того периода представлений — представлений о развитии мышления в контексте процессов обнаружения в наличном знании проблем и их снятия в новых знаковых формах. Здесь уместны идущие от Аристотеля гносеологические вопросы об истинности отражения в знаковой форме процессов сопоставления и отнесения (пример Г. П.: нагретая кузнецом до белого каления подкова все-таки не загорелась, а мы приписали ей знаковую форму (А), отданную

соломе как эталону горючести), а также логические вопросы о правильности оперирования со знаковой формой.

Концепция атрибутивного знания, я полагаю, не оказала большого влияния на формирование других направлений исследования в истории Кружка, на работы других его членов. Она послужила скорее инструментом критики традиционной логики и противопоставления ей (сравните статьи с критикой принципа параллелизма, на котором, как утверждал Щедро- вицкий, построена формальная логика и откуда проистекают ее ошибки и слабости). Но, занимая существенное место в размышлениях самого Г. П., она постоянно удерживалась им, будучи, в частности, включена в более сложную иерархическую многоплоскостную модель строения знания, в которой построение (переход к) более высокой знаковой плоскости позволяет снять те или иные (не только теоретико-мыслительные, а и мыследеятельностные) проблемы в нижележащей плоскости. Такая многоплоскостная модель была получена прежде всего в связи с исследованием процессов знакового замещения как способа решения определенных проблем в деятельности и мышлении.

Знаковое замещение в ситуации «разрыва в деятельности» как механизм развития мышления

Можно найти определенную связь атрибутивных конструкций содержательно-генетической логики с представлениями еще об одном механизме осуществления и одновременно развития мышления — о преодолении «разрывов в деятельности» посредством замещающих знаков. И там, и там речь идет о процедурах замещения объектов знаками, однако все же это разные процедуры. Представление о разрывах в деятельности лежит в том же ряду, ч.то и представление о мыслительных парадоксах, и сыграло не меньшую роль в становлении новых направлений движения ММК в области теории мышления и не только мышления.

Представление о разрывах в деятельности не столь проработано в какой-либо интеллектуальной традиции, нежели понятие мыслительного парадокса. Задается оно как образная картинка, модельная ситуация в деятельности. Классический для ММК пример — требование определить количество баранов в стаде, не видя перед собой этих пасущихся в горах баранов и не имея еще арифметической системы счета (ситуация разрыва в деятельности). Трудность преодолевается, если пастух «замещает» каждого барана камешком и приносит их владельцу. Каждый камешек трактуется в качестве знака — знаковой формы, имеющей под собой операцию замещения барана камешком (содержание знаковой формы)[170]. Далее камешки в ситуации нового разрыва в деятельности могут быть замещены другой, более приемлемой в каких-то отношениях знаковой формой. И так до тех пор, пока не появляется арифметический ряд чисел, наиболее адекватный задачам счета. В результате повторения таких процедур возникает иерархическая слоистая система замещаю- щихдругдруга знаковых форм с их операциональными содержаниями. Наращивание подобных систем объявляется фактом и механизмом развития мышления, а единицами развивающегося мышления (базовой категорией описания мышления) являются «знаки» или «знаковые формы» с их операциональным содержанием. Мы видим, что здесь нет тождества с процессами знакового замещения, описанными в теории атрибутивного знания. В случае с камешками нет предметов-индикаторов и предметов- эталонов с их знаковым обозначением и, соответственно, нет тех процессов сопоставления и отнесения. Фактически речь идет о замещении одного «естественного» материала другим, более адекватным для решения определенной задачи (в ситуации с баранами — переноса «количества» баранов в кармане пастуха для отчета хозяину).

Важной особенностью анализа таких систем является то, что в качестве знаковой формы выступают не слова естественного языка, как это было в теории атрибутивного знания, а первоначально материальные, природные вещи, которые в процессе замещения становятся элементами искусственных языков — начиная от камешков и заканчивая математическими знаками. (В ММК выдающаяся роль в аналитике данного типа знакового замещения принадлежит В. М. Розину и А. С. Москаевой. Становление начальных этапов восточной и греческой математики было «логически» реконструировано ими именно в технике знакового замещения.) На анализе процессов мышления на базе искусственных языков науки Г. П. Щедровицкий делает особый акцент, подчеркивая, что традиционная логика к этому не способна. Так, в обсуждаемой работе 1954 г. основным эмпирическим материалом служит язык химических формул, и с математическими выражениями он имеет дело, анализируя физические понятия. В таких искусственных языках, как кажется, оперируют с отдельными значками в знаковой форме, или иначе, совокупное знаковое выражение состоит из множества более или менее сложных, в предельном случае атомарных знаковых форм или знаков. (Вопрос, в какой мере эти знаки выражают полноценные понятия или частичные абстракции, насколько Я знаю, не ставился.)

