Введение

Князь и знать — две важнейшие составляющие общественно-политического строя домонгольской Руси, особенно в контексте властных отношений. Князь — носи­тель верховной власти, «государственного» начала; знать, то есть прежде всего боярство — слой наиболее могущественный экономически и социально, главная опора князя в осуществлении власти и господства.

Данное исследование рассматривает лишь один аспект этой темы, а именно следующую проблему: каким образом происходили вступление знатных (свобод­ных) людей на службу князю (в его дружину) и разрыв служебных отношений между ними. Более конкретно вопросы данного исследования (которое соответст­вующим образом распадается на две части) можно сформулировать так: приноси­ли ли князю дружинники (служилые люди) клятву верности и применялось ли в домонгольской Руси так называемое право отъезда. Существование (вассальной) присяги верности в средневековой Руси обычно подразумевается как само собой разумеющееся, однако, как показывает ниже краткий историографический обзор, на самом деле никто специально не изучал этот сюжет, а в то же время источники прямо не говорят о клятве князю служилых людей на Руси в X-XIII вв. Право отъ­езда, которое позволяло знатным и вообще вольным людям уходить со службы одного князя и поступать на службу к другому, хорошо известно русским источни­кам XIV-XV вв.

11 would like to acknowledge support received from the INTAS, which contributed to this research. Автор признателен за поддержку данного исследования фондом INTAS.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

149

В первой части исследуется главным образом, как происходило вступление в дружину, то есть ставится вопрос о внешних (обрядовых) формах отношений князя и бояр. Фиксация случаев разрыва отношений между князем и дружинником по­казывает, что источники не дают данных судить о том, в каких формах это проис­ходило, зато есть материал для суждения, при каких обстоятельствах. Таким об­разом, в первой части постановка вопроса более узкая и целенаправленная, а во второй более широкая. Методически, однако, подход применяется один и тот же: анализ политических ритуалов и идеально-правовых представлений сочетается с изучением конкретных политических конфликтов, судеб отдельных бояр и бояр­ских родов.

Целью является обобщение скудных данных именно по домонгольскому пе­риоду русской истории, хотя в некоторых случаях в первой части раздела привле­каются и источники более позднего времени (вплоть до конца XV в.) — отчасти для выявления динамики долгосрочных процессов, отчасти потому, что указанные вопросы затрагивались в историографии главным образом из перспективы XIV-XV вв., эпохи сложения Русского государства под властью Москвы. За отдельными исключениями в стороне оставляются источники по истории Новгорода и Галича, поскольку в общественном строе этих земель проступают явные черты своеобра­зия ко второй трети XII в. (в первом случае) или к концу XII в. (во втором).

Значительно раньше обратил на себя внимание историков обычай перехода бояр от одного князя к другому. Это связано, видимо, с тем, что, во-первых, та­кие случаи упоминаются в летописи и сразу бросаются в глаза, а во-вторых, пра­во на такой переход было ясно и четко сформулировано в известной формуле межкняжеских договоров XIV — начала XVI в.: «а боярам и слугам межи нас вольным воля» (с небольшими отклонениями в наборе и порядке слов)2.

Исходной для поколений историков стала оценка обычая переходов Н. М. Ка­рамзиным. Заключая, что с глубокой древности «Княжеские Бояре пользовались каким-то правом независимости», он ссылался именно на договорные грамоты князей, которые «обыкновенно подтверждали законную свободу Бояр переходить из службы одного князя к другому...». Падение этой независимости Н. М. Ка­рамзин связывал с усилением «власти Государевой» в Москве и объединением русских земель: боярам «надлежало или повиноваться Государю, или быть измен-

2 Впервые постановление встречается в договоре московского князя Симеона Ивано­вича с братьями Иваном и Андреем, который, согласно новейшим исследованиям, датиру­ется 1348 г.: «а бояром и слугам вольным воля: кто поедет от нас к тобЬ, к великому князю, или от тобе к нам, нелюбья ны не [держати]» (ДДГ. № 2. С. 13; Кучкин В. А. Договор Кали-товичей // Проблемы источниковедения истории СССР и специальных исторических дис­циплин. М., 1984. С. 16-24). Последний раз видим его в договоре 24 августа 1531 г. велико­го князя Василия Ивановича с братом Юрием: «а бояром, и дЪтем боярским, и слугам промеж нас вольным воля» (ДДГ. С. 417).

I i

150 Я. С. Стефанович

ником, бунтовщиком: не оставалось средины и никакого законного способа про­тивиться Князю. Одним словом, — заканчивал историограф пассаж об „изменении гражданского порядка" в XIV-ХУвв., — рождалось Самодержавие»3. Таким обра­зом, согласно Н. М. Карамзину, это был обычай древний, а пал он силой обстоя­тельств в эпоху объединения.

Первые серьезные наблюдения относительно того, как складывались служеб­ные «карьеры» отдельных представителей знати или даже знатных родов домон­гольской эпохи, были сделаны М. П. Погодиным и С. М. Соловьевым. В статье, опубликованной в 1850 г., М. П. Погодин сделал первую попытку составить спи­ски дружинников, упомянутых в летописях (наряду с древнейшими, известными к тому времени, историк обращался также к Воскресенской и Никоновской летопи­сям) и в Киево-Печерском патерике, с целью «восстановить, сколько возможно, нашу древнюю боярскую генеалогию и вместе подтвердить наследственность зва­ний в их родах».

С. М. Соловьев, отметив ряд ошибок и неточностей в списках первой статьи М. П. Погодина, представил в первых двух томах «Истории России с древнейших времен» (впервые вышедших в свет в 1851-1852 гг.) свою выборку имен, упомя­нутых летописью. Правда, видимо, из-за того, что вопрос о составе княжеских дружин представлялся С. М. Соловьеву маргинальным, его выборка, едва дове­денная до конца XII в., получилась далеко не полной. На основании собственных наблюдений С. М. Соловьев сделал заключение, что выводы М. П. Погодина о на-

3 Карамзин Я. М. История государства Российского. Т. V. М., 1993. С. 205 (впервые из­дано: СПб., 1816). Ср. пересказ договора Михаила тверского и Дмитрия Донского с ком­ментариями историка: Там же. С. 27.

