Проблема соотношения языка и символа

В классической семиотике общепризнанно, что символ является знаком. Почти все фундаментальные теоретические книги представляют символ именно так. И не случайно А. Ф. Лосев назвал К.

А. Свасьяна своим учеником. Однако нам хотелось бы выделить иную точку зрения, поскольку и она имеет место. Фактически эта глава является комментарием двух интересных высказываний: «Символ лишь помеха»^{^[68]}, и: «.когда мы говорим: «язык символов», то мы просто валяем дурака »^{^[69]}.

Символизм не является языком философии, говорят нам, она не нуждается в таком языке, ибо он уводит от Сути. «Все преходящее — символ», Непреходящее — другое. Символизм, существующий с конца XIX в., затемняет принцип философствования. Не случайно символ даже не входит в сферу ведущих понятий философии, ибо она спрашивает не о том, как все устроено (мифологически и символически), а что это значит. Не символизм полагает философию, а философия полагает символизм, не включая его в себя .

Что сказать? Странное это понимание символизма. Для него символ — «сбрасывание осколков». Но с этим никто и не спорит. Однако важно: рассуждая о такой вещи, как символ, необходимо видеть — она показывает не только, как достигается единство, но и само это единство. Ибо одним концом она (т. е. вещь) произрастает из реальности психики, а другим — утопает в жизни сознания.

Язык есть проявление регресса сознания, его ускользания от нас. Он (т. е. язык) оперирует знаками культуры, в то время как культура есть автоматизация человеческого материала, постоянно переваривающая его в своем ненасытном чреве.

Язык (знаки) — выражение культуры. Символизм (антизнаки) — выражение жизни сознания. В настоящее время зна- ковость отстает от символического бытия сознания. Некоторые языки умирают не потому, что вследствие недоразвитости поглощаются прогрессом цивилизации, а потому, что разрушается символический контекст их жизни, точнее, жизни сознания.

Очевидная потеря языка являет незаметную потерю символизма. И в этих условиях «антикультурная» философия через символизм связывает психику человека с сознательными экзистенциями. Здесь ясно, что смешно говорить о «символическом языке философии» в традиционном понимании (т. к., как сказано было выше, символ и язык несовместимы). Отсюда понятно и негодование по поводу притязаний «культурного» символизма на философичность. Но есть и «антикультурный» символизм. Понятый в этом ключе, он, бесспорно, питает философию. А она, конечно же, его (т. е. символизм).

Итак символ — не знак, ибо знак находится на уровне дуализма «обозначатель и обозначаемое», «знак — предмет», в то время как символ указывает не на предмет, но на сознание. А сознание — это сфера «доведения до полноты» всего того, что в нее попадает (психики, прежде всего). Через символ. Он — не знак. А что он? Вещь. И, как таковая, он беспредметен. Например: совокупление во сне — символ смерти, как считали древние индийцы. Однако смерти нет, мы не можем ее пережить, или это уже не мы. А раз так, то нет и предмета для символа. Получается, что — он СИМВОЛ НИЧЕГО. Или сознания. Это — «беспредметная вещь», а не предметный знак. Но почему именно вещь, а не, скажем, феномен?

Потому, что семиотический знак сугубо эпистемологичен. Она (т. е. семиотика) делает предметом своего рассмотрения символ.

Однако важно не то, что может «рассматриваться как» символ, а важно то, что нечто может быть символом. То есть понимание символа как вещи придает проблеме столь желанный онтологизм. Но здесь встает следующий вопрос: если символ — вещь, и то, на что он указывает — тоже вещь, то речь идет о проявлении одной вещи через другую. А это уже не онтология, а тавтология. Поэтому важен дальнейший ход мысли: символ (в отличие от знака) указывает не на вещь, а на то единственное, что вещью не является — на сознание^{^[70]}.

Существует некая «ментальная необходимость» в попытке понять природу сознания.

Вовне она выражается в интеллектуальном требовании «борьбы с сознанием» (термин М. Мамардашвили). Неосознанный подход к проблеме сознания представляет последнее как своего рода «отражение», «познавание» (это мы находим в книге В. В. Бибихина «Мир»). Однако, если вдуматься, процедура работы с сознанием в тот момент, когда эта работа имеет место, приостанавливает поток сознания как спонтанный, природный процесс. Мгновение останавливается, время умирает, жизнь сознания, направленная против времени, стоит. Борьба с сознанием есть, по сути, рефлексия над ним. Но и не только это. Приостановка сознания необходима не просто для понимания сознания, но и для постижения той части нашей жизни, которая сознанием не является, и которой оно иногда мешает, например, подсознания. (Хотя, если разобраться, то можно, наверное, перевести подсознание в сознание, или понимать его как «бывшее» или «будущее» сознание). Борьба с сознанием выражает попытку достать «до дна» личного существования, увидеть тот пласт бытия сознания, на котором оно (т. е. существование) основано.

Мир — это текст, который кем-то (скажем, нами) читается. Тогда сознание будет тем текстом, который складывается в акте самого текста, установления текста внутри текста. Можно ввести понятие «универсального наблюдателя» (термин А. Пятигорского), читающего универсальный текст. Сознание «проглядывает» через языковой текст, но не по законам языка, а по законам самого сознания.

Отсюда становится очевидным решение еще одной проблемы: соотношение сознания и психики. Это совершенно разные вещи. Психика связана с психофизиологией, в то время как сознание связано с онтологией. Сознание — это не один из психических процессов, но тот пласт бытия, на котором объединяются все психические процессы, и, в таком своем качестве, уже не являются собой. Сознание ни субъектно (как психика), ни объектно (как предмет). Оно изначально, оно может быть описано без терминов «субъект-объект», ибо существует как универсальный синтезирующий пласт.

Процессы, происходящие в сознании, иногда бывают направлены на разрушение наличных объективаций, с одной стороны, и психических кристаллизаций — с другой. Поэтому здесь «борьба с сознанием» может быть понята как «борьба на стороне сознания», так как это (т. е. сознание) — предельное ничто, «ради чего разрушаются вещественные и психологические 106

структуры» .

А что создается? В процессе «рефлекса над сознанием» (термин М. Мамардашвили), в процессе построения метатеории сознания выявляются такие факты нашей жизни, которые можно было бы назвать «мировыми событиями», «мировыми объектами». Они возникают в той точке, где мировые линии сознания и феномена пересеклись (там и тогда, здесь и теперь). В таком случае это явление читается как символ. Например вопль Августина: «Грехопадения кто разумеет?» — есть не что иное, как символическое прочтение факта собственной жизни, интерпретация его как мирового события, как символа. Символ возникает там и тогда, где и когда происходит слияние жизни сознания и существования мира в одной- единственной точке.

4.2.

<< | >>

↑

Источник: Сычева С. Г.. Проблема символа в философии. — Томск: Изд-во Том. ун-та,2000. — 197 с. — 500 экз.. 2000

Еще по теме Проблема соотношения языка и символа:

- Логика - Основы философии - Русская философия - Современные философские исследования - Философия права -