§ 9. ПРОЦЕСС НЕЧАЕВЦЕВ И НЕЧАЕВА

Наиболее ранними политическими процессами 70-х годов были два судебных дела, из которых первое известно под именем «процесса нечаевцев», а второе — под именем «дело Сергея Не­чаева».

Процесс нечаевцев, рассмотренный в Петербурге в 1871 году, был по количеству участников первым крупным процессом после дела петрашевцев. Ha скамью подсудймых было посажено 84 че­ловека. Этот процесс был крупным и по характеру обвинения, предъявленного к подсудимым. Им вменялось в вину участие B сообществе, поставившем своей целью ниспровержение государ­ственного строя. Кроме того, им предъявлялось обвинение в за- рчном оскорблении царя и в противоправительственной пропа­ганде.

Пятерым из обвиняемых было предъявлено обвинение в со­вершении убийства студента Иванова. Инициатором этого убий­ства из политических целей являлся, по обвинительному акту, учитель приходского училища Сергей Нечаев, которому к тому времени удалось уехать в Швейцарию и о котором поэтому дело было вьіделено.

Обвиняемые по процессу были в большинстве своем студен­тами высших учебных заведений Петербурга и Москвы. Нечаев ставил своей целью создать революционную организацию «На­родной расправы». B основу деятельности этой организации были положены анархические идеи Бакунина. Она ставила своей зада­чей разрушение общественного строя. Согласно обвинительному акту, в печатном органе «Народной расправы» указывалось: «Созидать — не наше дело, а других, за нами следующих. Мы xo- ^им народной мужицкой революции».

Обвиняемые были разбиты на 11 групп с предъявлением каж­дой из них особого обвинительного акта.

Суду не удалось установить попыток вызвать восстание* Что же касается распространения противоправительственных изданий, то было выявлено распространение лишь одной прокламации. Деятельность организации сводилась в основном к собраниям кружков учащейся молодежи для обсуждения программы дей­ствий. Судьи были полны классовой ненависти к подсудимым. B отчетах газеты «Правительственный вестник» о судебных засе­даниях были приведены выдержки из «Народной расправы» о не­обходимости «истребления» различных представителей власти и капиталистов. Эти предложения также не были осуществлены. Тем не менее судебная палата вынесла суровый приговор подсу­димым— вплоть до каторжных работ на срок до 15 лет1. K ка­торжным работам были приговорены: Успенский, Кузнецов, Прыжов и Николаев. Местом отбьгвания каторжных работ была избрана Кара. Многие из подсудимых по этому делу содержались до суда в казематах Екатерининской и Невской куртин Петропав­ловской крепости.

B процессе нечаевцев постоянно упоминалось имя отсутство­вавшего Сергея Нечаева. Царское правительство употребило все усилия для получения из Швейцарии проживавшего там Нечаева. Швейцарское правительство угодливо согласилось на выдачу Не­чаева, поставив, впрочем, условием, чтобы он был судим не как политический, а как уголовный преступник за убийство студента Иванова. Царизм принял это условие, заранее решив не выпол­нять его. Это ясно видно уже из того факта, что доставленный из-за границы Нечаев был прямо заключен в политическую тюрьму Трубецкого бастиона. Весь дальнейший ход процесса представляет одну из самых возмутительных страниц царского правосудия.

B двух предшествующих томах «Истории царской тюрьмы» нам не раз приходилось отмечать приемы царского правосудия в его борьбе с политическими противниками. Екатерина II распра­вилась при помощи верховного суда над Пугачевым. Она про­диктовала приговор над Радищевым и Новиковым. Николай I не Постеснялся соединить в своем лице по процессам декабристов и петрашевцев обязанности сыщика, тюремщика, судьи и палача.

v/ 1 Государственные преступления в России в XIX веке. Сборник мате­риалов, извлеченных из официальных изданий правительственных сооб­щений, под ред. Б. Базилевского (В. Богучарскогб), т. I, 1825—1875 гг., СПБ, 1906, стр. 159—227.

тельств виновности. Этот же государь пошел проторенной доро­гой самого беззастенчивого нарушения закона в процессе Сергея Нечаева.

Царь судил Нечаева для видимости как уголовного преступ­ника судом присяжных за убийство студента Иванова, а в дей­ствительности решил расправиться с ним, как с самым опасным политическим врагом. Нечаев прекрасно осознал это с самого начала своего дела. B конце декабря 1872 года он был перевезен из Петропавловской крепости в Москву для суда.

Можно предположить, что был составлен такой список при­сяжных заседателей, который обеспечивал обвинительный вер­дикт. Bo всяком случае в число двенадцати избранных присяж­ных попали пять- купцов, два чиновника, один цеховой, один почетный гражданин и один крестьянин [14]. Такой состав присяж­ных был для правительства вполне надежным, можно было вполне рассчитывать на поддержку купцов и чиновников, «адо помнить, • что из крестьян в списки присяжных попадали обычно вполне верноподданные, наиболее состоятельные представители этого сословия.

