§ 52, УЗНИКИ СУЗДАЛЬСКОЙ МОНАСТЫРСКОЙ ТЮРЬМЫ

За последний интересующий нас период существования мо­настырской тюрьмы в Суздале мы нашли в архиве статистические ведомости лишь за очень немногие и при этом разрозненные годы.

Поскольку число узников в этой тюрьме в период 1870---------

1905 гг.

Ho прежде чем привести эти цифры за отдельные годы, отме­тим, что мы нашли перечень фамилий заключенных в арестант­ском отделении Суздальского Спасо-Евфимьевского монастыря с XVIII века и до 1901 года включительно. Из этого списка видно, что в архиве библиотеки монастыря хранились дела о 160 заключенных, поступивших в монастырскую тюрьму в период 1870—1901 гг. Из означенного числа в тюрьму поступили:

в 1870 г. — 1879 г. 48 человек

» 1880 г. — 1889 г. 54 человека

» 1890 г. -1899 г. 52 »

» 1900 г. — 1901 г. 6 человек[175]

i

Что же касается общего числа арестантов тюрьмы за отдель­ные годы, то эти сведения нам удалось найти лишь за некоторые годы.

Статистические ведомости о заключенных в арестантское от­деление монастыря указывали количество узников на май месяц каждого отчетного года. Мы нашли следующие сведения: в

1872 году в монастырь было заключено — 7 человек, и все ду­ховного звания, в 1877 году — 9 человек, в 1883 году — 9 чело­век, в 1887 году—11 человек, в 1889 году—11 человек, в 1891 году — 9 человек, в 1892 году — 7 человек, B 1895 году — 7 человек, в 1898 году— 12 человек[176]; по сообщению Пругавина, число узников в монастырской тюрьме в 1901 году было — 9 че­ловек, а в 1902 году— 12 человек.

B составе узников монастырской тюрьмы за последний период ее существования наблюдается изменение: узниками тюрьмы большей частью являются лица духовного звания, а представи­тели сектантства встречаются реже. Так как среди заключенных нет таких, имена которых вошли в историю сектантства, то нет интереса приводить здесь поименной список заключенных, од­нако, некоторые из узников должны быть отмечены, поскольку нам сделались известны основания их заключения в монастыр­скую тюрьму и условия их пребывания там.

Некоторые из узников содержались в тюрьме в интересую­щий нас период такое время, которое превышало сроки наказа­ний, установленных уголовным законодательством за самые тяж­кие преступления. B этом отношении монастырская тюрьма до конца своего существования продолжала, как и ранее, походить на политические тюрьмы. B виде примера можно указать на священника Золотницкого, который содержался в арестантском отделении с 1863 года до дня смерти в 1897 году. Этот срок за­точения 34 года был наивысшим. Униатский священник Ленчев- ский, заточенный в 1853 году, встретился нам в списках заклю­ченных в 1877 году, т. e. через 24 года. Дьякон Добролюбов про­вел в тюрьме, как мы указывали выше, 27 лет. Этот последний был узник монастырской тюрьмы с 1877 по 1904 гг, т. e. почти весь исследуемый нами период.

Эти длительные сроки заточения превращают узников мона­стырской тюрьмы в мучеников. Одни из них страдали за предан­ность сектантству, другие — за расхождение по некоторым вопро­сам с учением православной церкви или за так называемое «не­благопристойное поведение» [177]. Ha грани XIX и XX веков, в 1900 году, Синод направил в Суздальскую монастырскую тюрьму крестьянина Федосеева за то, что он «жил в пещере и своей лицемерной праведностью привлекал к себе массы про­стого народа» [178]. Здесь не было никаких признаков преступления, но Синод переселил Федосеева из пещеры в одиночную камеру тюрьмы.

Из отдельных узников Суздальской монастырской тюрьмы известный исследователь монастырских тюрем Пругавин позна­комил русскую общественность с тремя заключенными конца XIX и начала XX века. Это были Подгорный, Рахов и Цветков; последний был заключен в 1901 году за отрицание авторитета Синода и власти обер-прокурора Синода и требование созыва вселенского собора. Цветков высказывал это свое мнение в пись­менных обращениях к различным представителям верховной вла­сти. Этого было достаточно для заточения его без суда. Ho более значительный интерес представляли дела Подгорного и Рахова. Мы остановимся на них, а также на деле Федора Ковалева.