4 Погодин М. П. О наследственности древних санов (1054 — 1240) // Архив историко-юридических сведений, относящихся до России/ Изд. Н. В. Калачов. Кн. I. M., 1850. Отде­ление I. С. 77-78, 94-95.

5 Погодин М. П. Исследования, замечания и лекции о русской истории.

6Погодины. Я. Древняя русская история до Монгольского ига. Т. 2. М., 1871. С. 415-416.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

151

следственности боярской службы «противоречат фактам»7. По его мнению, в Древней Руси «вследствие перемещений княжеских» дружины не имели «оседло­сти», а бояре действовали из «выгод, тесно связанных с выгодами того или дру­гого князя, но не из выгод сословных». «Но если так част и так необходим был переход дружины из одной волости в другую и от одного князя к другому, — раз­вивал далее свою мысль историк, — то легко понять, что не было возможности для точного определения отношений ее к князю; дружинник имел полную сво­боду переходить из службы одного князя в службу другого...» «В силу обстоя­тельств обычай перехода скоро должен был превратиться в право», — делал вы­вод С. М. Соловьев и указывал на позднейшую формулу княжеских договоров, приведенную выше 8.

Точка зрения о древнем происхождении права отъезда и его особом значении для формирования «вольной» боярской службы в удельной Руси стала общепри­нятой в отечественной историографии второй половины XIX в. Наиболее ясно она была изложена В. И. Сергеевичем. Отличая «вольную» службу бояр от тяглой дру­гих разрядов населения, он тоже ссылался на формулу договоров и считал, что она «точно» выражала «старинные свободные отношения бояр к князьям». «Предос­тавляя свободу службы боярам и слугам, — комментировал он этот пункт догово­ров, — князья предоставляют им тем самым и право свободного перехода со служ­бы одного князя на службу другого. Это право обозначается в памятниках словом „отъезд"» 9. Разбирая только источники не ранее начала XIV в., В. И. Сергеевич по ним восстанавливал некоторые условия действия этого права. Например, он заме­тил, что «отъезду обыкновенно предшествовал отказ от службы, то есть предва­рительное извещение о намерении отъехать» (разрядка автора). Кроме того, «отъезд допускался по отношению к таким только служилым людям, которые не совершили преступления», то есть не были виновны перед князем в измене (иначе это «не отъезд, а бегство»).

В. И. Сергеевичу принадлежит и формулировка того мнения о присяге служи­лых людей князю, которое также стало общепринятым в историографии. Развивая идею о «вольной» боярской службе, он утверждал, что изначально в Киевской, а затем удельной Руси бояре и «вольные слуги» «в качестве свободной военной си-

? Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 3 // Соловьев С. М. Сочине­ния. Кн. П. М., 1988. С. 305.

8 Там же. С. 16-18.

9 Сергеевич В. И. Древности русского права. Т. 1. СПб., 1909. С. 373, 375. ю Там же. С. 380-385.

152

П. С. Стефанович

лы» по своему усмотрению не только покидали князей, пользуясь «правом отъез­да», но так же и поступали («приказывались») на службу тому или иному князю. Процедура поступления на княжескую службу, по мнению историка, включала клятву верности князю в форме крестоцелования: «приказываясь на службу, бояре и слуги вольные давали клятвенное обещание верности», причем «бояре, целуя крест, обещали князю, конечно, верную службу и обязывались защищать его». Со своей стороны, «и князь принимал на себя некоторые обязательства по отноше­нию к своим боярам и слугам вольным... Князь, надо полагать, обещал им жало­вать их всякими милостями и льготами». Согласно В. И. Сергеевичу, клятва вер­ности боярина была собственно частью некоего договора между ним и князем. В основе «вольной службы», таким образом, лежало «договорное начало», а внеш­ней ее формой был институт дружины и.

Разумеется, В. И. Сергеевич не был первым, кто сделал вывод о «договорном» характере отношений князя и дружины в Древней Руси и отметил аналогичные явления в германских и других раннесредневековых племенных и государствен­ных образованиях. Просто у него эти идеи изложены самым подробным и после­довательным образом.

Тем не менее отдельные части его внешне логичных построений все-таки не лишены противоречивости и, главное, недостаточно обоснованы источниками. И это было подмечено в литературе. Например, Н. П. Павлов-Сильванский в ранней работе, принимая концепцию В. И. Сергеевича о «вольной службе» и ее уничто­жении под натиском московского самодержавия, тем не менее в одном из приме­чаний выразил несогласие именно по поводу боярской клятвы верности: «Мы не думаем, чтобы бояре, отъезжая, нарушали клятву, данную князю; чтобы приказы-ваясъ в службу, они целовали крест служить верно, как полагает профессор] Сер­геевич... Это было бы добровольным отказом от своего права (права отъезда. — П. С.), на который едва ли соглашались бояре по общему правилу при поступле­нии на службу». В сущности, Н. П. Павлов-Сильванский, отрицая существование на Руси боярского крестоцелования с обязательством верной службы, просто по­следовательно придерживается идеи о господстве до XV в. вольной службы знати князю. В этой же работе Н. П. Павлов-Сильванский совершенно справедливо ука­зывает, что Никоновская летопись, на известие которой о поведении бояр при присоединении Нижнего Новгорода к Москве в 1392 г. ссылается В. И. Сергеевич, «не может дать надежного свидетельства для порядков XIV века»12. К этому заме­чанию можно добавить, что тех нескольких летописных данных, которые привле­кает В. И. Сергеевич, явно недостаточно для подтверждения его вывода, так как они относятся только ко времени конца XIV— XV в., а содержание их неодно­значно: о крестоцеловании бояр всегда говорится не как об индивидуальном акте, а о коллективном, происходит оно не при поступлении на княжескую службу, а в

и Там же. С. 378-379.

