САНКЦИИ «РОДОВОГО СУДА»

Как и у большинства народов, находящихся в периоде родового строя, у эвенков уголовные преступления не разделялись с гражданс­кими преступлениями. Поэтому само преступление рассматривалось не как подрыв морально-нравственныхустоев общества, а как наруше­ние частных интересов, как вред, причиненный члену рода, а через это и всему роду.

K началу XX века такое явление, как кровная месть, потеряло свое значение и встречалосьдостаточно редко. Причем в значительно по­зднее время это явление обычного права действовало у части групп не вне рода, а внутри его. Причиной тому явился распад родовых отноше­ний и разделение населения на экономические организмы, а также крайняя малочисленность подобных групп. Комовские тунгусы говори­ли: ...лет 200 тому назад каждый род у нас был весьма многочислен­ным, все роды имели свою землю и жили обособлено. Бывали случаи и столкновения между родами по разным причинам... B XVII веке русские первопроходцы отмечали многочисленные межплеменные вой­ны, но со временем они прекратились. ...В числе ра.иіых мредапип о прежней вомпствеипости тунгусов сохранился рассказ о бывших кровопролитных боях между их собственными ордами, особенно Чапо- гирской, Илимпейской и Таймурской, на берегах речек Убойной и Канальчихи, впадающих в Нижнюю Тунгуску. Причинами битв были: неудачное сватовство рода, недостаток женщин и оскорбление само­любия», «...да и существовали тогда главные богатыри, которые сдела­лись родоначальниками своих родов, дав некоторым из них свои имена, желали померяться силами...»[106] Причем причины столкновений не за­висели от рода или национальности враждующих[107].

Свою роль сыграла и политика, проводимая царским правитель­ством.

Специфичность в определении наказаний как у эвенков, так и у многих народов Севера заключалась в том, что конечная цель была не в том, чтобы покарать правонарушителя, а в том, чтобы показать об­ществу неотвратимость наказания за неправомерныедействия. И глав­ное — предупредить повторение подобных ситуаций, убедить людей в недопустимости такого поведения. Таким образом, санкции в обычном праве эвенков были не карательные, а скорее носили воспитательный характер.

Тем не менее это не обозначало отсутствия каких-либо правил. Пользование пастбищами, например, регулировалось правом, в основе которого был заложен принцип: не мешатьдругдругу. Конфликты воз­никали не из-за пользования пастбищами, но и в вопросах краж и по­хищений оленей.

У одних групп существовало возмещение эквивалентного ущерба, у других — возмещение в четырехкратном размере (очевидно, влияние обычного права соседних скотоводческих народов, у которых ставилась зависимость от количества ногу животного). Если по вине пастуха происходила потеря оленей, то хозяин имел право взыскать с него часть или половинуубытков, в зависимости от степени вины, причем иногда такой пастухлишалсядоверия надолгое время.

B конфликтах, связанных с охотничьими угодьями, на первом месте фигурировали споры из-за добычи.

Обычное право разделяло кражу и присвоение. Например, наказа­ние за присвоение приблудных оленей было несколько слабее, чем за кражу, а зачастую ограничивалось простым возмещением ущерба. O приблудных оленях полагалось известить соседей, иначе это рас­сматривалось как присвоение. Независимо от того, имелся долг или нет, самозахват животных был наказуем. Так же было наказуемо ис­пользование старых остовов чума без разрешения хозяина. Причем был важен сам факт пользования, а не срок, когда хозяин ставил чум в последний раз. Интересно и то, что принятие этого советом рода во внимание происходило только в том случае, если нарушителя ловили с поличным[112]

Неподсудно было убийство «плохого человека» (кровная месть, на­сильник и т. д.). Также, без последствий для себя, можно было убить жену и любовника во время измены. B том случае если муж оставлял в живых соблазнителя, то он имел право требовать «замены» женщины, а если к тому же бывшая жена еще оказывалась беременной, — то еще и имущество развратника (удская группа).