Реконструкция формирования таких искусственных знаковых систем в последовательных процедурах знакового замещения, приводящих к иерархическому надстраиванию одних слоев знаков (и соответствующих деятельностей) над другими, была положена в основание методологии псевдогенетического анализа. Причем идея послойного развития знания (и возможности применить к нему методологию псевдогенеза) распространяется в дальнейшем на любые другие, исторически развивающиеся системы знания, в том числе и на те, которые не базируются на искусственных языках с их специфической знаковой формой’. В дальнейшем псевдогенетический анализ получил значительное усиление за счет представлений о искусственно- естественных механизмах общественного развития: искусственные слои в деятельности оестествяются, а появляющиеся в них разрывы, вызванные новыми задачами, восполняются новыми слоями замещающих знаков-знаний. Стоит отметить, что ^[171]

эти концептуальные картины носят скорее метафорический, нежели понятийный характер, хотя процедуры псевдогенеза все же были доведены до определенной технологии (сегодня во многом утерянной). '

Иерархическая система слоев знакового замещения напоминает систему восхождения от абстрактного к конкретному. Тем не менее между ними существуют принципиальные отличия. Если система восхождения финальна и завершается разрешающим все парадоксы понятием, то иерархия слоев знакового замещения открыта для процессов дальнейшего развития- надстраивания, ее верхний слой в каждый данный момент не является суверенным и всеобъемлющим понятием по отношению к относительно ущербным нижележащим частичным абстракциям.

Итак, содержательно-генетическая логика выделяла два важнейших, если не центральных механизма развития мышления — разрешение мыслительных парадоксов за счет построения новой системы понятий, а также преодоление разрывов в деятельности посредством послойного знакового замещения. Отметим одно очень важное отличие этих механизмов, сказавшееся на дальнейших путях развития ММК: если действительность мыслительных парадоксов четко укладывалась в пространство мышления, то разрывы в деятельности описывали, по идее, деятельность и инструментальную роль знаковых (мыслительных?) форм. Или иначе, работа с «разрывами в деятельности» выводила нас за рамки мышления в действительность мышления и деятельности, даже, скорее, деятельности и мышления как ее элемента.

Процессы решения задач как мышление и деятельность

Особая роль в исследованиях ММК принадлежит утверждению, что мышление и деятельность побуждаются теми или иными задачами и осуществляются в виде процессов решения задач.

Заметим, что мной постоянно в связке употребляются термины «мышление» и «деятельность», хотя их отношение менялось в истории ММК, оставаясь каждый раз проблемой. На первом, логическом этапе шла речь, естественно, о мышлении и мыслительной деятельности как эквивалентной ему. На втором этапе на первый план выходит деятельность, и особой темой становится место мышления или мыслительной деятельности в универсуме деятельности. В частности, то, что ранее трактовалось как чистое мышление, может теперь пониматься в качестве предметно-практической деятельности, дорастающей до мышления (скажем, многие процессы знакового замещения). Наконец, на этапе ОДИ появляется понятие мыследеятельности как единой действительности, притом что сохраняется и представление о чистом мышлении. Не имея возможности вникать в эти тонкости, я вынужден ставить эти понятия рядом.