12 Павлов-Сильванский Н. П. Государевы служилые люди// Павлов-Сильванский Н. П. Государевы служилые люди. Люди кабальные. М., 2001. С. 118 (1-е изд. книги «Государевы служилые люди»: СПб., 1898).

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

153

связи с разными политическими коллизиями, то есть «на случай» (как опять же справедливо заметил Н. П. Павлов-Сильванский). В ряде летописных известий, на которые ссылались В. И. Сергеевич и некоторые другие авторы, вообще не гово­рится о клятве как таковой, и они дают основания лишь для заключения об общих принципах отношений князя и дружины — «любовь» князя, доблесть дружины в защите князя и т. п. О договорах в настоящем смысле слова, которые содержали бы взаимные обязательства князя и служилого человека и сопровождались бы какими-либо клятвами, источники никаких данных не содержат.

Отсутствие такого рода данных в древнерусских источниках — обстоятельст­во, которое прежде всего требует объяснения в том случае, если как исходный принимается тезис о «договорном начале» в отношениях князя и знати. Однако вместо того, чтобы попытаться дать это объяснение иными путями, нежели были предложены В. И. Сергеевичем, ученые следующих поколений в общем следовали корифею русской исторической науки, всё так же пытаясь найти в источниках хоть какие-то, пусть слабые и искаженные, отражения боярско-княжеских дого­воров и присяг.

Так, суждения В. И. Сергеевича были повторены с некоторыми небольшими дополнениями его учеником М. А. Дьяконовым. Этот историк также исходил из того, что в древности «отношения между князем и дружинниками были совер­шенно свободными и определялись их взаимным соглашением и доверием»13. Ос­новываясь приблизительно на тех же источниках, что и В. И. Сергеевич (то есть летописных известиях и договорных грамотах князей XIV-XVBB.), М. А. Дьяко­нов утверждал, что эти отношения оформлялись устным договором («рядом») и крестоцелованием, которое «представляло лишь гарантию в точном выполнении принятых на себя обязательств». Об обязательствах этого договора и всех услови­ях «вольной службы», по его мнению, судить нет возможности, но часть договора он усматривал в словах бояр,, которые передаются в упомянутом известии о паде­нии Нижегородского княжества и в некоторых других летописных известиях: боя­ре обязуются «главы свои сложить» за князя. «Но клятвенное обязательство про­ливать кровь и не щадить жизнь на службе князю указывает лишь на то, что тут разумеется военная служба и ничего больше. Ни о сроке вольной службы, ни о ее размерах не сохранилось никаких указаний». Вслед за В. И. Сергеевичем М. А. Дья­конов признавал традиционность и древность права отъезда и акцент делал на усилиях московских князей по «торпедированию» этого права, но особое значение он придавал церковной проповеди XIV-XV вв., в которой находил прямые осуж­дения «беганья» бояр от одного князя к другому14.

Идея «вольной боярской службы», базировавшейся на свободном договоре и праве отъезда, была уже безоговорочно принята Н. П. Павловым-Сильванским в более поздних работах. Целиком поглощенный поиском феодализма в средневе­ковой Руси, историк отбрасывает те сомнения, которые были высказаны им же

13 Дьяконов М. А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб., 2005 (1-е издание: Юрьев, 1907). С. 78-79.

14 Там же. С. 193-199.

L

154

Я. С. Стефанович

ранее, относительно существования боярской присяги. По его мнению, «служеб­ный вассальный договор» русских бояр с князьями был «тожественен по своей природе» западноевропейскому вассалитету и «закреплялся у нас и на Западе сходными обрядностями». Оммажу (hommage, homagium) соответствовало на Ру­си челобитье, а клятве верности (fo/, fidelitas), которую на Западе приносили на Евангелии или на мощах, — крестоцелование. Как на Западе, так и на Руси «вступление в вассальную зависимость» («приказаться», на древнерусском юри­дическом языке) и «разрыв вассального договора» («отказаться») совершались «открыто, публично, с торжественной присягой» или «открытым заявлением» об отказе от обещания верности is. Компаративные поиски Н. П. Павлова-Силь-ванского пошли явно в ущерб анализу самих источников. Никаких новых дан­ных по сравнению с введенными в оборот В. И. Сергеевичем и М. А. Дьяконо­вым он не привел. Более того, летописный рассказ о нижегородских боярах в 1392 г. историк цитирует по Никоновской летописи без всяких оговорок — не­смотря на то, что в свое время критиковал за это В. И. Сергеевича16. Новации в оценке боярской присяги князю свелись к сближению ее с западноевропейской вассальной клятвой верности и к признанию необходимым элементом вассаль­ного договора между князем и боярином, помимо крестоцелования, челобитья о поступлении на службу.

В советской историографии концепция «вольной» боярской службы была в общих чертах воспринята, но именно в связи с идеей о том, что отношения князей и представителей служилой знати строились на вассально-ленных принципах, то есть договор «вольного» боярина с князем трактовался как «вассальный» на усло­виях «лена». С этой точки зрения предпринимались некоторые попытки уточнить сущность «права отъезда» и боярской присяги.

Так, число исторических свидетельств, призванных доказать существование вассальной присяги бояр князю, несколько пополнил М. Н. Тихомиров. В ранней (30-х гг. XX в.) работе популярного характера он присоединился к мнению Н. П. Павлова-Сильванского о вассально-ленном характере боярской службы в удельной Руси и тождественности русских и западноевропейских явлений в этой области: «...как и на Западе, вступление в службу сопровождалось в удельной Руси соответствующими обрядами, среди которых важнейшее место занимал религиоз­ный обряд — целование креста». Но М. Н. Тихомиров, кроме летописных извес­тий, указал еще на упоминание крестоцелования литовскому князю Ольгерду рус­ских князей и бояр в письме Ольгерда константинопольскому патриарху, опуб­ликованном в 1908 г.17.

