§ 6. КЛАССОВЫЙ ХАРАКТЕР ДРЕВНЕЕГИПЕТСКОГО СУДА

49

і Зак. 917. И. М. Лурье

Хотя отправление правосудия в Древнем Египте находилось всецело в руках рабовладельцев, правящая верхушка общества всячески стремилась к тому, чтобы внушить низшим слоям господствующего класса представление о беспристрастии суда и о равенстве перед ним всех египтян, независимо от их общественного положения.

Какое огромное идеологическое значение имело такое представление, вряд ли следует доказывать, а то, что оно действительно распространялось на всех верующих, лучше всего показывает тот факт, что даже цари — главы уже сложившегося мощного деспотического государства Египта времени Нового царства — должны были на загробном суде устанавливать свою праведность, свое право стать Осирисом, И то, что это было так, с полной очевидностью следует из таких, например, фактов, что на стене гробницы Рамсеса IV высечен текст „отрицательной исповеди" царя, а в гробнице Рамсеса VI — текст CXXV главы „Книги мертвых", И то обстоятельство, что не только для царей, но и для вельмож и всех зажиточных слоев общества жречество, создав „Книгу мертвых", магически очищавшую своего обладателя от всех грехов, превратило эту необходимость „оправдываться" перед судом богов в пустую формальность >, не меняло огромного морального значения самоіі идеи о посмертном воздаянии.

Понятно, что само представление о том, как выглядел этот Суд богов в царстве мертвых, могло возникнуть только под влиянием земного суда, но возникнув, оно в свою очередь было использовано для придания последнему всяческого авторитета. С этой целью, например, везиров отожествили с богом Тотом, исполнявшим в суде богов аналогичные обязанности. Поэтому считалось, что везир „правосуден как Тот" и что „на его языке находятся писания Тота"185. Точно так же свитки законов, которыми руководствовался суд, считались данными тем же богом Тотом.

Как судья еще со времен IV династии везир имел титул „жрец богини Маат", т. е. жрец богини Истины 186. Символ этой богини, начиная с Древнего царства — в виде пекторали, а с Саис- ского времени —? в виде лазуритовой статуэтки, висел на груди у везира 187: он должен был освящать действия верховного судьи.

Утверждение „истинности" и „беспристрастности" суда имеется в разного рода надписях и папирусах. Так, например, эта идея проводится в одной из надписей на стене гробницы везира Рехмира (времени Тутмеса III—Аменхотепа II), заявляющей, что везир: „беспристрастный, отпускающий противников примиренными, когда судит бедного и богатого. Не плачет пожаловавшийся ему" Большое место уделено этой мысли и в традиционной надписи о возведении везира в свою должность.

Ту же цель утверждения „беспристрастности" суда преследуют морально-политические трактаты. Так, Птаххотеп в своем наставлении (которое древнеегипетская традиция возводит ко времени V династии), известном по нескольким спискам Среднего и начала Нового царства, поучает будущего судью: „Когда ты действуешь как муж188 кенбета... (пусть будут) твои речи беспристрастными" 189. Отдельная глава в „Поучении Аменемопе", датируемом поздним временем, посвящена поведению судьи, которому в числе прочего указывается: „Не бери подношений от сильного и не вреди ради него слабому" 190.

Деятельность древнеегипетского суда была, однако, весьма далека от всех этих требований. Продажность суда, взяточничество играло в процессах очень большую роль. За взятку писец выкрал из архивов суда обвинительные документы 191, а полицейские чины выпустили арестованных грабителей. Вот, например, что показал на следствии в 16-м году Рамсеса IX арестованный по обвинению в ограблении царских могил Амон- панефер, каменщик храма Амона: „Спустя несколько дней квартальный Фив услыхал, что мы грабили на Западе (Фив), и он схватил меня и он заключил меня в служебном помещении главы Фив. Я взял эти 20 дебен золота, которые достались мне как моя часть, и отдал их Хаэмипету, писцу квартала гавани (?) Фив, который отпустил меня. Я (же) вернулся к моим сообщникам, и они возместили мне мою часть, и я стал, вплоть до сегодняшнего дня, по обыкновению, грабить могилы знатных и людей земли вместе с другими грабителями, которые вместе со мной" 192. Взяткой не брезговал и правитель Элефантины, проверявший правильность обвинений в воровстве, предъявленных чиновникам193. Взятки от грабителей царского некрополя требуют начальник лучников и писец царских документов 194, то есть лица, которые по роду своей службы должны были бы пресекать беззаконие. Ничем иным, как взяткой, нельзя объяснить то происшествие, о котором говорит надпись Меса, когда оказалось, что копии кадастровых записей, предъявленных одной из сторон во время процесса, оказались не соответствующими подлинным документам195. Впрочем, следует ли всему этому удивляться, если за взятку сам везир назначил, в нарушение законного претендента, другое лицо начальником отряда ремесленников 196. Любопытно, что даже писцу, выполнявшему приказание везира, жалобщики — ремесленники Фиванского некрополя — сочли необходимым дать „подарок" 197,

Взяточничество и вымогательство суда были общеизвестны. Недаром автор поучения, описывающий нечестивые деяния богача, позарившегося на достояние своего соседа — бедняка, пишет: „Он грабит как крокодил, подобно кенбету (т.