C самого начала процесса Нечаев занял позицию непримири­мого человека, не идущего ни на какие компромиссы и уступки. Он отрицал право царизма судить его. Он отказывался принять обвинительный акт и на предложение избрать защитника заявил, ч*го отказывается от защитника и не будет сам защищаться. Он также не принял повестки о судебном заседании, заявив о непод­судности его как эмигранта русскому суду. Подробности судеб­ного заседания изложены историком Щеголевым по найденному им архивному делу, в котором помещены жандармские донесения.

Председательствовал на суде тот самый Дрейер, который в на­граду за благоприятный для правительства исход этого процесса и за свою ни перед чем не останавливавшуюся решительность был вскоре переведен в Сенат и председательствовал там в особом присутствии по делам о государственных преступлениях. Дрейер не один раз приказывал выводить обвиняемого из зала суда, но Нечаев продолжал относиться с полным пренебрежением ко всей процедуре этого акта расправы над ним: он сидел на скамье под­судимых спиной к судьям и в самой резкой форме заявлял о не­признании им суда и правительства.

После суда Нечаев написал начальнику III отделения протест против избиения его жандармами. Это большое письмо представ­ляет выдающийся интерес. Оно исполнено достоинства, и его автор перешел от частного случая жандармских побоев к оценке всего политического строя в России и к изложению своих взгля­дов на дальнейшее политическое развитие России, заявив, что Россия находится накануне политического переворота. Он допу­скал возможность успехов предшествующей борьбы правитель­ства с революционерами, пока их выступления были единичными. «Ho, — продолжал Нечаев, — теперь дело обстоит иначе: в Рос­сии уже образовались стремления, присущие целому обществу, — стремления гораздо более определенные, более настоятельные и потому более возможные для осуществления. Подобные стремле­ния составляют неизбежную принадлежность известной степени общественного развития».

«Правительство уничтожить политические идеи, пустившче корни в обществе, не в силах». Нечаев далее говорил о необходи­мости «положить конец дикому самоуправству и зверским мерам в администрации». Он заканчивал свое письмо следующими слова­ми: «Всякое бесцельное варварство вредно, нелепо, бессмысленно»[15].

Таким образом, этот избитый в здании суда и пристрастно осужденный революционер сам стал судьею политического строя России и пророком его грядущей гибели.

Нечаев не подал кассационной жалобы, и приговор вошел в законную силу. По правилам Устава уголовного судопроизвод­ства (ст. 963), надлежало выставить осужденного у позорного столба. Администрацид опасалась, что Нечаев во время провоза его на позорной колеснице будет обращаться к народу.

Этот обряд так называемой публичной гражданской или тор­говой казни был выполнен 25 января 1873 г. Щеголев опублико­вал секретное донесение об этой казни, адресованное московскому генерал-губернатору. При посадке Нечаева на позорную колес­ницу он, по словам официального донесения, очень бодро вошел на нее и «с таким же нахальством, как на суде, осматривался кругом». Когда палач привязывал его руки ремнями, он закри­чал, обращаясь к присутствующим: «Когда вас повезут на гильо­тину, то и вас будут привязывать ремнями. Я иду в Сибирь и твердо уверен, что миллионы людей сочувствуют мне. Долой царя! Долой деспотизм! Да здравствует свобода! Меня, полити­ческого преступника, сделали простым убийцей! Позор новому русскому суду, это не суд, а шулерство!». Дальнейшие слова были заглушены барабанным боем. Нечаев не переставал кричать во время поездки и у позорного столба. Ha Конной площади он кри­чал, что здесь скоро будет гильотина для казни тех, кто привез его сюда. У позорного столба он,, по словам донесения генерал- губернатору, изо всех сил кричал: «Долой царя! Да здравствует свобода! Да здравствует вольный русский народ!».

После этого обряда Нечаев в четырехместной карете был возвращен окружным путем в Сущевский полицейский участок, где содержался до суда, и отсюда секретно был доставлен в вагон поезда. Этот поезд направлялся к месту каторги, но, как было заранее решено, вагон был отцеплен в пути и доставлен в Царское село, откуда Нечаев был препровожден в Петропавловскую кре­пость.

Октябрьская революция дала возможность узнать эту волю царя, представляющую настоящее преступление. Ha официальном донесении ему об исполнении обряда торговой казни над Нечае­вым царь сделал следующую на редкость пространную резолю­цию: «После этого мы имели полное право передать его вновь уголовному суду, как политического преступника, но полагаю, что пользы от этого было бы мало и возбудило бы только страсти, и потому осторожнее заключить его навсегда в крепость» *.

Царь приведенное выше слово «навсегда» подчеркнул. B этом подчеркивании страшного слова «навсегда» виден царский са­дизм. Он не только произносит это слово, убивающее всякую надежду на будущее, но и произносит его с видимым удоволь- ствием.

Приведенная нами резолюция была явным преступным безза­конием. Царь, согласно закону, не имел права изменять приговор суда в сторону его ухудшения. Он же заменил каторжные работы, назначенные на 20 лет, вечным заключением в крепости, в Алек- сеевском равелине, в который и был заточен Нечаев. O его пре­бывании здесь мы узнаем из очерка о Петропавловской крепости.