15 Павлов-Силъванский Я. Я. Феодализм в древней Руси // Павлов-Силъванский Я. Я. Феодализм в России. М., 1988. С. 97 и след., особ. 101-102 (1-е издание книги «Феодализм в древней Руси»: СПб., 1907).

16 Там же. С. 102. Ср. также в более поздней книге «Феодализм в удельной Руси» (1-е изд.: СПб., 1910), где повторяются те же идеи и ссылки на те же источники (с. 441).

17 Тихомиров М. Я. Феодальный порядок на Руси // Тихомиров М. Я. Российское госу­дарство XV-XVII веков. М., 1973. С. 327.

И

li

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

155

В. Т. Пашуто попытался дать комплексную характеристику «политической структуры» домонгольской Руси как «вассалитета подвластной знати». Правда, едва ли эту характеристику можно признать сколько-нибудь удачной и убеди­тельной. В. Т. Пашуто, заявляя в общем плане, что на Руси в XI-XIII вв. как «вас­салы» рассматривались «представители всех групп собственников земли (включая вотчинников — князей, бояр, а кое-где и епископов)», на деле проигнорировал дружину и службу бояр, а объектом своего внимания оставил только отношения между князьями правящей династии Рюриковичей. На основе такого подхода со­ветский историк определяет все «докончания», «ряды» и прочие соглашения меж­ду князьями как «вассальные договоры», а крестоцелование, которым, как извест­но, скреплялось большинство княжеских соглашений, объявляет «вассальной присягой — устойчивой формой феодального права»18. Даже если признать (впрочем, далеко не бесспорный) тезис о вассалитете в среде Рюриковичей и от­влечься от того, что из рассуждений В. Т. Пашуто остается совершенно непонятно, как же характеризовать отношения русских князей с их дружинами и всеми теми, кто так или иначе служил им, весьма проблематичным кажется сравнение внеш­ней обрядовой стороны межкняжеских соглашений с вассальными ритуалами. Можно допустить сравнение крестоцелования с/о/, но для оммажа и инвеституры В. Т. Пашуто никаких аналогий не дает. В этом смысле его интерпретации являют­ся шагом назад относительно сравнительно-исторических изысканий Н. П. Пав-лова-Сильванского.

О праве отъезда В. Т. Пашуто не пишет, но, упоминая мельком несколько слу­чаев перехода бояр от князя к князю или, напротив, сохранения ими верности князю, для их оценки находит обтекаемые и неопределенные формулировки, включающие каждый раз магические слова «вассал» и «вассалитет». Так, готов­ность галичских бояр биться за своего князя Ярослава он характеризует как «при­мер рыцарской верности вассалов», а изгнание бояр Бориславичей киевским кня­зем Мстиславом ИзяславичеМ — как пример измены «вассалов». Перечисляя несколько подобных казусов, но никак не объясняя, почему, собственно, надо вес­ти речь о вассалитете, В. Т. Пашуто заключает раздел мало что объясняющей сен­тенцией: «жизнь была сложна, форм зависимости существовало множество»19. В целом, рассуждения В. Т. Пашуто не убеждают, и за ними ясно просматривается стремление подогнать данные источников под определенную схему.

Более внятно о праве отъезда высказался Л. В. Черепнин, однако это выска­зывание, как и в большинстве работ советского и постсоветского времени, было сделано только мельком и опиралось больше на историографическую традицию, чем на самостоятельные разыскания. Признавая в принципе существование права отъезда в XIV-XV вв., он в то же время указывал, что «жизнь вносила поправки в правовые нормы»: «в случае „коромолы" бояр князья нарушали и свободу вас­сального договора, и неприкосновенность вотчин опальных... Так разрыв служеб-

18 Пашуто В. Т. Черты политического строя // Древнерусское государство и его меж­дународное значение. М., 1965. С. 7, 58, 61-62, 72.

19 Там же. С. 72-73.

156

П. С. Стефанович

ных и поземельных отношений, провозглашенный для бояр княжескими доконча-ниями, находил на практике серьезный корректив» 2°.

Приблизительно в таком же духе говорят о праве отъезда дружинников в до­монгольской Руси современные историки. Например, М. Б. Свердлов в труде об­щеконцептуального характера признаёт большое значение «права отъезда» (хотя специально не разбирает источники по этому поводу). По его мнению, с феодали­зацией Руси в XI-XIII вв. «дружинный кодекс чести» становится «детерменирован не морально-этическими нормами верности», как «в родо-племенном обществе», а материальными интересами. Среди новых «феодальных форм отношений князя и вассалов» называется «отъезд как разрыв вассальных отношений»21. В более специальной работе, пытаясь проследить судьбу отдельных боярских родов в до­монгольский период, М. Б. Свердлов приходит к выводу о стабильности положе­ния боярства — как в службе князьям (на протяжении «3-6 поколений»), так и в сохранении своего общественно-экономического статуса при перемене князя22. Вывод о преемственности боярской службы в принципе повторяет заключение М. П. Погодина, сделанное еще в середине XIX в., а вопрос о значении «права отъ­езда» остается открытым, поскольку известные случаи боярских переходов не разбираются в деталях.

К другой историографической тенденции ближе И. Я. Фроянов, который опи­рается на заключения С. М. Соловьева (несогласные с выводами М. П. Погодина, как было отмечено выше). Он утверждает, что «не так уж редко» «дружинники оставляли князя, поскольку были людьми свободными, пользовавшимися правом служить кому хотели». Правда, право отъезда И. Я. Фроянов признаёт не за всей дружиной: по его «предположению», не подкрепленному данными источников, этого права были лишены «отроки» 23.