Но именно «процессы решения задач» уникальны тем, что в равной мере могут относиться как к мышлению, так и к деятельности. Если исследование и конструирование методов снятия мыслительных парадоксов или анализ процессов знакового замещения выступили в качестве сосуществующих частных видов мышления, то «процессы решения задач» оказались универсальной категориальной рамкой в работе методолога, правда, радикально меняющей содержание в зависимости от предмета деятельности. На этапе содержательно-генетической логики эти процессы, естественно, связывались с мышлением. В опубликованной в 1960 г. работе Г. П. пишет: «Решение всякой познавательной задачи является определенным мыслительным процессом. Поэтому исследование процессов решения задач во многих отношениях фактически совпадает с исследованием мыслительных процессов»[172]. На деятельностном этапе всякая деятельность анализируется, в том числе, в виде процесса решения какой-либо задачи. Скажем, анализ проектной деятельности предполагал вычленение специфических проектных задач и способов их решения, отличных от способов (научного) исследования. При этом отдельно могла ставиться задача (опять-таки Задача!) исследования проектного мышления с точки зрения специфики методов решения специфических проектных задач. Наконец, и это очень важно, собственная методологическая деятельность могла рефлектироваться, исследоваться и развиваться в качестве процессов решения задач, в которых слиты деятельностная и мыслительная составляющие. В работе 1977 г. Г. П. фиксирует это следующим образом: «...Для задания проблемной ситуации и формулирования проблем решатель задач должен выходить в рефлексивную позицию и в своем мышлении обратиться к структурно-функциональным представлениям деятельности и мышления и ответить на вопрос, какие элементы из этих структур он имеет и знает, а каких не знает и не имеет. Если мы рассматриваем процессы решения задач, то в роли такой функциональной структуры выступают представления о способе решения задач, которые включают четыре блока: 1) представление о продукте процесса решения, 2) представление об исходном материале, 3) представление о средствах мышления и деятельности, 4) представление о методе решения»[173].

Термин «процессы решения задач» крайне неопределенен в том смысле, что любые проявления человеческой активности любого масштаба могут быть поименованы с его помощью по мере обнаружения или приписывания им целенаправленности. Для ММК с его установкой на развитие мышления и деятельности определенность создается за счет нахождения в начальной точке процесса проблемы — требования разрешить ту или иную мыслительную или деятельностную ситуацию при отсутствии адекватных средств. Но такой подход радикально влияет на понятие задачи. Она оказывается функциональным элементом в процессе движения по проблемам, и возникает вопрос о структуре в целом и обусловленных ею мыслительных или деятельностных движениях. К этому приходит Г. П., анализируя решение Аристархом Самосским задачи по определению отношений «Солнце—Земля» и «Луна—Земля» (о чем ниже). Приступая к анализу мыслительной деятельности Аристарха, Г. П. исходит, казалось бы, из общепринятого и очевидного тезиса: «Каждый мыслительный процесс возникает в связи с определенной задачей, и его конечный продукт — определенное мыслительное знание — выступает как решение этой задачи»[174]. Однако по ходу анализа он пересматривает данный тезис: «Этот факт (речь идет об обнаружении чисто формальных, немыслительных процессов в ходе решения исходной рамочной задачи БС) имеет первостепенное теоретическое значение. Прежде всего потому, что он совершенно по-новому ставит вопрос о природе задачи, а вместе с тем вопрос о структуре некоторых возможных процессов мышления. Если раньше, в исходном пункте нашего исследования, мы отождествляли задачу с некоторым конечным знанием и наоборот, то здесь, в свете только что описанных фактов, мы должны выделить задачу в качестве особого функционального элемента процесса мышления и признать возможность особых мыслительных “движений” (может быть, “процессов мышления”), заключающихся в смене задач, в переходе от одних задач к другим безотносительно к осуществлению процессов мышления, обычно связанных с решением каждой из этих задач. В связи с этим возникает целый ряд вопросов. Каковы средства выражения и фиксации задачи? Другими словами, в чем она осуществляется, что является ее материальным носителем? Существует ли задача независимо от знания о задаче? Что представляет собой последнее, и как оно вырабатывается? Каковы необходимые условия и предпосылки “движения” в задачах? Когда появляется необходимость в таком движении? Возможно ли это движение независимо от знаний о задачах и знания о закономерной смене задач?»[175].

Таким образом, если быть точным, анализируя мышление и деятельность надо говорить не о процессах решения задач, а о процессах постановки проблем, перевода их в задачи и лишь после этого о процессах решения задач, организуемых в некие сложные структуры. В методологическом просторечье все же сохраняется расхожее выражение, что «мышление (деятельность) есть процесс решения задачи».