Из трех названных нами узников крестьянин Василий Подгор­ный был заточен в тюрьму ранее других, а именно в 1892 году.

Несмотря на то, что он был узником не только конца XIX, но и начала XX века, его дело носит на себе те черты произвола и расправы без суда, которые уже известны нам из всей предше­ствующей истории монастырского тюремного заточения. B про­должение многих лет Подгорный взывал из тюрьмы о свой невиновности, но все власти долго оставались глухи к воплям уз­ника. Только через десять лет наступило облегчение участи этого невиновного старика.

Особый интерес приобретает дело Подгорного потому, что он без суда был заточен в монастырскую тюрьму за такие припи­санные ему действия, которые, по закону, составляли тяжкие уголовные преступления. Эти действия описал Синод в своем указе 1892 года. Синод писал, что Подгорный «под личиной внешнего благочестия распространяет среди темных и легковер­ных людей лжеучение, подрывающее основы семейной жизни, погрязая в чувственном разврате..., растлевает женщин и де­виц» 7 По представлению Синода и повелению Александра III Подгорный был заточен в Суздальскую монастырскую тюрьму.

B одном из своих прошений в Синод Подгорный отрицал свою виновность в половых преступлениях, невозможную уже B силу его старческого возраста. Он особенно подчеркивал, что ему не было предъявлено произведенное духовными властями дозна­ние и, таким образом, он был лишен всякой возможности оправ­даться. Он объяснял преследование его завистью местного духо­венства ввиду расположения к нему населения, для которого он строил училище, мастерскую с благотворительными целями, для предоставления работы нуждающимся, странноприимный дом, церковь и организовал общину. Крестьяне просили его быть священником в этой церкви, но он не согласился. Мы нашли в архивном деле анонимное письмо с обвинением Подгорного в том, что его община с шестьюстами женщин являлась его гаремом.

Казалось бы, что уже эта громадная названная цифра должна была бы вызвать сомнение в правильности обвинения. Казалось бы также, что там, на месте, легко было бы найти доказательства правильности предъявленного ему обвинения, но это не было сделано.

O пребывании Подгорного в монастырской тюрьме имеется в архивном деле несколько документов. Настоятель монастыря да­вал самые лучшие сведения о поведении Подгорного, говоря, что он служит примером для других. He раз возбуждался вопрос эб освобождении Подгорного из монастырской тюрьмы и о переводе его в число братии. Однако высшая духовная администрация не менее шести раз предъявляла требования усилить надзор за Подгорным и отягчить условия его содержания. Только 25 ок­тября 1901 г. было повелено произвести новое жандармское рас­следование дела о Подгорном. Жандармский полковник не нашел препятствий к освобождению Подгорного из тюрьмы. B 1903 году 17 января последовало разрешение царя на освобождение Под­горного из монастырской тюрьмы и пострижение его в монахи этого же Суздальского монастыря. Это произошло в феврале 1903 года. Таким образом, эта жертва церковного произвола провела в тюрьме 11 лет. Еще через два года последнее уведом­ление о Подгорном сообщало в консисторию, что он часто болеет и слаб здоровьем и что надзор за ним продолжается.

Через три года после заключения в тюрьму Подгорного, 4 января 1895 г., был заключен крестьянин Василий Рахов. Он был новой жертвой произвола церковной администрации.

0 деле Рахова под живым впечатлением этого вопиющего случая беззакония не один раз еще при царизме сообщал в пе­чати Пругавин 1. Широкая русская общественность получила тогда возможность увидеть, до каких невероятных пределов мог развиться произвол тех, кто стоял на страже интересов право­славной церкви.

Пругавин, получивший возможность извлечь из секретного дела сведения о Рахове, показал, что этот узник не выпускался из монастырской тюрьмы, несмотря на полную неосновательность его ссылки в монастырь. Мы воспроизведем здесь лишь основные моменты этого дела.

