§ 4. Виды и способы получения доказательств

Основным видом доказательств, принимавшимся судом, вы­ступали показания очевидцев или лиц, знакомых с событиями и фактами рассматриваемого дела, в русском праве именовавшиеся послухами, и, кроме того, по уголовным делам имела значение по­имка с поличным и собственное признание.

Сбором и оценкой весомости вещественных доказательств никто не занимался, а их существование обычно подтверждалось устными показаниями, высказываемыми сторонами, или демон­страцией «вещдоков», что не являлось обязательным. Вменение вины носило субъективный характер, когда для вынесения обви­нительного приговора порою ограничивались показаниями одно­го свидетеля. Собственное признание нередко являлось резуль­татом воздействия со стороны толпы, выступая «царицей доказа­

тельств» не только при формальном судопроизводстве и именуясь у казаков «выложить на всю душу»^[410]. Считалось, что в этом случае «душа освобождалась от греха, очищалась от вин, и когда наступит судный день, то чистосердечие зачтется». Для получения признания пыток не применяли, а старались призвать к совести, апеллируя к морали и неотвратимости суда Божьего. Впрочем, в войсковой от­писке в Москву от января 1647 года (без даты) упоминается «о пыт­ке татарина, захваченного в степи, который в результате расспроса сказывал.»^[411].

Кроме уже названных доказательств, существовали и другие их виды, употреблявшиеся казаками «доброго имени и честного нрава», если выше названные отсутствовали. К их числу относи­лась присяга на ружье (ручнице^[412]), клятва (клятьба), божба, пору­чительство и «общая правда». «Присяга на ружнице» заключалась в устном свидетельствовании и последующем целовании дульного среза ствола огнестрельного оружия, приведенного в боевое со­стояние. Считалось, что Бог укажет на преступника и ружье обяза­тельно выстрелит в лжеца, хотя низкий уровень техники повышал риск самопроизвольного выстрела. Поэтому перед такой присягой читалась молитва о спасении невинных душ, сопровождавшаяся наложением крестного знамения или упоминанием Бога.

Клятва и божба осуществлялись словесно по широкому кругу дел и с употреблением религиозно-символических проце­дур. Первый способ доказывания носил торжественный харак­тер, а второй - обыденный, то есть употреблялся в менее важных случаях. Клятву приносили на Святом Евангелии, положив на него правую руку или сняв со стены икону и поцеловав ее, а иногда про­читав молитву. Иноверцы давали клятву на собственных святынях,

а употребление божбы осуществлялось «именем» Бога и сопрово­ждалось фразами: «...Да чтоб мне провалиться на этом месте!» или «Да разрази меня гром.». В условиях всеобщей религиозности архаичные доказательства считались приемлемыми, поскольку применялись в отношении непорочных казаков, а уличенных во лжи относили к безбожникам, совершившим деликт против Бога.

Поручительство, в отличие от предыдущих доказательств, давалось посторонними людьми, хорошо знавшими участников процесса, но не состоявшими с ними в родственных или свойских узах. Поэтому, поручаясь за невиновность лиц, говорили пример­но так: «Мы знаем Акима Филиппыча, он на это не дюж.!». В ка­честве поручителей выступали несколько уважаемых казаков, ста­риков или даже старшин, являвшихся еще и главами семей. Этим действием поручители брали на себя солидарную ответственность в случае появления доказательств вины взятого ими на поруки лица, и поэтому поручительством никто не злоупотреблял.

Архаичность доказывания приводила к тому, что весомая часть правонарушений оказывалась нерассмотренной, и в этом случае потерпевшие опять же обращались к религии, а порою к использованию колдовства, и такой способ «доведения до исти­ны» назывался «ворожба». «Если преступление не доказано или преступник совсем неизвестен, то в наказание или погибель ему ставили “обидящую свечу”. Это обыкновенная свеча, но только поставленная комлем вверх. Стараются не ругать и не проклинать укравшего, но желают ему добра и здоровья, даже служат молебен за его здоровье. В таком случае его непременно начнет мучить со­весть, и он принесет украденное. Если подозревают кого в воров­стве, то на его имя подают просвиры, служат панихиды, поминая его как усопшего. Также берут обрезок вещи (если было украдено платье), относят его в кузню и кладут в мех. Тот, кто украл, станет пухнуть (раздувать его станет подобно меху) и не проживет года,

непременно умрет. То же самое будет, если бросить часть того, что украдено, под жернов мельницы»^[414].

Между тем с середины XVIII века все большее значение при­обретали вещественные доказательства, а по имущественным делам начинают рассматриваться документы: письменные акты, договоры, расписки, завещания и мировые соглашения. В более поздний период они в обязательном порядке регистрировались в станичном правлении, в противном случае не имели законной силы. К использовавшимся вещественным доказательствам отно­сились орудия преступления, следы, одежда, телесные поврежде­ния. При краже сена принадлежность снопов определяли по тому, как «окручена связка», а зерна - в зависимости от содержания в нем вредителей (куколя) и сорной травы. При незаконной поруб­ке сличали края пней и стволов деревьев, при кражах животных и движимого имущества сличали меты, тавро, в том числе скры­тые, например, вор утверждал, что купил плуг на ярмарке у не­известного ему лица, а потерпевший привел кузнеца, указавшего на предмете преступления на скрытое клеймо мастера. В качестве доказательств сделок принимались показания о совершении раз­личных обрядов в виде рукобитья, молитв, совместного распива­ния магарычей, например, истец жаловался в станичный суд на казака, отказавшегося выдавать дочь замуж за его сына, но прежде они «по христианскому обычаю зажгли свечу, помолились Богу и за доброе слово выпили водки»^[415].