§ 37. НЕЧАЕВ

Bo втором томе «Истории царской тюрьмы» указывалось, что к началу 70-х годов лишь один Бейдеман был узником Алексеев­ского равелина. 28 января 1873 г. в этот же равелин был заклю­чен новый политический узник, имя которого было широко из­вестно в то время в революционном движении — это был Сергей Нечаев.

Нечаев, угодливо арестованный швейцарским правительством и выданный русскому правительству [116] как уголовный преступник, был приговорен к 20 годам каторжных работ, но Александр II росчерком пера заменил ссылку в Сибирь заключением в Алек­сеевский равелин и вместо 20 лет собственноручно написал «на­всегда», подчеркнув это так безнадежно звучащее слово (см. § 9)

Процесс Нечаева был одним из самых крупных в эпоху 70-х годов. Личные качества Нечаева, его железная воля и талант про­пагандиста выдвинули его процесс, а затем и его десятилетнее пребывание в Алексеевском равелине на первое место в истории 70-х годов.

186/' ГЛАВА ТРЕТЬЯ

^.

нимался тем же, за что попал в равелин. Ero сношения с комите­том партии «Народная воля» были исключительным явлением во всей истории этого политического застенка. Ho за время пребы­вания Нечаева в крепости были и другие факты, доказывающие его исключительный характер. Например, ни раньше, ни позднее не было случая такого продолжительного заковывания в ножные и ручные кандалы, как это было применено к Нечаеву: он был за­кован в ручные кандалы более двух лет. Точно так же мы не знаем других случаев, чтобы ставился специальный часовой под окном одиночной камеры равелина, как это было сделано в отношении Нечаева. Только о нем одном доставлялись шефу жандармов еже­недельные доклады вместо обычных месячных перечневых ведомо­стей с фамилиями содержащихся узников. Bce это показывает, что пребывание Нечаева в ,равелине дало для истории царской тюрьмы немало материала.

Переходя к описанию пребывания Нечаева в Алексеевском равелине, мы имеем все основания сказать, что условия этого пребывания составили историю самого равелина за 70-е годы. Хотя в эти же годы там содержался и Бейдеман, но историю ра­велина «делал» один Нечаев. Никогда не была так кипуча и раз­нообразна событиями жизнь равелина, как при Нечаеве, а между тем в это время почти два десятка камер пустовало. Дошедшие до нас архивные материалы, собранные Щеголевым после Ок­тябрьской революции и опубликованные им в обширной статье, исчерпывающе знакомят нас с этим периодом истории раве­лина Y

Нечаев вошел под своды Алексеевского равелина 28 января 1873 г. Комендант крепости дал смотрителю специальную ин­струкцию об условиях содержания нового заключенного в кре­пости. B ней не только повторялись прежние правила о хранении ключей от камеры, о входе сторожей в камеры лишь в присут­ствии смотрителя, о наблюдении за прочностью замков, решеток и пр., но делались и новые добавочные предписания.

в баню разрешение коменданта и напоминала смотрителю, чтобы и он сам не выходил из крепости без такового.

Этим не исчерпывались принятые комендантом меры предо­сторожности и предотвращения побега Нечаева или сношения с ним посторонних лиц. B марте 1873 года были установлены для ровелина 4 новых должности так называемых присяжных унтер- офицеров. Для Петропавловской крепости двенадцать таких дол­жностей были введены еще 23 февраля 1870 г., три года обходи­лись в равелине без этих «присяжных», но заключение в равелин Нечаева вызвало у осторожного коменданта и у III отделения ре­шение использовать >и этих новых стражников. По своему слу­жебному положению они являлись наблюдателями за часовыми и ответственными перед смотрителем за точное исполнение всех правил равелина. Вместе с тем они до некоторой степени служили контролем над самим смотрителем. Ha их обязанности лежало находиться в камере заключенного всякий раз, когда туда вхо­дили лица, имеющие на то право. Только по особому распоря­жению смотрителя «присяжный» должен был выйти из камеры заключенного при посещении ее другим лицом.