Василий Рахов, сын довольно состоятельных родителей из крестьян, проживал с ними в Архангельске, где служил в одной иностранной фирме. Ha 22-м году жизни в нем произошел нрав­ственный переворот. Он оставил службу и переехал в деревен­скую глушь. Здесь он начал обучение крестьянских детей гра­моте, читал крестьянам религиозные книги, вел борьбу с пьян­ством. Однако вскоре эта его деятельность возбудила подозрение местного священника и урядника, и Рахов был вынужден вер­нуться на родину.

Повидимому, политические мотивы были чужды деятельности Рахова. Он был весь проникнут желанием облегчить положение бедноты. Bo время пребывания его в Одессе, когда он совершал странствование на Афон и в Палестину, он выступил в Одесском . театре во время антракта с горячим призывом к публике. Он указывал на тяжелое положение одесской бедноты, среди которой он поселился на окраинах города. За это выступление он был арестован и выслан в Архангельск.

После возвращения на родину, в Архангельск, Рдхов широко развернул благотворительную деятельность среди городской бед­ноты. He жалея ни средств, ни сил, он открыл здесь ночлежный дом, детский приют на сорок человек, мастерскую для заработка нуждающимся и в голодные 1892—1893 гг. две столовые, более чем на сто человек каждая. B столовых он читал вслух еванге­лие, жития святых и прочие просмотренные цензурою книги. Он сопровождал чтение разъяснениями. Местное духовенство уви­дело в Рахове конкурента. Рахов был предан суду по обвинению в распространении штундизма, но был оправдан.

Несмотря на оправдание Рахова судом, местный архиерей, обвиняя Рахова ц штундизме, просил Синод сослать оправдан­ного в Суздальский монастырь. Выбор Суздальского монастыря вместо ближайшей тюрьмы в Соловецком монастыре мотивиро­вался опасением влияния Рахова на окрестное население, которое знало его. Синод удовлетворил это ходатайство, и царь утвердил такое решение.

Архимандрит Суздальского монастыря получил от архангель­ского губернатора уведомление о направлении Рахова в мона­стырскую тюрьму как штундиста, призывавшего народ «не хо­дить в церковь, не почитать святых икон, не принимать в дом священников и не слушать их наставлений о вере». Bce эти'обви- нения ни в какой мере не соответствовали действительности.

B невиновности Рахова архимандрит Суздальского монастыря мог убедиться с первых же дней пребывания узника в тюрьме. Через три месяца пребывания Рахова в тюрьме архимандрит до­нес в консисторию об отсутствии каких-либо религиозных за­блуждений в этом новом обитателе его тюрьмы. Сам Рахов в осо­бом прошении писал о своей невиновности. Отец Рахова o6pa-

щался за справедливостью к царю, указав на оправдание его сына судом. Bce оставалось без результата, и невиновный попрежнему содержался в монастырской тюрьме.

Игумен монастыря Досифей, по словам Пругавина, опытный к суровый тюремщик, все время давал хорошие характеристики Рахову и в 1898 году определенно высказался за освобождение его. Однако Рахов был лишь переведен из тюрьмы в келью под надзор монастырского начальства. Новая просьба об освобожде­нии Рахова в 1899 году была оставлена без удовлетворения на том основании, что для испытания требуется, по церковным правилам, 10-летний срок. Новый архимандрит трижды безус­пешно заявлял в консистории, что в Рахове не было и нет ника­ких религиозных заблуждений, что он покорнейший, любве­обильнейший, чистосердечный сын православной церкви 7 что он в своем горячем стремлении помочь нуждающимся и страждущим братьям не встретил должной поддержки со стороны духовных лиц. Только четвертое ходатайство игумена от января 1902 года об освобождении Рахова из монастыря было, наконец, удовле­творено. K этому времени его отец уже умер; здоровье этого не­вольного обитателя монастыря, более чем за семь лет пребывания там, совершенно расстроилось. Ero энергия была разбита, и се­мейная жизнь разрушена.

B деле Рахова особенно знаменательно то, что он был заточен в монастырь после оправдательного приговора суда, что два на­стоятеля монастыря считали его невиновным и просили о его освобождении. Потребовалось более семи лет содержания чело­века в монастыре и в том числе два с половиной года в одиночной камере, чтобы, наконец, освободить его, и все это совершалось в самом конце XIX и начале XX века. Te, которые посылали узников в эту страшную тюрьму, существовавшую с половины XVIII века, продолжали жить традициями давно минувших лет.