Одним из первых направлений работы ММК в этой области стало исследование процессов решения учебных задач. «Учебная задача» имеет неоднородную мыслительно-деятельностную структуру — что еще раз подтверждает тезис Г. П. о задаче как функциональном элементе в структурах мышления и деятельности (конструкции с определенными функциями). Ее решение известно педагогу, и с этой точки зрения она не является проблемой. Но она выступает в качестве проблемы для ученика, который не имеет ее решения. При всем том целью процесса обучения является не столько нахождение правильного ответа (как это было бы на экзамене), а умение ученика решать все задачи подобного типа. Вопросы о типах задач и о том, что служит для них общим инструментом, а также то, каким образом все это влияет на организацию процесса обучения, являются одними из центральных в обучении*. Интерес же к этому исследованию обусловлен предположением, что если мы поймем механизмы организации мыслительной работы в этом сложном, но относительно частном случае, то продвинемся в анализе и понимании развития мышления в целом.

Такой заход на анализ мышления, как мне кажется, обусловлен в том числе присутствием в окружении Георгия Петровича психологов, работающих на ниве педагогики. Именно психологи, начиная с Вюрцбургской школы, традиционно рассматривали мышление на материале способов решения тех или иных задач — учебных арифметических у детей или добывания банана с помощью палки у обезьяны. Эмпиричность и экспе- риментальность, прикладная значимость создавали дополнительную привлекательность этих исследований для социально ориентированных приверженцев содержательно-генетической логики, трактуемой как эмпирическая наука о мышлении. При этом Г. П., также следуя определенной традиции, уже на первых шагах содержательно-генетической логики различает психологические подходы к анализу процессов решения задач, апеллирующие к механизмам индивидуального сознания, и собственно логический. Обсуждая проблематику воспитания мыслительных способностей учащихся за счет обучения решению учебных задач, Г. П. разделяет два тесно связанных, но тем не менее существенно различных плана, в каких могут быть рассмотрены процессы решения задач. Во-первых, они могут рассматриваться «по своему объективному составу и структуре, которые только и могут обеспечить решение данной задачи и в этом отношении не зависят от субъективных средств отдельных индивидов; в этом плане мыслительный процесс решения задачи рассматривается как “трудовая норма”. Во- вторых, с точки зрения тех действий, которые могут и должны осуществить индивиды, чтобы исходя из определенных знаний и навыков деятельности, в той или иной форме овладеть новым составом деятельности, новой “нормой”; действия второго плана определяют тот субъективный способ, каким отдельные индивиды в дальнейшем будут осуществлять трудовую мыслительную деятельность»[176]. Г. П. поясняет, в чем же заключается нормативная мыслительная деятельность: «Суть мыслительной деятельности, с нашей (логической БС) точки зрения заключается в замещении исследуемых объектов другими объектами (эталонами и “посредниками”) или знаками. Поэтому процессы решения задач правильнее всего классифицировать в соответствии с тем, чем в ходе решения замещается исследуемый объект и как он замещается»[177] ^[178]. Далее Г. П. выделяет четыре описанные нами выше группы операций замещения. (Заметим, что привлечь схемы знакового замещения как выражающие суть мыслительной деятельности просто, поскольку речь идет о математических — арифметических, алгебраических, геометрических задачах, использующих искусственные языки.)

Данная цитата относится к работе, опубликованной в 1960 г., и в последующем взгляды на процессы мышления существенно меняются. Но в любом случае сохраняется принципиальное различение психологического и логического подходов к их анализу.

Но, как ни странно, это не исключило полемики с психологами, которую в резкой форме продемонстрировал Владимир Петрович Зинченко**’. Зинченко обвиняет ІДедровицкого в том, что он заимствовал у психологов многие представления, прежде всего теоретико-деятельностные, а также и мыслительные. Думаю, что за этим стоит прежде всего непонимание ММК-методологии — деятельностная концепция ММК, построенная на понятиях об Искусственном-Естественном воспроизводстве и типах деятельности, КМД (может читаться и как «коллективная мыследеятельность» и как « коммуникация - мышление-деятельность») и т. д. не совпадает с теми или иными психологическими, акторными по сути дела представлениями о деятельности (индивидуальных действиях), и это можно показать отдельно. Внешне сходная акторная схема присутствует и в работах Г. П., однако она, в принципе, может читаться бессубъектно и, главное, рассматривается все в том же нормативном ключе (что и отмечает Г. П. в приведенной выше цитате).