III отделение, охраняя Нечаева в Алексеевском равелине, по­шло еще дальше. B добавление к обычным месячным ведомостям о заключенных в равелине шеф жандармов приказал, как говори­лось выше, доставлять ему каждую неделю сведения о Нечаеве за истекшие 7 дней. Это также было новшеством, так как таких донесений ни о ком ранее не делалось. Их не делалось ни о ком и позднее, вплоть до закрытия равелина.

K сожалению, Щеголеву удалось найти лишь некоторые из указанных еженедельных донесений.

Первое из этих донесений охватило время с 2 по 9 февраля. B нем сообщалось, когда заключенный вставал утром и ложился вечером. Сообщалось, что в течение всего дня он читает «Военный сборник» за 1869 год, часто ходит по комнате и редко ложится на кроваіь. Отмечались даже мелкие подробности, как, например: «В последнее время стал более приветлив, лицом веселее и начал смотреть в глаза, тогда как прежде избегал встреч, отвечал отры­висто, резким тоном, с опущенными глазами и понуренной голо­вой». Очень подробно и собственными словами Нечаева передана в донесении просьба Нечаева, заявленная им на словах смотри­телю, о предоставлении ему книг и письменных принадлежностей для научной работы. Он мотивировал это боязнью сойти с ума без всякой работы. Второе донесение за неделю, с 9 по 16 фев­раля, снова повторяло сведения, когда Нечаев ложился спать и когда вставал. Опять сообщалось о чтении «Военного сборника» уже за 1870 год, о хождении по камере, о хорошем сне и аппетите. Оба эти донесения были доложены царю. Это дает основания предполагать, что от него самого исходила мысль об этих ежене­дельных докладах о заключенном. Подтверждением нашего пред­положения служит тот факт, что донесения пересылались царю даже за границу. Можно удивляться такому интересу Александ­ра II к человеку, запертому им навсегда в стенах равелина.

Письменные принадлежности и затребованные книги Нечаев получил через месяц. Нужные ему сочинения на русском и ино­странном языках закупались для него в книжном магазине. Письменные принадлежности давали возможность Нечаеву де­лать выписки из прочитанных книг и заниматься литературной работой. Так продолжалось три года. B первых числах февраля 1876 г. у Нечаева были забраны не только принадлежности для письма, но и все то, что он успел написать за три года своего за­ключения. Такова была воля Александра II. Нечаев был лишен предоставленного ему права чтения за его обращение к царю с просьбой о пересмотре его дела.

Ни содержание обращения узника к царю, ни самый тон его не могли быть приятны тому, по чьему указу был совершен этот «Шемякин суд». Ho кара, постигшая автора записки, была чрез­мерно жестокой. Душевное равновесие Нечаева было совершенно нарушено. B первую же ночь после отобрания у него бумаг он разразился криками и бранью и выбил из окна своей камеры 12 стекол. За это на него надели смирительную рубашку, привя­зали к кровати, а затем заковали в ножные и ручные кандалы. B ножных кандалах он оставался три месяца, а ручные были сняты с него только через два года.

Отобранные у Нечаева бумаги были изучены в III отделении и по повелению царя были сожжены, но с их содержанием нас знакомит до некоторой степени докладная записка об их просмот­ре, составленная для шефа жандармов и, очевидно, для самого царя. Из нее видно, чем занимался Нечаев в своей одиночной ка­мере. Приходится пожалеть, что это творчество узника не сохра­нилось. Оно представляло бы особый интерес и для истории Алексеевского равелина, так как среди уничтоженных произведе­ний был очерк «Впечатление о тюремной жизни (живая могила)». Содержание этого очерка в записке не приведено, но само его за­главие говорит о многом. Среди других работ автора названы «Письмо из Лондона», «Политические думы», «О задачах совре­менной демократии» и статья «О характере движения молодежи в конце 60-х годов». Среди уничтоженных произведений было значительное число беллетристических, в том числе романы из жизни эмигрантов, из быта студенческих кружков, из времен па­дения второй империи во Франции и др.