Дело третьего из названных нами узников, Федора Ковалева, представляет исключительный и своеобразный интерес не. только в истории монастырских тюрем, но и в истории убийств в Рос­сии. Федор Ковалев был убийцей 25 человек и в том числе своих малолетних детей, жены и матери. Сам убийца и убитые им двадцать пять человек были жертвамй беспросветной темноты и религиозного фанатизма, развившегося в условиях того тяже­лого положения, в котором находились в России сектанты даже в конце XIX века. Царизм не пожелал гласного суда по этому делу по вполне понятным причинам: на скамье подсудимых рядом

с убийцей оказался бы весь политический строй царской России. Царизм предпочел заключить Ковалева без суда в монастырскую тюрьму.

B 1896 году происходила первая всеобщая перепись населе­ния империи. По словам обер-прокурора Синода Победоносцева, некоторые сектанты отнеслись к этой переписи отрицательно, видя в ней насилие над их верою и считая ее средством занести их в списки с печатью антихриста. Были употреблены различные средства избежать этой переписки вплоть до намерения подвер­гнуть себя самосожжению. Ha этой почве религиозной нетерпи­мости и народного невежества и произошел страшный случай погребения заживо раскольников с их согласия последним их единоверцем Федором Ковалевым.

Обер-прокурор Синода Победоносцев, излагая дело Кова­лева, отнюдь не склонен был вскрывать те социальные условия, на почве которых сделалось возможным совершение массового убийства с согласия самих жертв преступления L Однако факти­ческая сторона этого преступления такова, что сама по себе про­изводит потрясающее впечатление и едва ли нуждается в объяс­нениях.

Ha Тираспольских хуторах Херсонской губернии проживала раскольничья Чюнахиня Виталия, имевшая большое влияние на старообрядцев. B организованной в 1896 году переписи населе­ния она видела приближение конца мира, страшного суда и по­пытку занести верующих в списки антихриста. Она учила, что лучше умереть, нежели быть занесенным на переписные листки. Под влиянием ее учения обитатели хуторов решили принять му­ченическую кончину, но остаться верными своей религии. 23 де­кабря 1896 г. девять сектантов приготовили себе яму и отпели над собой «чин погребения». Когда они легли в яму, старообря­дец Федор Ковалев, как каменщик, по их просьбе, заложил яму кирпичом. B числе заживо погребенных были, между црочим, его жена и двое малолетних детей.

Bce заживо погребенные и сам Ковалев были убеждены, что эта смерть приведет их в «царство небесное». Через четыре дня после этого были заживо замурованы еще шесть человек. Об этих погребениях полиция еще ничего не знала. B день переписи Виталия вместе с некоторыми другими единоверцами отказалась дать сведения переписчикам. Она и пять других сектантов были заключены в тюрьму, но после 5-дневной голодовки освобож­дены. B феврале 1897 года Федор Ковалев похоронил заживо в два приема еще десять человек и в том числе Виталию и 60- летнюю старуху Ковалеву. Таким образом, общее число заживо погребенных достигло 25 человек. Раскрытие этого страшного дела привело к аресту Ковалева и заключению его в тюрьму. Однако правительство предпочло не раскрывать перед обще­ственным мнением подробности этого преступления, порожден­ного невежеством и угнетением раскольников.

Нет ничего удивительного, что министр юстиции испросил у царя разрешение на прекращение этого дела, позорного, прежде всего и больше всего, для самого царского правительства. Царь согласился с предложением министра направить Ковалева бес­срочно в один из православных монастырей по усмотрению Си­нода. B этом повелении была указана отправка Ковалева именно в монастырь, а не >в заточение при монастыре. Синод пошел дальше и направил Ковалева в арестантское отделение при Cnaco- Евфимьевском монастыре в Суздале.

Федор Ковалев был заключен в арестантское отделение 22 февраля 1898 г. и помещен в отдельную камеру под строгий надзор монастырского начальства. Найденное нами архивное дело монастыря содержит ряд сведений о пребывании Ковалева в те­чение семи лет в монастырской тюрьме, затем о переводе его в келью монастыря 1 января 1905 г. Неизвестно, чьи хлопоты при­вели к освобождению Ковалева 2 марта 1905 г., но, несомненно, что оно состоялось не без влияния революционного 1905 года.