А. А. Горский не видит подобных различий в применении права отъезда и считает, что на Руси «бояре обладали правом свободного выбора князя-сюзерена» «со времен генезиса дружинного строя». Он отмечает несколько случаев перехо­дов дружинников «при живом сюзерене» и после смерти одного князя не к его на­следнику, а к другому князю, однако подробно их не разбирает24.

На общем фоне невнимания отечественной историографии после революции 1917 г. и до начала XXI в. к проблемам организации боярской службы и порядка взаимоотношений князя и служилой знати выделяются труды С. Б. Веселовского. К сожалению, — по-видимому, в силу внешних обстоятельств — крупнейший зна-

20 Черепнин Л. В. Русь. Спорные вопросы истории феодальной земельной собственно­сти в IX-XV вв. // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В. Пути развития феода­лизма (Закавказье, Средняя Азия, Русь, Прибалтика). М., 1972. С. 209-210.

21 Свердлов М. Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983. С. 215.

22 Свердлов М. Б. Генеалогия в изучении класса феодалов на Руси XI-XIII вв. // Вспо­могательные исторические дисциплины. Т. XI. Л., 1979.

23 Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С. 72, 93.

24 Горский А. А. Древнерусская дружина. М., 1989. С. 47-48.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

157

ток русского Средневековья не сумел изложить свои взгляды по этому поводу в развернутом виде, и теперь ознакомиться с ними можно только по неоконченной статье, которая была написана в тезисной форме и опубликована уже после его смерти. В этой статье он высказался в пользу пересмотра традиционной концеп­ции о «неоседлости» дружин удельных князей, «текучести» их состава и «воль­ном» принципе службы. Ссылаясь, в частности, на наблюдения М. П. Погодина, С. Б. Веселовский утверждал, что и в XII-XIII вв. служба дружинников князьям была нередко наследственной, а «уже в XIV в. бояре и слуги вольные князей, как общее правило, служили своим князьям наследственно, а отъезды бояр и слуг были редким исключением». Двор московских князей, исследованию которого С. Б. Веселовский посвятил многие годы и который он был склонен рассматри­вать как типичный в основных чертах для удельного времени, представлялся ему «медленно складывающимся и крепким организмом, а отнюдь не случайным сбродом случайных людей». В этом организме место и «честь» каждого служи­лого человека были обусловлены заслугами не столько его личными, сколько его рода, и являлись результатом наследственной службы ряда поколений. Кроме того, служилых людей, особенно не самых выдающихся и знатных, привязывали к определенному княжеству и землевладельческие интересы: «и не только в XV, но и в XVI в. мы видим, что основная масса средних и мелких землевладельцев служила обыкновенно тому князю, в уделе которого находились их вотчины». В этих условиях, по мнению С. Б. Веселовского, право отъезда не могло иметь того принципиального значения, которое ему традиционно приписывается исто­риками 25.

Развивая мысль об условности прокламируемого княжескими договорами права отъезда, историк указывал и на другие существенные ограничения, которые накладывали на него практические обстоятельства. Во-первых, оно действовало только между союзными князьями. «Нет никакого сомнения, — утверждал С. Б. Веселовский, — что не только в XIV-XV вв., но и раньше отъезд к князю, не связанному с покидаемым князем договором, и тем более отъезд к князю враж­дебному, находившемуся в „розмирье", т. е. в состоянии войны, всегда считался изменой и навлекал на отъехавшего боярина самые суровые наказания». Во-вторых, С. Б. Веселовский представлял отъезд как сложную юридическую проце­дуру. Будучи убежден в договорном характере отношений князя и дружинника, он считал, что «отъезд был юридическим актом, или, выражаясь точнее, практиче­ским выводом из юридического акта — расторжения дружинником договора о службе князю»26. Для расторжения такого договора нужны были очень веские основания («обида»), и на него служилый человек шел только в том случае, если был уверен, что за ним нет никакой «вины». «На немотивированное и односто­роннее расторжение договора дружинник решался пойти только в тех случаях, если не видел других путей отстоять свои права и интересы. Нормальным путем

25 Веселовский С. Б. Очерк образования московского боярства // Веселовский С. Б. Ис­следования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 466, 468, 469.

26 Там же. С. 471.

158

П. С. Стефанович

защиты своих прав были челобитье князю и просьба о суде и исправе». Если князь, согласно неписанному «служебному договору», имел право «в вине» боя­рина «опалиться» на него, наложить на него свой «гнев» и «казнить» его по сво­ему усмотрению, то боярин имел право прибегнуть — как к крайнему средству — к отъезду 27.

Таким образом, в изображении С. Б. Веселовского отъезд предстает исключи­тельной мерой, на которую решались очень немногие и, видимо, только в крайнем случае. Как можно заключить из наблюдений и выводов, коротко изложенных им, значение права отъезда было не в том, что оно служило фундаментом вольной бо­ярской службы, а в том, что оно — признаваемое больше теоретически, нежели реализуемое на практике — служило неким противовесом (на стороне боярина), обеспечивающим относительное равноправие того договора, который подразуме­вался в отношениях князя и служилого человека.

Однако, пересматривая тезис о фундаментальном значении права отъезда, С. Б. Веселовский, как видно, оставался верен идее о договорном принципе отно­шений князя и служилой знати на Руси. Более того, он попытался подкрепить эту идею, предложив новый взгляд на клятву верности служилых людей. В отличие от В. И. Сергеевича, опиравшегося на летописные известия как свидетельства бо­ярской присяги в виде крестоцелования, С. Б. Веселовский для подтверждения существования клятвы, скреплявшей договор боярина и князя, сослался на так называемые крестоцеловальные записи конца XV —XVI в. Этими записями закре­плялось обязательство служилых князей и бояр, заподозренных в намерении «отъехать» из Москвы, служить московскому государю «до своего живота», а та­кое название они получили из-за того, что в их тексте фиксировалось крестоцело-вание опального сановника «крепости деля», то есть для подкрепления данных обещаний. Записи были хорошо известны русским дореволюционным историкам благодаря публикации в «Собрании государственных грамот и договоров», однако они рассматривались как одно из средств в арсенале московских князей для борь­бы с традиционной «вольной службой» и «правом отъезда» бояр и вольных слуг28. В частности, так оценивал значение записей В. И. Сергеевич, а вслед за ним иМ. А. Дьяконов 29.