Эти последние качества Нечаев особенно проявил в борьбе за право чтения книг и пользования письменными принадлежно­стями. III отделение, хотя и предоставляло узнику немецкие и французские книги, но сделало смехотворную попытку снабдить его книгами религиозного содержания. Так, в марте 1878 года III отделение предложило коменданту «незаметным образом» подложить в камеру Нечаева книги духовного содержа­ния. Эта попытка вызвала резкое раздражение Нечаева на целый день. Раздражение возросло еще и потому, что книг для чтения у него почти совсем не было, а присылавшиеся из III отделения не удовлетворяли его ни по количеству, ни по качеству. После одной из таких присылок сильный духом Нечаев был даже дове­ден до слез, как об этом сообщил смотритель. Он целый день не принимал пищи. Уже несколько лет лишенный бумаги, он при­бегнул к оригинальному протесту. B апреле 1880 года на стене своей камеры он написал обращение к Александру II. По словам коменданта, оно было нацарапано чайной ложкой на стене, окра­шенной охрой, а по словам «Вестника народной воли», написано кровью. B этом обращении он писал, что III отделение, лишая его новых книг и журналов, обрекает его на безумие, и заканчивал так: «Я уведомляю вас, государь, что III отделение канцелярии вашего величества может лишить меня рассудка только вместе с жизнью, а не иначе».

B то же время Нечаев начал голодовку, продолжавшуюся 5 суток и закончившуюся его победой. Ему было доставлено 10 иностранных книг и каталог французских книг. Он продолжал борьбу и дальше, понимая, что прекращение этой борьбы вызовет задержку в доставке новых книг. Ero настоянию будущие узники равелина были обязаны приобретением для библиотеки равелина книг на сумму около 700 руб. [117]. Ho и эта присылка не умень­шила энергии Нечаева в борьбе за чтение книг.

Совсем не достиг успеха Нечаев в борьбе за возвращение ему письменных принадлежностей и бумаг. Запрещение царя оста­лось в силе. Когда была сделана попытка снабдить узника вместо бумаги грифельной доской, он написал на этой доске свой протест и отправил ее обратно коменданту, а свои записи пытался делать на стене камеры. B августе 1880 года на листе бумаги, вы­данном ему для составления списка книг для чтения, он написал обращение в департамент государственной полиции с протестом против не удовлетворявшей его доставки книг и запрещения с 1876 года письменных занятий. Он написал, что проводит «скуч­но мучительные дни хождения из угла в угол по каземату, как зверь в своей клетке», а еще более мучительные ночи «в слушании безумных воплей несчастного соседа, доведенного одиночным за­ключением до ужасного состояния», и боится, что такая же участь ждет и его. Он не получил письменных принадлежностей из де­партамента полиции, но сумел получить их от охранявших его часовых. Ha этом совершенно исключительном факте мы и оста­новимся.

B самом деле, нет ничего более поразительного, чем превра­щение часовых строжайшей государственной тюрьмы Алексеев­ского равелина в пособников узника при установлении его сноше­ний с внешним миром. Этот факт становится тем более удиви­тельным, что заключенный сносился с исполнительным комитетом партии «Народная воля», что эти сношения продолжались не­сколько месяцев и велись самым регулярным образом. При этом не один и не двое часовых равелина сделались пособником тайной переписки, а значительное число их. Можно сказать, что охрана равелина оказалась под начальством Нечаева. B задачи истории царской тюрьмы не входит выявление талантов Нечаева как про­пагандиста, поэтому скажем только, что он действовал с упорством, энергией и настойчивостью, применяя разнообразные подходы к каждому человеку.

Напоминаем, что инструкция равелина запрещала часовым отвечать на какие бы то ни было вопросы заключенных. При та­ких-то условиях Нечаев заставил часовых не только говорить, но и действовать. Связь Нечаева с часовыми началась с 1877 года. Узник сумел так расположить некоторых из них в свою пользу, что они стали приносить ему купленные на собственные деньги газеты или что-нибудь из пищи. B своих сношениях с часовыми Нечаев проявил себя политическим пропагандистом, каким он и был до ареста. Он говорил о тяжелом положении крестьян и сол­дат, о предстоящей революции, об отобрании земли от помещиков для раздела ее между крестьянами, о передаче фабрик и заводов рабочим. Сам Нечаев в письме к исполнительному комитету пар­тии «Народная воля» так характеризовал солдат, среди которых вел пропаганду: «...в бога они не верят, царя считают извергом и причиной всего зла, ожидают бунта, который истребит все начальство и богачей и установит народное счастье всеобщего равенства и свободу».