B продолжение всего этого времени Ковалев находился под са­мым строгим присмотром монастырского начальства, оставаясь среди узников монастырской тюрьмы. Уже через несколько меся­цев после заточения Ковалева в тюрьму игумен монастыря спешил уведомить консисторию о достигнутых им успехах: старообрядец Ковалев пожелал присоединиться к православной церкви. Однако игумен поторопился: Ковалев отказался от своего намерения под предлогом, что оскорблен высказанным кем-то предположением о корыстных мотивах его перехода в православие. Впрочем, позд­нее такой переход состоялся. После этого последовали просьбы игумена монастыря о переводе Ковалева из тюрьмы в монастыр­скую келью. Эти просьбы трижды встречали отказ со стороны консистории, указывавшей на тяжесть преступления Ковалева, которое должно было влечь, по закону, бессрочную каторгу. Игу­мен монастыря мотивировал свою просьбу об освобождении Ко­валева указанием на опасность воздействия на него других узни- ков-сектантов. Кстати сказать, сам Ковалев указывал, что пере­ход его в православие состоялся, между прочим, под влиянием заключенного Подгорного.

Общий вид Спасо-Евфимьевского монастыря с корпусом для арестантов в 1870 г. Переснимок с фотографии из ЦГАДА в Москве, опись монастыря, 1870 г.

Дом предварительного заключения, открытый в С.-Петербурге в 1875 г. Переснимок с фотографии Музея В. И. Ленина в Москве.

B обследованном нами архивном деле имеётс^ когщя письма Ковалева к сестре. B письме он сообщал о своем примирении с жизнью арестанта: он прожил в этой «коробке» семь лет, но даже если проживет здесь до 70 лет, не будет просить о своем освобождении.

Когда в 1904 году последовал указ консистории о переводе Ковалева из тюрьмы в монастырь, с него была взята подписка, что он не будет иметь никакого общения с бывшим заключенным священником Цветковым. Повидимому, игумен опасался влияния других заключенных на Ковалева. Вместе с тем Ковалев мог вы­ходить из монастыря лишь при крайней необходимости и с раз­решения игумена. Вся переписка его должна была проходить че­рез монастырское начальство. Он должен был ежедневно посе­щать церковную службу и пр.

Старания игумена превратить Ковалева в монаха не увенча­лись успехом, и 2 марта 1905 г. он оставил монастырские стены, вернувшись на родину. Мы знаем из архивного дела, что пере­воспитание его не шло дальше предоставления ему для чтения религиозных книг, посещения Церковной службы и т. п. Даль­нейшая судьбЁ Ковалева неизвестна, но он вышел на свободу в дни подъема революционного движения, и вся обстановка этого года должна была повлиять на культурное развитие этого чело­века, бывшего узника монастырской тюрьмы.

2 марта 1905 г., день освобождения Ковалева из монастыря, было последним днем существования тюрьмы при Спасо-Ев- фимьевском монастыре в Суздале. B течение полутораста лет существования этой тюрьмы в нее было прислано 350 человек, из которых 63 были заключены до 1800 года, а остальные в те­чение XIX и первого пятилетия XX века. Через тюрьму прошли присланные сюда по делам веры, по политическим делам, по де­лам о неблагопристойном поведении лиц духовного звания и ду­шевнобольные, за уголовные преступления. Многие из них здесь и умерли.

Самой характерной чертой в истории этой монастырской тюрь­мы было заточение сюда без судебного разбирательства. Направ­лял сюда узников произвол светской или духовной власти. K тя­желым условиям физического существования присоединялись еще более тяжелые моральные условия: насилие над совестью, над убеждениями человека. Полтораста лет существования монастыр­ской тюрьмы доказали ее бессилие в огромном большинстве слу­чаев сломить нравственные убеждения узников. Навсегда опустев­шие в 1905 году одиночные камеры монастырской тюрьмы оста^ лись іпамятником ее бессилия и великой силы человеческого духа. 22 М. Н. Гврнет. т. III