Таким образом, если, например, В. И. Сергеевич считал записи новацией ве­ликого князя Ивана Васильевича, то С. Б. Веселовский, наоборот, видел в них продолжение традиций глубокой древности. На основании сохранившихся кре-стоцеловальных записей, а также извода (образца) такой записи, сохранившегося

L

27 Там же. С. 476-477.

28 Наиболее подробный анализ записей был предпринят Н. П. Загоскиным, см.: Загос­кин Я. Я. Очерк организации и происхождения служилого сословия в допетровской Руси. Казань, 1875. С. 116-122.

29 Сергеевич В. И. Указ. соч. С. 387-389. Дьяконов расценивал записи как «прямую ме­ру против свободы отъезда всяких вольных слуг»; по его мнению, ими «создавалось поня­тие верности службы до живота, а наказание за отъезд приобретало правомерный харак­тер» (Дьяконов М. А. Указ. соч. С. 198).

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

159

в митрополичьем формулярнике 30, он признавал обычай приносить клятву верно­сти до живота исконным, характерным для дружинного строя. Дело выглядело так, что отъезды — это исключение из общего правила, а крестоцеловальные запи­си — прямое отражение традиционной формы присяги служилых людей31.

Однако и такой ход мысли не позволил ученому полностью избежать проти­воречий и неясностей. С. Б. Веселовский, считая службу наследственной и осно­ванной на принципе верности, не отрицал и договорного начала в отношениях князя и служилого человека. Между тем крестоцеловальные записи ясно говорят об одностороннем характере обязательств (см. об этом ниже). С. Б. Веселовский не мог не заметить этого и был вынужден делать оговорки. С одной стороны, по его мнению, крестоцеловальные записи предполагали, что «князь, принимая при­сягу дружинника, принимал одновременно известные обязательства». С другой стороны, он признавал, что настоящие письменные договоры с крестоцелованием заключались лишь с владетельными и иногда служебными князьями. «С рядовы­ми боярами и слугами князья не писали договоров, но это не значит, что князь, принимая к себе на службу боярина или слугу, не принимал никаких обязательств. Не было надобности в особом договоре, т[ак] к[ак] общие обычаи определяли права и обязанности и князя и его слуги. Если бояре при поступлении в службу присягали и давали на себя запись за крестным целованием, то это было религи­озным подкреплением договора о службе» 32. В конечном счете, в отсутствие бес­спорных данных источников С. Б. Веселовскому снова приходилось ссылаться на «общие обычаи» и гипотетически предполагать устные договоренности между князем и боярином.

В зарубежной историографии (главным образом немецкоязычной) проблема­тика боярских присяги и переходов затрагивалась, за немногими исключениями, в связи с «вопросом о русском феодализме», а оценки давались в русле суждений В. И. Сергеевича. Так, известный немецкий историк Манфред Хельман в серии статей 50-х гг. XX в. последовательно развивал тезис о фундаментальном отличии древнерусской вольной службы не только от западноевропейского вассалитета, но и от принципа верности, лежащего в основе дружинного строя у германцев. Опи­раясь в основном на классиков дореволюционной историографии и работу П.Б.Струве33, М. Хельман настаивал на своеобразии общественных отношений

30 Этот формулярник был известен С. Б. Веселовскому благодаря его архивным изы­сканиям, а опубликован только в конце XX в. Извод записи Веселовским датировался «первой половиной XV в.», а ныне относится к 1448-1471 гг. (Русский феодальный архив. Ч. 1. М., 1986. №46. С. 175-176). Публикаторы формулярника в комментарии к изводу записей безоговорочно принимают точку зрения Веселовского, заявляя, что записи содер­жат «договор об условиях службы» князю (Русский феодальный архив. Ч. 5. М., 1992. С. 990).

31 Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 251, 466.

32 Там же. С. 471-472.

33 Струве П. Б. Социальная и экономическая история России. Париж, 1952. Струве вы­ступил категорическим противником идеи феодализма в средневековой Руси и, в частнос­ти, подчеркивал право отъезда как черту, наиболее отличающую русские служебные от-

Я. С. Стефанович

на Руси и лишь относительно поздней их некоторой, частичной «феодализации» (в связи с развитием поместно-вотчинной системы). По его мнению, если на ран­них этапах русской истории и обнаруживаются какие-то следы идеи верности в отношениях между князем и дружиной, то это отголоски влияния скандинавов на Русь, и в любом случае эти следы быстро исчезают. Характерной же для восточно­го славянства была «добровольная служба», покоившаяся только на материаль­ной заинтересованности сторон. Наиболее ярким свидетельством такого рода службы М. Хельман называет «право боярского перехода», которое он возводит к древнейшим временам3^ в древнерусской дружине он подчеркивает элемент гос­подства: по его мнению, она «покоилась в значительно большей степени на при­нуждении к подчинению и послушанию господину с расчетом на соответствующее материальное вознаграждение, чем на моральном и в конечном счете религиозно обоснованном отношении дружбы и верности»35. Не находя в позднейшей Руси ни бенефиция (лена), ни иммунитета и выделяя кормление как основную форму вознаграждения служилых людей, а затем формирование московского двора на новых началах, М. Хельман видит перерождение дружинных отношений не в «фео­дальные», а в «очень своеобразные и характерные формы служебного права» 36.