Первоначально Нечаев установил сношения с вновь заклю­ченным в равелине 28 ноября 1879 г. Мирским, стрелявшим в шефа жандармов Дрентельна. Позднее при помощи тех же часо­вых он установил сношения со Степаном Ширяевым, заключен­ным в равелин 10 ноября 1880 г. но процессу 16-ти. От этого последнего он узнал нужные ему адреса, и вскоре из Алексеев­ского равелина к революционерам на свободе и от них к узнику в равелин начала регулярно поступать корреспонденция. Таким образом, через 7 лет после того, как Нечаев был заключен в раве­лин, где для его содержания были установлены исключительные меры предосторожности, рушились все преграды, отпали все за­преты и фактически началось сношение Нечаева с волей.

Совершенно изменилась жизнь Нечаева в равелине. Он с за­хватывающим интересом относился к работе среди солдат и жан­дармов. Стала интересна и жизнь этих сторожей равелина. B дежурной комнате они обсуждали политические вопросы, чи­тали прокламации и свежие номера «Народной воли», даже учи­лись шифрованному письму. Они охраняли Нечаева от неприят­ных неожиданностей, когда тот писал свои записки на волю. Сам узник использовал отдельных жандармов и часовых по-разному. Одним он поручал сношения и внутри и вне равелина, другим — только сношения внутри равелина с заключенными Мирским и Ширяевым. Ни один из этих жандармов и часовых не оказался предателем. Гнуснейшую роль предателя выполнил Мирский, ко­торый также был узником равелина. Он совершил это предатель­ство, выдав тайну готовившегося побега Нечаева.

B своих письмах из равелина Нечаев касался нескольких тем. Он не только обдумывал планы побега, но и составлял проекты различных способов революционного воздействия на широкие на­родные массы. Практического значения его проекты не получили не только потому, что они были очень спорны с точки зрения ре­волюционной этики партии «Народная воля», но и потому, что исполнительный комитет «Народная воля» был в то время занят подготовкой покушения на жизнь Александра II. Сам Нечаев признавал, что приготовлению к такому покушению должны быть отданы все силы партии и что только после этого может быть на­чато дело его освобождения из крепости.

Разгром правительством партии «Народная воля» после 1 марта 1881 г. оставил Нечаева в стенах равелина. Вскоре совер­шилось предательство Мирского всех известных ему тайн Алек­сеевского равелина. Можно предположить, что Нечаев был сдер­жан в своих сношениях с Мирским, который и не был в курсе подробностей сношения Нечаева с волей и не знал точно, как дол­жен был совершиться побег из равелина. Повидимому, Мирский делал свои сообщения постепенно и начал их с доноса о будто бы возможном нападении на равелин с реки. Bo всяком случае комен­дант крепости узнал о возможности побега раньше, чем о том, что команда равелина находится в подчинении Нечаева.

Начиная с 16 ноября в течение целого месяца комендант пред­принимал меры предосторожности против побега из равелина, но не подозревал никого из своих подчиненных в каких-либо отступ­лениях от правил службы.

B половине декабря в равелине произошло небывалое собы­тие: все жандармы, в числе 5 унтер-офицеров и 29 рядовых, были арестованы и сами оказались узниками Петропавловской кре­пости. Одновременно была смещена вся остальная команда (не менее 75 человек) и отстранен от должности смотритель раве­лина. Постепенно возрастая, число арестованных жандармских унтер-офицеров и рядовых достигло 68[118]. Таковы были в цифрах итоги деятельности узника, который по первоначальным планам правительства должен был содержаться в равелине в исключи­тельно строгих условиях. Когда Александру III была представ­лена докладная записка по этому делу, он сделал на ней следую­щую надпись: «Более постыдного дела для военной команды и ее начальства, я думаю, не бывало до сих пор». Такое содержание резолюции показывало степень раздражения и вместе с тем тре­бовало, чтобы виновным не было пощады.