С этим явлением, которое разъедало не только суд, но и весь аппарат государства, пытались бороться. Лучшим средством для этого считалось назначение судьями богатые людей. Так, поучение, восходящее к Среднему царству и наставляющее царя государственной мудрости, рекомендует ему: „Обогащай своих серое (знатных), чтобы они выполняли твои законы. Беспристрастен богатый в своем доме — это владыка имущества, который не нуждается. Неимущий (же) не говорит по его (т. е. просителя. — И. Л.) правде; не справедлив говорящий: „О, если бы мне!" — он пристрастен для каждого, платящего ему200. Мысль, высказанная автором поучения, вполне соответствует воззрениям того времени. Так, один из Сиутских номархов приказал написать на стене своей гробницы: „Я судил тяжущихся беспристрастно, ибо я был богат" 201. Но хотя такое представление полностью отвечало интересам знати и зажиточных слоев общества, из среды которых назначались судьи и весь чиновничий аппарат, оно, конечно, ни в какой мере не могло помешать взяточничеству и продажности суда, тем более, что на этот путь толкала судей сама система организации чиновного аппарата. Дело в том, что судьи, как видимо и прочие чиновники, корми- лись не только от тех земель, которыми фараон оплачивал их службу, но и от тех „подношений" (fk^w), которые доставляли им все лица, обращавшиеся к ним по своим делам. И если размеры доходов, поступавших с земель, были ограничены в какой-то мере обычаем или законом, то размер подношений, которые они вымогали от просителей, всецело зависел от того, насколько умело это делали чиновники.

Возможностей же к этому у них было очень много. Вспомним хотя бы уже упоминавшийся выше процесс Меса, который касался прав собственности на землю.

Недостаточность увещеваний для борьбы с укоренившимся взяточничеством и продажностью суда была осознана и самими правителями Египта. Этим, очевидно, следует объяснить появление в „Указе Харемхеба" следующих установлений202: „Я упорядочил эту землю на [всем] ее протяжении, ...я изучил 203ее внимательно до юга, я надзирал 204 за ней..., я [исчислил] поступления (hrpw) как надобные ей, я знал ее содержимое на всем ее протяжении, я исходил ее от начала до середины.

Что же касается подати серебром, золотом [и медью (6) приказало мое] величество уничтожить ее, дабы не собирали подати с какого-либо имущества (членов) кенбетов Верхнего и Нижнего Египта.

Точно так же всякий князь или жрец, о котором будут услышаны речи: „Он восседает, чтобы судить среди кенбета призванного210, чтобы судить, и он творит в нем неправду против истины", — вменится ему как великое смертное преступление.

Мое величество сделало это, чтобы упорядочить законы Египта, чтобы не имелись другие [случаи беззакония]".

Этим законом судьи освобождались от внесения налогов с должности и одновременно устанавливалось, что нарушение ими законов повлечет за собой наказание как за тягчайшее преступление. Соединение таких разных, на наш взгляд, положений объясняется, по-видимому, тем, что законодатель видел связь между налоговым обложением судей и совершаемыми ими преступлениями против правосудия.

Примечательно, что „Указ Харемхеба" не запрещает судьям вообще принимать „подношения", а требует от них лишь того, чтобы они не брали их „от другого", т. е. от обоих тяжущихся сторон. Следовательно, указ исходит из той же идеи, которая вложена в приведенное выше восхваление Амона-Ра, принимающего дары лишь от стороны, признанной правой. Такие „подношения", делавшиеся после суда, считались, видимо, вполне нормальными и законными.

К сожалению, мы не располагаем данными, чтобы судить о том, привело ли освобождение судей от уплаты налогов с должности к сколько-нибудь значительному уменьшению взяточничества, но в том, что оно во всяком случае не ликвидировало его, мы можем быть твердо уверены, ибо ряд упоминавшихся выше фактов, свидетельствующих о коррупции суда, относятся ко времени после Харемхеба.

Сведения, которыми в настоящее время располагает наука, не позволяют на конкретных примерах показать, как законодательство и древнеегипетский суд своими решениями защищали интересы господствующего класса. Однако все сказанное не оставляет сомнений в том, что деятельность суда была прежде всего направлена к этому.