Как видим, в этих рассуждениях праву отъезда и вольной службе по-прежнему придается первостепенное значение. Такого рода — более или менее традиционные — воззрения проводятся в ряде работ37, однако в последние деся­тилетия наметилась тенденция пересмотра устоявшихся мнений38. В наибольшей степени эта тенденция присуща работам Хартмута Рюсса. Этот исследователь, от­вергая тезис о «вольной боярской службе», важнейшим видит «принцип верности по отношению к вождю дружины и князю», который он считает возможным воз­водить к древнейшему периоду русской истории и даже к общеславянским кор-

ношения от западноевропейского вассалитета (подробнее см.: Стефанович П. С. Древнерус­ская знать в работах современных западных историков-славистов // Мир истории. Элек­тронный журнал. 2001. № 1: http://www.historia.ru).

34 Hellmann М., Probleme des Feudalismus in Rutland // Studien zum mittelalterlichen Lehenswesen. Vortrage gehalten in Lindau am 10.-13. Oktober 1956, Lindau und Konstanz 1960, S. 242-247.

35 Hellmann M., Herrschaftliche und genossenschaftliche Elemente in der mittelalterlichen Verfassungsgeschichte der Slawen // Zeitschrift fur Ostforschung, Bd. 7,1958, S. 328, 331-332.

36 Hellmann M., Probleme des Feudalismus..., S. 248, 258.

37 См., например: AlefG., Das Erloschen des Abzugsrechtes der Moskauer Bojaren // Forschungen zur osteuropaischen Geschichte, Bd. 10, Berlin 1965, S. 7-74; Heller K., Russische Wirtschafts- und Sozialgeschichte. Bd. 1: Die Kiewer und die Moskauer Periode (9.-17. Jahrhundert), Darmstadt 1987, S. 17-21, 84-99. Фактически развивает идеи М. П. Погодина и М. Хельмана автор новейшей работы, утверждая, что дружинная идеология на Руси сло­жилась под скандинавским влиянием (Lubke Ch., Fremde im ostlichen Europa: von Gesell-schaften ohne Staat zu verstaatlichen Gesellschaften (9.-11. Jahrhundert), Koln etc. 2001, S. 300-310,314).

38 См., например: Halbach [/., Der russische Furstenhof vor dem 16. Jahrhundert: eine vergleichende Untersuchung zur politischen Lexikologie und Verfassungsgeschichte der Alten Rus', Stuttgart 1985 (об отъезде см.: S. 258-259).

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

161

ням39. X. Рюсс критически оценивает попытки найти аналогии западным вассаль-но-ленным отношениям на Руси40 и развивает точку зрения С. Б. Веселовского по поводу права отъезда. Разбирая зафиксированные в источниках XIV-XV вв. слу­чаи боярских отъездов, он вслед С. Б. Веселовскому подчеркивает их исключи­тельный характер, настаивает лишь на «относительной свободе переходов знати (relative adlige Freizugigkeit)» и заявляет, что «существование абсолютного права знати на свободный отъезд, совершенно независимого от согласия князя и в отры­ве от договоренностей с ним, — это давний научный миф...»; такого права «нико­гда в русской истории не существовало» 41. Впрочем, в то время как на материалах XIV-XVI вв. X. Рюссу удается продемонстрировать тезис о «тесных отношениях верности между правителем и знатью», источники более раннего времени он не привлекает. Не занимаясь специально вопросом о присяге князю служилых лю­дей, X. Рюсс присоединяется к традиционному мнению в том его виде, какой оно приобрело в трактовке С. Б. Веселовского. Он признаёт крестоцеловальные записи продолжением древней традиции клятвы верности дружинника князю и пишет: «идеология политического согласия, гармонии и единства в отношениях правите­ля и знати закреплялась в клятвах, которые с древности приносились в устной форме, с христианизацией — посредством крестоцелования и перед Евангелием с поднятой правой рукой» 42.

Таким образом, как видно из этого обзора, существующие в литературе пред­ставления и о праве отъезда, и о присяге служилых людей складывались прежде всего на основе материалов XIV-XV вв. У некоторых исследователей оба этих во­проса представали в той или иной связи между собой, но в целом, конечно, в исто­риографии проблеме боярских переходов уделяется несравненно больше внима­ния, чем присяге. Отчасти это объясняется состоянием источников, невниманием к такому «несерьезному», то есть далекому от социально-экономической пробле­матики, вопросу как присяга, но во многом и стремлением историков с помощью ссылок на право отъезда доказать тезис о «вольной» службе знати на Руси. Вполне естественно, что оба вопроса затрагиваются в связи с проблемой «русского фео­дализма».

., Herren und Diener. Die soziale und politische Mentalitat des russischen Adels. 9.-17. Jahrhundert, Koln, Weimar, Wien 1994, S. 275.

40 См. также в разделе, написанном им в коллективном труде: Rufi Я., Das Reich von Kiew// Handbuch der Geschichte Ruftlands, hrsg. von M. Hellmann, Bd. 1, Stuttgart 1981, S. 361.

41 RufiH., Herren und Diener..., S. 263, 275-276, 284-285.

42 Ibidem, S. 277. В специальной статье о клятве в Древней Руси в авторитетном изда­нии «Lexikon des Mittelalters» Рюсс излагает проблему, опираясь в основном на суждения Дьяконова. Он тоже признаёт, что в древнерусской дружине существовала практика заклю­чать договоры, скрепленные клятвой верности, хотя «письменно зафиксированные догово­ры об объеме и условиях вольной службы не сохранились». Рядом с такими клятвами ста­вится «клятвенное обязательство пролить свою кровь ради правителя и не жалеть жизнь на службе князю», но оно «касается только военной службы» (Rufi Я., Eid: AltruEland// Lexikon des Mittelalters, Bd. Ill, Munchen etc. 1986, Spit. 1691).