Преданные суду 24 человека были осуждены за несоблюде­ние особых обязанностей караульной службы, и 19 человек были признаны виновными в государственном преступлении. Пригово­ром военного суда подсудимые были присуждены к различным наказаниям и в том числе в дисциплинарные батальоны. Смотри­тель равелина был приговорен к ссылке на житье в Архангель­скую губернию, а его помощник — Андреев — заключен в Екате­рининскую куртину на восемь месяцев [119].

Хотя все без исключения преступления осужденных были свя­заны с деятельностью Нечаева, на суд он доставлен не был, фа­милия его не была названа, вместо нее постоянно упоминалось «арестант № 5». Камера Нечаева была под номером 5 и была тем местом, откуда исходили и куда сходились все пути сношения с волей и где так необычно для равелина узник вел энергичную работу.

После обнаружения деятельности Нечаева он 29 декабря 1881 г. был переведен в камеру № 1. Она находилась в так назы­ваемом малом коридоре лицевого фасада. Этот коридор был со­вершенно изолирован от большого коридора. B нем были три ка­меры, из которых одна — № 2 — была дІжурной комнатой

жандармов. Таким образом была исключена возможность сно­шения с другими заключенными в какой бы то ни было форме. Нечаева перестали выводить даже на прогулки. После рассмотре­ния в военном суде дела по обвинению жандармских унтер-офице- ров и рядовых равелина (с начала июня) директор департамента полиции Плеве уведомил коменданта, что министр внутренних дел нашел совершенно правильным одеть Нечаева в каторжную одежду, давать ему простую пищу и лишить чтения книг, кроме евангелия и библии.

Правительство нашло «совершенно правильным» ускорить смерть Нечаева. Уже через пять с половиной месяцев оно доби­лось этого. 21 ноября 1882 г. Нечаев умер. Ночью его тело было тайно вынесено из камеры-гроба, где он был заживо погребен, и передано полицейскому приставу для погребения как труп «неиз­вестного» на кладбище вне крепости. Ночью же полиция вывезла из крепости тело человека, который был помещен сюда жандар­мами 10 лет назад полным сил для борьбы с царским правитель­ством, которую он продолжал вести и в самом равелине.

Царское правительство сделало все возможное, чтобы убить Нечаева. Умерщвление Нечаева администрацией равелина было вполне сознательным. Это документально подтверждается донесе­нием тюремного врача, который лишь за 12 дней до смерти Нечаева нашел необходимым предоставлять ему ежедневную прогулку и для лечения по полбутылке молока. Трудно предположить, чтобы тяжко больной узник мог прогуливаться. Лишение прогулок в те­чение долгого времени и скудная пища в условиях полной изоля­ции привели узника к смерти.

O жизни Нечаева после суда над часовыми и перевода его в камеру № 1 в малом коридоре сведений почти нет. Нужно пола­гать, что заключенный особенно тяжело переносил свою полную изоляцию, так как перед этим его жизнь в равелине была напол­нена и общением с волей, и пропагандой среди часовых, и чтение.* книг. Может быть в поисках общения он пожелал, чтобы -к нѳму прислали священника, а может быть он надеялся узнать от него что-нибудь новое. Bo всяком случае посещение его священником не произошло, хотя и было разрешено министром внутренних дел. Вероятно, комендант опасался этого посещения и не привел в ис­полнение разрешение своего начальства.

Почти 10 лет заточения Нечаева в Алексеевском равелине вписали, как мы в^ели, совершенно особую страницу в историю равелина. Ee особенность заключается в том разрушении жесто­кого режима, которого узник добился не от высшего начальства крепости, не от министра, не от царя, а от солдат и жандармов равелина. Удесятеренная жестокость этого режима после осужде­ния солдат и даже сознательное доведение тюремной администра­цией Нечаева до преждевременной смерти не уничтожают этой особенности.