Правомерными были и действия, когда тунгус во время голода или эпидемий бросал в тайге приемышей и обессиленных родителей и сес­тер. «...При появлении их они спешат оставить свои обыч­ные места жительства и спешат куда-нибудьдалее в глубь тундры, и нередко заболевшего оставляют одного на произвол смерти; снабдив лишь пищей...»[113]. Причем данный обычай касался всех без исключе­ния, в том числе и шаманов, коих положение было усугублено тем, что их могли бросить и в обычное время.Для этого было достаточно болез­ни шамана, причем не обязательно эпидемического характера.

У всех групп тунгусов не было такого наказания, как смертная казнь. Высшей мерой наказания было изгнание из рода, хотя данный приго­вор в большинстве случаев означал более или менее быструю смерть и выносился только за особо тяжкие преступления. Таковыми считались: нарушение экзогамии и убийство сородича («свою кровь пролил»). Существовала особая традиция оглашения приговора, при которой весь родовой совет обращался к подсудимому и говорил: «Иди в чужие земли».

Существовали наказания за преступления, не являющиеся таковы­ми в современном понимании. Такие наказания, очевидно, связаны с нарушением определенных правил поведения, запретов, суеверий. На­пример, считалось, что если человек из другого рода, не спрашивая разрешения, заходил в чум к больному и тот, не выздоровев, умирал, то он был виновен в его смерти. Человека судили за то, что он «наступил на здоровье» больного. B других случаях возмещался ущерб, если один из эвенков аргишил (кочевал) по следудругого и у второго начинался падеж оленей или заболевали члены рода[115] Если человек из другого рода кружил вокруг как жилого, гак и не жилого чума, лабаза и т. д., и у хозяев заболевал ребенок, он тоже считался виновным. Абсолютнодо- казанным считалось, если этодело касалось стариков (кружение — знак вредоносной магии).

Для того, чтобы подобные ситуации не возникали, существовали предупреждающие меры. Скажем, если в семье кочующего кто-то бо­лел, то к месту следования на дереве делался затес, на котором углем изображался лежачий на боку или навзничь человек. Если человек не­давно умер, то поза была ничком.

Как и у большинства народов мира, у эвенков существовало табу, нарушение которого могло повлечь за собой наказание. Например, считалось, что если что-то взять из шаманского лабаза, то можно заб­лудиться в тайге, а также бытовал целый ряддругих представлений о религиозных запретах[116], которые в работе не будут освещены подроб­но, ввиду специфики темы.

Заковывание в колодку встречается только у амурских, забайкальс­ких и эвенков Охотского побережья. У всех остальных групп подобных или иных форм лишения свободы не было. A также у этих групп суще­ствовали публичные телесные наказания по большей мере лозами. Предположительно, данные наказания были заимствованыудругих на­родов. Более древним наказанием было привязывание виновного го­лым кдереву[117], в результате чего тело от комариныхукусов распухало и сильно зудело, причиняя больднями или неделями, в зависимости OT продолжительности наказания. A еще сажали на горячие угли.

Четкое разделение мер наказания отмечено толькоузабайкальской группы, что, очевидно, связано с большим процентом оседлости и сте­пенью социально-экономического развития. Так, наказание лозами имело самый широкий диапазон и зависело от степени вины. «...Тунгу­сы судятся своим судом и главное наказание — розги. Провинившийся жестоко наказывается при всем обществе...» [118] У эвенковЖиганского улуса уличенных в пеекольких кражах, помимо возмещения ущерба, секли до четырех обмороков [119]

Основными же мерами наказания были общественное порицание, выговор и позор. Так, у илимпейской группы виновного привязывали к дереву на срок от 6 до 12 часов и на протяжении всего времени стыди­ли и ругали. Материальное возмещение осуществлялось посредством возвращения украденного или заменой его равноценным. Иногда, по степени вины, — порка. У тех же тунгусов Жиганского уезда украден­ное взыскивалось в четырехкратном размере (в этом случае сказыва­лось соседство обычного право скотоводческих народов).