Такое бессубъектное (но иное, нежели в случае решения учебных задач) логическое прочтение процесса решения задач Г. П. пытается развернуть в другой капитальной работе, посвященной определению Аристархом Самосским относительного расстояния между Землей, Солнцем и Луной[179]. (Задаче, которая, по сути, являлась проблемой, поскольку до Аристарха не имела решения.) В отличие от психологов, которые в этом случае обращаются к индивидуальной деятельности с ее целепола- ганием, условиями деятельности и так далее, и так далее, Г. П. рассматривает процесс решения задач с точки зрения перехода от исходного знания к знанию-ответу на поставленную задачу. Предполагается, что этот рамочный процесс может быть разбит на частные подзадачи и доведен до атомарных задач, которые дальше уже не могут члениться подобным образом. Соответственно, каждая атомарная подзадача решается в собственном «атомарном» процессе. Результатом решения таких задач должны выступить «знание-1», «знание-2», «знание-3», «знание-4» и так далее, вплоть до искомого знания, и мышление как решение рамочной задачи по поиску определенного знания явится, тем самым, последовательностью атомарных процессов по получению одних «знаний» из других предшествующих «знаний», выступающих в роли исходного материала. Было принято, что атомарные процессы по решению атомарных задач есть не что иное, как простейшие операции мышления (кирпичики, из которых можно складывать различные процессы мышления по решению тех или иных задач) и что каждая операция может быть обозначена определенным «знаком». В результате процесс мышления выглядел бы как последовательность абстрактных знаков, изображающих операции мышления[180].

Предполагалось, что в дальнейшем работу мышления можно строить на основании оперирования с этими «знаками», фиксирующими операции мышления. Однако, как показал проведенный Г. П. эмпирический анализ и последующие многолетние и многодневные обсуждения его работы, трудности возникали не только с выявлением внутреннего строения операций, а и с пониманием того, каким образом они выстраиваются в единую структуру решения исходной задачи, которая оказывалась многомерной, но никак не линейной[181]. В результате чего последовали инициированные Георгием Петровичем длинные этапы обсуждений данного подхода — в частности, обсуждения 60 и 62 годов, где эти представления о процессе решения мыслительных задач пытались соединить с другими, в том числе с представлениями о субстрат-атрибутивном знании, связать со схемами замещения и многоплоскостного знания.

Среди позитивных результатов, выполненных в идеологии анализа мыслительных операций можно назвать исследования, проделанные Иосафом Ладенко совместно с Г. П.[182] Им, в частности, были различены два типа операций: с одной стороны, это операции познания, операции познающего мышления, и с другой операции, которые можно назвать «вспомогательными». Ладенко показал, что для того, чтобы решить такую инновационную для своего времени задачу, как измерить длину окружности, данную в виде кривой линии, греческие математики ввели особую операцию замещения кривой — прямой. И эта операция «замещения» (опять же имеющая мало общего с операцией под тем же названием, но выполняемой в структуре атрибутивного знания) понимается не как познавательная, а как вспомогательная при осуществлении познавательных операций. Различение этих двух типов операций в процессах решения задач оценивалось в свое время очень высоко, и большое количество усилий и времени было посвящено анализу подобного типа, поскольку он лежал в русле главной задачи содержательно-генетической логики — представление процесса мышления как последовательности операций многих типов.

Типологизация операций вообще осознавалась как важное требование, поскольку было понятно, что грядущая в перспективе значительная, по всей вероятности, и неупорядоченная сумма означкованных операций мышления вряд ли способна служить логическим инструментом для ученого. Замысел Г. П. — построить типологию операций в соответствии с типами решаемых задач, получить которые он рассчитывает как в результате соответствующего эмпирического исследования, так и обращаясь к категориально-онтологической картине «системы». В основание типологии он предлагает положить оппозицию исследования чувственно многого и чувственно единого (классическим примером последнего служит все тот же «Капитал» Маркса, посвященный анализу такого уникального объекта, как капиталистическое общество). Исследуется же чувственно единое в качестве системы, что предполагает: анализ внешних атрибутов целого, его элементного состава и внутренних связей между элементами, отношения между связями, целого как элемента более широкого целого и так далее. В дальнейшем первоначальная идея создания алфавита операций как инструментария для решения мыслительных задач была отставлена, но остается фундаментальное различение исследования чувственно единого и чувственно много, а также признание роли системных категорий для организации мышления.