162

Я. С. Стефанович

Нельзя не отметить одной историографической тенденции в оценке права отъезда. Традиционно, особенно историками юридической школы, большое зна­чение придавалось фиксации этого права в княжеских договорах XIV-XVI вв., и оно расценивалось как правовой базис отношений князя и знати, которые в целом рассматривались как определенная система с юридическо-институциональной точки зрения. Главным «механизмом» этой системы виделся вольно-договорный принцип. Однако, результаты анализа летописей и других источников XIV-XV вв., проведенного С. Б. Веселовским и X. Рюссом, заставляют думать, что в реальности применение права отъезда было далеко не таким повсеместным, обычным и рас­пространенным, как предполагает нормативный характер княжеских постанов­лений.

Наблюдения М. П. Погодина и М. Б. Свердлова о наследственности боярской службы в домонгольскую эпоху позволяют как будто распространить эти выводы и на это время. Вместе с тем и сами эти исследователи, и — более настойчиво — другие авторы, опираясь на конкретные примеры, утверждают, что боярские пе­реходы все-таки имели место. В итоге остается неясным, как расценивать эти фак­ты, особенно ввиду того, что никаких законов или юридических норм, касавшихся права отъезда, для времени до середины XIV в. не имеется. Неясны также корни этого права: М. П. Погодин прокламировал его скандинавское происхождение, М. Хельман — древнеславянское (а скандинавское влияние усматривал, наоборот, в проявлениях принципа верности), а М. Б. Свердлов связывает его с «феодальны­ми» отношениями. При таком разбросе мнений наблюдается явный дефицит кон­кретно-исторических исследований.

Применительно к домонгольской эпохе приходится отметить и другую неяс­ность, порожденную противоречивостью ученых мнений. Еще историками второй половины XIX — начала XX в. было признано, что «неоседлость» дружин русских князей, о которой писал С. М. Соловьев, сходит на нет если не в конце XI в., то определенно в течение XII в. 43. В позднейшей историографии утверждения об «оседании» или «разложении» дружины как явлении, предшествовавшем «фео­дальной раздробленности» или обнаружившимся параллельно с ней (то есть в на­чале-середине XII в.), стали общим местом44. Между тем это мнение трудно при­мирить с признанием частых переходов служилой знати от одного князя к другому (а значит, из одной земли в другую или из одного города в другой) в домонголь­ское время и вплоть до XIV-XV вв. Если были постоянные перемещения знати, то

43 В. О. Ключевский еще полагал, что «только с половины XII в.» «в служилом классе становятся заметны признаки большей оседлости» (Ключевский В. О. Боярская дума Древ­ней Руси. Изд. 3-е. М., 1902. С. 66 (1-е изд.: М., 1881)). Н. П. Павлов-Сильванский относил «оседлость» дружины уже вообще к XII в. (Павлов-Силъванский Н. П. Государевы служилые люди... С. 11). А. Е. Пресняков видел отражение «оседания дружинных военных сил по го­родам и волостям» в данных с конца XI в. (Пресняков А. Е. Княжое право в древней Руси: очерки по истории Х-ХП столетий // Пресняков А. Е. Княжое право в древней Руси. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М., 1993. С. 211 (1-е изд.: СПб., 1909)).

44 См., например, в одной из последних работ: Горский А. А. Указ. соч. С. 81-82.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

163

как это сочеталось с ее «оседанием»? Как примирить уверенность М. Н. Тихоми­рова, что «право свободного отъезда от одного князя к другому» было важнейшим элементом древнерусского «вассалитета»45, с выводом его же собственного об­стоятельного конкретно-исторического исследования: «в XI-XIII вв. всюду появ­ляется свое, местное боярство, крепко приросшее корнями к определенному горо­ду. Обычное представление о боярине как о своего рода кочевнике, отъезжающем от одного князя к другому, стоит в резком противоречии с нашими источника­ми» 46?

Думаю, в какой-то степени прояснить эти вопросы поможет новый пересмотр данных домонгольского времени о случаях «перемены лояльности» представите­лями знати, то есть разрыва отношений между князем и знатным человеком и пе­рехода со службы одного князя на службу другого. Меня будет интересовать, в частности, с помощью каких понятий, в какой системе представлений эти факты оценивались в летописи и как смотрели на них сами задействованные лица. Надо учитывать и все те случаи, когда один и тот же боярин (дружинник) или предста­вители одного боярского рода просто упоминаются на службе у разных князей. В этих упоминаниях — преимущественно летописных — необходимо принимать во внимание все возможные отождествления имен и лиц, но в то же время строго придерживаться наиболее надежных данных и снижать долю гипотетичности в этих отождествлениях. Опыт обработки такого рода данных, который имеется в историографии, свидетельствует, что в отсутствие сколько-нибудь надежных рос­писей боярских родов для времени до XIV в. идентификации и «сближения» (с целью выстроить преемственность поколений) имен отдельных бояр и дружинни­ков, упоминаемых в разных местах летописи и в других источниках, редко явля­ются бесспорными, а чаще в той или иной степени гадательны, нередко просто сомнительны.

Так как в реальности разрыву отношений служилого человека с князем долж­ны были предшествовать оформление этих отношений и, как считают многие уче­ные, заключение неписаного договора между ними, то части о переходах предше­ствует часть о присяге. С моей точки зрения, те немногие суждения о традиции принесения присяги верности князю, которые есть в литературе, нуждаются в су­щественной корректировке. Крайне скудный опыт изучения этого вопроса не дает никаких оснований (кроме самого абстрактного свойства) исходить из мысли о существовании традиции боярской присяги с древности как само собой разумею­щейся. В то же время он подсказывает обратиться прежде всего к обряду кресто-целования, к которому, пусть и в неоднозначных случаях и в более позднее время, но все-таки в самом деле прибегали князья и служилые люди. В нижеследующей первой части раздела исследуется, как вообще описывалось поступление на служ­бу к князю и при каких именно обстоятельствах использовалось крестоцелование в отношениях князя и знати.

45 Тихомиров М. Я. Указ. соч. С. 329.

46 Тихомиров М. Я. Древнерусские города. М., 1956 (1-е изд.: М., 1946). С. 164-165.

164

Я. С. Стефанович