Возвращение ущерба применялось и поделам, не связанным с ма­териальными исками (оскорбление, изнасилование и т. д.), и трактова­лось как возмещение морального ущерба. Родовым судом определя­лось время возвращения и объем убытков. Время варьировалось от месяца до нескольких лет, в зависимости от образа жизни. B том слу­чае, если истец требовал немедленного возмещения ущерба, а ответ­чик не мог отдать, его пороли жестоко. И это избавляло виновного от платежей. Помимо материального возмещения, существовала и отдача в работу(забайкальская, охотская группы). B большинстве случаев так происходило, когда человек не мог заплатить ясак и за него платили другие. У енисейской группы существовал своеобразный кодекс, по ко­торому особо строго каралось оскорбление старших по возрасту. На­пример, за оскорбление словом полагалось 30 розг и штраф, величина которого зависела от экономического состояния виновного. Столь же строго каралось самоуправство и насилие. За это связывали ремнями и пороли «...сколько кто пожелает...». За угрозу полагался «херкем» (ви­новного привязывали к шестам чума так, чтобы невозможно было сесть или повернуться, и оставляли на всю ночь)[120] B такой ситуации преступник по истечении ночи из-за дыма практически переставал видеть.

Преступление, касающееся нескольких родов, рассматривалось со­вместно. B подобных случаях род обращался к своей фратрии, а затем ко всем родам для сбора Совета. Ктаким проступкам относились:

1. Преднамеренный или ненамеренный поджегтайги, частично или полностью повредивший охотничьи угодья нескольких родов;

2. Насильственное вторжение или нарушение границ рода;

3. Поломка или уничтожение ловушек чужого рода и т. д., т e. все дела, касающиеся ни одного, а нескольких родов.

По мнению исследователя II. В. Сушилина, эвенки могли созна­тельно уничтожать часть своих территорий в случае общей опасности. Например, он считал, что тунгусы бассейна Подкаменной Тунгуски со­знательно сожгли тайгу от фактории Верхняя Контора (современный п. Чемдальск, Эвенкия)до Ангары для того, чтобы остановить продви­жение ангарских промышленников и торговцев, ввиду навязывания некачественных товаров, больших процентов по кредитам и недобросо­вестной охоты на чужих землях. Известно, например, что купцы подме­шивали в водку махорку и сушенные мухоморы, из-за чего распития заканчивались многочисленными преступлениями [121] Возможно, эта версия имеет подсобой основание и фратрии вполне могли догово­риться об уничтожении части своих угодий, так как в сохранившихся протоколах собраний эвенков (Эвенкия) в 20—30-х годах XX века по­стоянно поднимался вопрос об ограждении их от произвола ангарских торговцев. Предлагалось построить чуть ли не государственную грани­цу, со всеми вытекающими последствиями.

Эвенки никогда не скрывали своих правонарушений, чаще всего виновные первыми сообщали об этом и не отрицали свою вину, если им не удавалось сообщить об этом первыми[122] «...Людь сей многоречистый и говорливый... между ними никакой тайности не хранится и секретов содержать не могут...» [123]. Истцы и ответчики не оспаривали решение суда, если таковое было по обычному праву. B связи с особыми геогра- фо-климатическими условиями в психологии тунгуса было заложено убеждение о несуществовании оправдательных причин отхода от обы­чаев, подкрепляемое невозможностью жить вразрез с коллективом, родом, с которыми он был в единой органической целостности. Скла­дывалось сознание, при котором человек не могжить без рода, а род не хотел жить без него. Поэтому изгнание из рода и было высшей мерой наказания, а на провинившегося смотрели, в первую очередь, как на человека, попавшего в беду, спутавшегося со злыми духами, а потом уже — как на преступника. Это в основном способствовалотому, что человек подвергался моральному наказанию. И даже во время интен­сивной экспансии нриіилого населения, когда стали меняться и видо­изменяться устои эвенкийского общества, а также увеличился объем физических наказаний (конец XIX в.) — моральная сторона дела оста­валась господствующей.