Но, главное, сохраняется связь анализа и развития мышления и деятельности с «процессами решения задач», притом, что содержание каждого из них может существенно меняться.

«Проблема» и «проблематизация» на связке мышления и деятельности

Период построения содержательно-генетической логики как эмпирической науки о мышлении (мыслительной деятельности) закончился достаточно рано — уже в 1962 г. Кружок определил областью своих занятий весь универсум социальной деятельности как искусственно-естественную систему со специфическими механизмами воспроизводства и управления. Было принято, что познавательная (научно-познавательная) деятельность является лишь одним из типов деятельности наряду со многими другими, имеющими практико-конструктивную направленность. (Первым таким типом деятельности, ставшим на долгие годы главным предметом методологической работы, было проектирование, проектный тип деятельности.) Мышление оказалась при этом неким, причем не очень понятно, каким элементом универсума деятельности. В частности, возник вопрос, правомерно ли говорить о мышлении (мыслительной деятельности) и деятельности как рядоположенных «сущностях», либо же первое принадлежит второму. Формальное снятие подобных затруднений произошло в конечном счете за счет введения понятия «мыследеятельности», содержание которого менялось в зависимости от динамики других методологических понятий и методов работы[183]. Что же касается намеченных в содержательно-генетической логике тематических направлений и понятий, то они отошли в коллективной работе Кружка на вторые планы в том смысле, что перестали быть предметом самостоятельного исследования, возникая в качестве инструментария и вторичной проблематики в исследовании и конструктивном преобразовании деятельности. (Пожалуй, лишь Г. П. Щедровицкий в индивидуальной работе сохранял верность «логической» тематике и начальным представлениям, обновляя их интерпретацию в свете последних методологических разработок Кружка и время от времени публично донося это до различной аудитории в лекциях по истории ММК-методологии.)

Но это вовсе не означает, что при переходе к деятельности методологи перестали интересоваться мышлением. Принципиально новые возможности открылись по мере понимания, что развитие деятельности и мышления происходит не только и не столько посредством их логико-теоретического анализа на материале чужых передовых, прежде всего научных образцов, сколько в процессах и благодаря самой методологической работы. Центральное место в этих процессах заняли процедуры взаимной критики и проблематизации работы участников Кружка, взаимной критической рефлексии взаимной работы, имеющей многоаспектный, многоцелевой, многослойный характер. (Следует подчеркнуть, что этот стиль коммуникации

инициировал и жестко поддерживал Г. П., и утеря его, как выяснилось, означает отказ от методологии.)

Но прежде чем конкретизировать этот тезис, необходимо внимательно рассмотреть вопрос о функциональном самоопределении Кружка (каким он видел свое место среди других) и понять, во-первых, почему он оставался методологическим даже тогда, когда главной целью провозглашалось построение новой логики как теории мышления и, во-вторых, почему деятельность, а не только мышление, была постоянным предметом исследования на всех этапах ММК.

Работа родоначальника Кружка с очевидностью носила методологический характер: А. А. Зиновьев исследовал и реконструировал метод Маркса, позволивший в свое время описать капиталистическое общество, и развивал его дальше для того, чтобы адекватно проанализировать общество социалистическое. Г. П. осуществил радикальный поворот, поставив целью создание (всеобщей) теории мышления, которая бы позволила решить не только уникальную задачу Зиновьева, а служить инструментом любого и всякого мышления. Однако это была специфическая теория: основываясь на анализе, она должна была быть не просто «прикладной», а нормативной, способной методически (методологически) обеспечивать процессы мышления или мыслительную деятельность ученого, педагога и т. п.

Установка на построение принципиально новой логики как теории мышления сопровождалась резкой критикой существующих теорий мышления, к которым отнесли не только те или иные традиционные логики (классическую, математическую, диалектическую), а и соседствующие дисциплины, претендующие на исследование мышления — прежде всего педагогику и психологию мышления. Конструктивным выходом из этой критики послужило формирование особого направления методологической работы — разработка специфической методологической теории науки и научных иследований, которая бы служила основанием как для собственных нужд (создания новой логической теории мышления), так и для программирования развития «в правильном направлении» смежных теорий мышления. Предметами критического исследования и программирования были прежде всего строение научной теории и организация научных исследований[184].