Co временем подвергались трансформации и меры наказания. Так, почти перестали применяться розги. Редко стали применяться при­нудительные работы, появился арест, но основной мерой наказания остается компенсация ущерба. Появилась ответственность за обман, мошенничество, клевету и ложное доносительство, что объясняется ослаблением традиционных условий жизни.

Подтверждением тому стало усиление наказания за причиненную обидуутунгусов ведомства князя Гантимурова, где сила ответственно­сти по-разному разделялась на простых людей, засулов, лам, шуленг, зайсанов[124], а также увеличение ответственности при повторном нане­сении обиды. Так, если «родович» нанес обиду словом илидействием, в первый раз он платил 5 рублей, во второй раз — 10, а в третий — 15 рублей и т. д. За увечье штраф увеличивался пропорционально в 2 раза плюс лечение за счет виновного. Отдельно выделены наказания за обиду, нанесенную пожилому человеку: матери, отцу; в этом случае штраф резко возрастал.

Тем не менее, несмотря на появившиеся изменения в наказаниях, моральная сторона оставалась господствующей, цель которой была не в наказании виновного, а во внушении ему необходимости соблю­дения правил, сложившихся столетиями. Поэтому, например, кража не была кражей в нашем понимании, а была нанесением морального ущерба.

Однако к концу XIX века психологический аспект юридических обычаев трансформируется. ...Заказать можно, но скорее не дож­дешься, потому что дай ему пуд муки и жди год; орочон обрусел совсем, стал мошенником...»111 Появляется ответственность за недонесение. Мало того, человек, не сообщивший вовремя о преступлении, уравни­вается с пособником преступника и с самим преступником. Отягчаю­щими обстоятельствами считались, групповые преступления и пре­ступления, сделанные по зломуумыслу, т. e. сознательно.

У забайкальских эвенков иормы права, охраняющие личное имуще­ство, проработаны более детально и предусматривают более строгие меры наказания по сравнению с соседними группами эвенков (северо­байкальских, баунтовских и киренских). Их правовые обычаи отразили деление эвенков не только на простых и знатных людей (туземная ад­министрация), но и на бедных и богатых. Например, несостоятельный должник отдавался не просто в работу, за счет которой погашался долг, а работал определенный срокдо погашения долга, что говорит об од­ной из начальных форм зависимости. Нормы права в некоторых случа­ях фиксировали отходот отношений коллективизма и взаимопомощи в пользусобственническихотношений. ГІоправилам Ібнерчинскихтун- гусских родов, бедный человек, убивший и съевший, B СВЯЗИ C голодом, скотинуудругого, подлежал судебной ответственности. Причем если он при этом оповещал общество, то наказывался телесно и возмещал ущерб, если же нет, то с ним поступали, как с вором. У этой группы от­мечено и появление пени за воровство скота — «ель»[125]

Что касается эвенков Амурской области Удского и Охотского окру­гов, то известно о почти полном отсутствии у них убийств, грабежей, краж и т. д., а также о неукоснительном соблюдении обычаев и обяза­тельств, что выражалось в крайней традиционности. «...0 кражах меж­ду ними не слышно, проезжающий свободно пускает коней своих без надзора...»[126].

Таким образом, можно заметить, что санкции у эвенкийского насе­ления в XVII — начале XX века разделялись на традиционные и заим­ствованные. Ктрадиционным относились — позор, общественное по­рицание, изгнание из рода, «херкем» и т. д. Кзаимствованным — скорее всего, телесные наказания и заковывание в колодку.

Исходя из выше перечисленного, можно сделать вывод, что надан- ном этапе происходит генезис санкции подвум направлениям:

1. Санкция сохраняется и развивается самостоятельно и внешнее влияние и заимствование либо отсутствуют, либо играют второстепен­ную роль.

2. Обычно-правовые наказания у эвенков постепенно заменяются наказаниями, заимствованными удругих народов, и их роль становится определяющей.

3.3.