ММК-методология, таким образом, не только создавала теорию мышления в качестве потенциального (нормативно - методического) инструмента организации процессов мышления, а и напрямую вступала во взаимодействие с какими-то другими научными дисциплинами и теоретически оспособлен- ными областями деятельности.

Тезис начала 1960-х гг. продолжил изначальную ориентацию ММК на развитие как мышления, так и деятельности, а его новизна заключалась в том, что помимо мыслительной любая деятельность становилась объектом методологического переустройства и развития.

Но важным вопросом оставалось то, каким образом происходит это взаимодействие методологии и другой деятельности. Было понятно, что это своего рода управление, соединенное с сервисом, поскольку методология понуждает ее к развитию, но при этом обеспечивает соответствующими средствами. На этапе содержательно-генетической логики методологическое управление развитием определенной деятельности (речь прежде всего шла о педагогике) предполагалось с помощью программирования ее теоретической части как наиболее мыслительно оснащенной. (Здесь очевидна роль содержательногенетической логики как теории мышления.) Данный подход какое-то время сохранялся Г. П. и при разработке деятельностной концепции. Историческим фактом является то, что первой областью деятельности, с которой на долгие годы связались методологи на новом этапе, стало проектирование (проектная деятельность в ее разных видах)[185]. В 1965 г. Г. П. с большой командой методологов приходит во ВНИИ технической эстетики, созданный Правительством Советского Союза для разработки отечественной версии дизайна. Методологическая установка на развитие выразилась в данном случае в том, что зарождавшийся дизайн был переосмыслен как тотальное проектирование всей предметной среды, а среда в свою очередь как детерминанта широкого спектра человеческой деятельности. Роль дизайна приобретала грандиозную социальную значимость. Однако при этом область методологического воздействия предполагалось ограничить программированием все той же теории — в этом варианте теории дизайна[186].

Работая параллельно в области градостроительного проектирования, я занял другую позицию. Вопрос о том, в какой мере методолог должен погружаться в различные областей и сферы деятельности — сохранять внешнюю позицию аналитика, критика и программиста теоретической части этих областей деятельности или же становиться в том числе методологически оспособленным профессионалом, который с помощью своих средств и изнутри участвует в развитии той или иной деятельности — решался мной в пользу последнего варианта. Такой подход, в частности, позволял не только конструктивно участвовать в развитии той или иной области деятельности, а и осваивать ее методологически проработанный вариант в качестве средства самой методологии. Так, работа в области градостроительного проектирования позволила развить новые системные представления, построенные на понятии «организованность деятельности»[187]. А саму методологическую работу представить и практически организовать в том числе как проектную деятельность.

Я не буду обсуждать всех преимуществ и одновременно тягот занятой мной позиции. Остановлюсь, с моей точки зрения, на главном.

Выше я уже отметил, что наряду с анализом мышления и деятельности, данных в виде внешних, независимых от исследователя объектов, существенное место занял рефлексивный анализ наших собственных мышления и деятельности. Их про- блематизация и через нее развитие составляли часто основное содержание коллективной семинарской работы и захватывали индивидуальную работу каждого. (Умение это делать по отношению к самому себе служило фактически критерием освоенности методологии.) Важно, что методологическая проблема- тизация никак не сводилась к задаванию вопросов из некоего джентльменского набора: «А какую задачу вы решаете?», «Каковы ваши средства», «Какой смысл вы вкладываете в это понятие?) (что прежде всего усваивали и воспроизводили неофиты публичных методологических семинаров). Вопрос методолога к методологу предполагал, что задающий его имеет собственную точку зрения на этот счет, и дискуссия переходила в содержательную коммуникацию по поднятой теме.

Продвинутость и социальная значимость методологии в этом случае определяется характером наполнения методологической деятельности — содержательность рефлексии при всей ее свободе распредмечивания и выхода к различным дискуссионным темам, все же существенно зависит и от «исходного» материала обсуждения и от понятийных и иных оснований проблематизации. И с этой точки зрения освоение человеческой деятельности в ее различных проявлениях (типах или других единиц, которые могут быть выделены) служит предпосылкой содержательности методологии, условием ее претензий на социальную значимость. Освоение, которое никак не является паразитированием, поскольку оно включает проблематизацию и развитие другой деятельности — по модели проблематизации и развития самой методологии в процессах коллективной мыследеятельности.

Новым вопросом в этом подходе является то, что же именно заимствует методология из «партнерской» деятельности. Наука, формируя совокупность теорий о естественной и социальной природе, исходит из предметно-онтологических оснований, выделяя физические, химические, биологические и иные формы движения материи, создает теории социальных институтов, групп и так далее. Методология на этапе содержательно- генетической логики также демонстрировала нечто подобное, когда искала какие-то отдельные предметные локусы, в которых могло таиться мышление — мыслительные парадоксы, разрывы в деятельности с их знаковым замещением, процессы решения учебных задач и так далее. Но все же через всю историю ММК проходит установка на поиск методов мышления и деятельности. И множество типов деятельности, в которых предметное содержание является всего лишь переменной, как ничто другое служит кандидатом для такого поиска. Очевидность нашего ответа не упрощает, как показывает опыт многих методологов, экспликации этих методов. Как выясняется, они не являются простой естественной составляющей типа деятельности, но это выстраиваемая методологами конструкция, исторически трансформируемая и зависимая в том числе от дальнейших употреблений метода.

Типодеятельностные методы, сконструированные и освоенные методологией, составляют существенную часть ее арсенала. (Что не снимает и по-новому ставит вопрос о характере и роли теоретических конструкций в этом арсенале.) И здесь я вынужден высказать в виде краткого тезиса положение, которое нуждается в разворачивании. Рефлексивно организованная методологическая работа не может ограничиться прямым использованием методов, сконструированных в результате работы с теми или иными типами деятельности. Метод фактически применяется в ситуации поставленной задачи (и с этой точки зрения он сливается с методикой), когда определена цель (как минимум область цели) и условия решения задачи (область условий). В случае методологической рефлексии проблемными являются и цели и условия ее достижения, задачи с их компонентами появляются где-то в середине коллективно распределенной мыследеятельности. Причем на роль их определителя могут претендовать разные типодеятельностные методы и то, кто выиграет, существенно скажется на всем последующем процессе. В этой ситуации можно говорить о типодеятельностных технологиях (подходах), которые позволяют обсуждать и выстраивать предпосылки применения методов решения тех или иных задач. Ксожалению, ММК, начав фактически с технологии восхождения-и построив рядом с ним псевдогенетическое исследование, детально отработав технологии проектирования и программирования (ОДИ), не дошел до понятия технологии и технологической организации своей деятельности, оставив это последователям.

В заключение я также тезисно выскажусь по поводу Организационно-деятельностной игры (ОДИ) как поворотного пункта в истории ММК[188]. Сконструированные Г. П., Игры кардинальным образом разрешили целый ряд затруднений предшествующей методологии (правда, создав новые).

Прежде всего Игры вывели на принципиально новый уровень взаимодействие методологии (методологов) с другими областями деятельности (их представителями) — оно стало осуществляться непосредственно в пространстве Игры. Хотя опасность, как показывает опыт, заключалась в том, что методология с ее тщательной и многодельной рефлексией просто не успевала за темпом Игры и могла вырождаться в игротехнику; по этой же причине не могла быть качественной и планируемая трансляция ее участникам методологической технологии, что в сумме вело к профанации методологии. Разрешение этих проблем возможно, если Игры будут рассматриваться и организовываться прежде всего в качестве площадки развития самой методологии, а не только использования ее результатов в разных целях, в том числе чисто коммерческих.

Игра как никакая другая методологическая практика раскрыла позиционность мышления и деятельности и послужила основанием для принципиально новых путей проблематизации многосубъектных ситуаций. Мыслительные конфликты объясняются не столько ошибками в мышлении того или иного субъекта в ситуации коллективной деятельности, и, следовательно, подлежат критике и исправлению, а обусловлены разными позициями участников, с точки зрения которых каждый из них прав. Проблематизации и развитию, следовательно, подлежит вся ситуация деятельности, позиции участников и обусловленные ими «мышления».