§ 10. ПРОЦЕСС ДОЛГУШИНЦЕВ

B июле 1874 года особое присутствие Сената рассматривало один из первых процессов пропагандистов-народников. Это был процесс, вошедший в историю революционного движения под именем «процесса долгушинцев».

Дело слушалось при открытых дверях, и в печати были даны стенографические отчеты о нем [16]. Число привлеченных к судеб­ной ответственности было невелико — всего 12человек. Почти все обвиняемые были представителями интеллигенции И B TOM числе 7 человек дворянского происхождения. Такой состав обви­няемых был показательным и типичным для пропагандистов на­чала 70-х годов. Среди этих пропагандистов было особенно много учащейся молодежи.

Деятельность ' Долгушина, главного обвиняемого, началась еще в 1872 году в Петербурге. Первые указания на революцион­ную деятельность Долгушина нам попались уже в архивном деле 1873 года. Ha жандармском дознании некто Василий Тихомиров 25 сентября 1873 г. показывал: «Долгушин был человек способ­ный, развитой, и по отношению к народному делу признававший пропаганду в среде народа полезным и рациональным средством для улучшения его быта и условий его жизни. B принципе Долгу­шин признавал изменение порядка общественного и государствен­ного необходимым и пропаганду считал одним из приготовитель­ных средств» [17]. Собиравшаяся на квартире у Долгушина уча­щаяся молодежь горячо обсуждала волновавшие ее тогда вопросы о политическом положении в России, о правах и обязанностях человека. Деятельность этого политического кружка сводилась преимущественно к политическому самовоспитанию. Несколько позднее, когда некоторые члены кружка переехали в Моокву, было принято решение повести пропаганду за пределами этого кружка и пойти «в народ».

Мы имеем возможность воспроизвести здесь показание и са­мого Долгушина, пересланное московскими жандармами 31 янва­ря 1874 г. в III отделение. Долгушин, говоря о своем кружке, между прочим, показывал о намерении членов кружка просить какого-нибудь известного писателя составить книгу о народе и са­мим отправиться в народ для изучения его экономического быта.

Две остальные прокламации были предназначены для распро­странения среди крестьян и среди рабочих. Они были составлены простым языком и указывали на тяжелое положение крестьян­ства, на безземелье его, на высокие налоги, на неравенство сосло­вий перед законом. Прокламации призывали крестьянство к восстаниям. Текстом из священного писания подкреплялись от­дельные места этих печатных воззваний, в которых давалась характеристика деятельности помещиков и чиновников, являю­щихся врагами всего народа.

Участники этого одного из первых судебных процессов о про­паганде в народе были преисполнены веры в необходимость та­кого служения народу, а вместе с тем и преисполнены готовности самопожертвования. Показателем такого настроения «долгушин- цев» является найденное нами в архивном деле обширное письмо одного из главных обвиняемых Дмоховского к матери. Это письмо никогда не было прочитано адресатом, так как жандармы признали его неподлежащим пропуску и похоронили его в секрет­ном делопроизводстве. Я воспроизвожу из этого горячего посла­ния лишь несколько строк, которые были лозунгом пропаганди­стов начала 70-х годов. Дмоховский успокаивал свою мать сло­вами о счастье страданий за победу дорогого дела: «страдание и смерть отдельных личностей в борьбе за осуществление более истинного и справедливого вполне окупаются, так как служат основанием для подготовки и укрепления других для той же борьбы» L

Отмечу здесь, кстати, что настроение «долгушинцев», запертых в петербургскую тюрьму (Дом предварительно заключения), не было подавлено условиями долгого заточения.

Прокламации среди крестьянства были распространены в очень небольшом количестве, и обвинительный акт не без скры­того удовольствия подчеркивал оценку крестьянами этих прокла­маций как годных лишь для курева. Отмечалась в обвинительном акте и готовность крестьян задержать распространителей про­кламаций.

Судебное заседание прошло без особых инцидентов. Обвиняе­мые частично отрицали правильность предъявленных к ним обви­нений. B числе защитников были выдающиеся петербургские адвокаты: Сгіасович, Утин, Куперник и др.

Несмотря на то, что распространенные прокламации не вы­звали никаких волнений ни среди крестьян, ни среди рабочих, главным обвиняемым был вынесен суровый приговор: Дол­

гушин и Дмоховский были приговорены к каторжным работам в крепости на 10 лет каждый, Папин и Плотников — к каторжным работам на заводах на 5 лег, Гамов — к каторжным работам в крепости на 8 лет. Васильев был осужден на два года восемь ме­сяцев каторжных работ на заводе с просьбой перед царем о за­мене этого наказания двумя годами рабочего дома, а прочим осужденным был назначен арест на краткие сроки.

Приговоренные к каторжным работам были первыми узни­ками вновь открытых политических централов около Харькова.

Приговор к каторге был вынесен обвиняемым в ответ на их достойное, исполненное мужества, поведение на суде. Оно возму­щало Александра IIf который на донесениях ему о судебных засе­даниях охарактеризовал такое поведение пропагандистов как «упорство».

Дело долгушинцев не закончилось вынесением обвинительного приговора. Через десять месяцев после вынесения приговора — 5 и 6 мая 1875 г. — были произведены обряды публичной казни, т. e. выставление осужденных у позорного столба.

По неизвестной причине для производства этой церемонии осужденные были разделены на две группы.

Ha донесении об этом аресте царь сделал надпись: «Надеюсь, что арестованные не останутся без должного взыскания». Царь никогда не забывал напомнить о наказании.

B это же самое время министр внутренних дел был занят во­просом о наказании Плотникова за его революционные возгласы при исполнении над ним гражданской казни. Министр находил наиболее подходящим подвергнуть Плотникова телесному наказа­нию. Он и обратился с этим предложением к министру юстиции, который, однако, находил такое наказание не соот­ветствующим закону. Министр юстиции полагал, что Плот­ников в момент его революционных возгласов еще не был лишен

всех прав состояния, а потому не подлежит телесному наказанию. Это редкое в летописях министерства юстиции возражение про­тив плетей вызывалось, вероятно, желанием не раздувать обще­ственного негодования.

Что касается 13 человек, арестованных за то, что бежали за каретой с осужденными, то министр юстиции предлагал передать их дело на рассмотрение мирового судьи.

Слова шефа жандармов Мезенцова — «Великодушие в рево­люции немыслимо» — были лозунгом царского правительства и в том числе министерства юстиции; если министр юстиции отка­зался применить плети к Плотникову, то подведомственный ему судебный орган осудил долгушинцев за пропаганду к тягчайшему наказанию. Никакого великодушия здесь, конечно, не было.

Описанный нами инцидент на эшафоте при исполнении обряда гражданской казни по процессу долгушинцев имел еще одно по­следствие, о котором нам удалось узнать из секретного архив­ного дела. C очевидностью обнаружилось, что посрамление поли­тических заключенных превратилось в посрамление самого импе­ратора. Эшафот становился средством агитации. Такая агитация была тем более опасной, что исходила уже от осужденного рево­люционера и встречала сочувствие в толпе, присутствовавшей при исполнении наказания. Поэтому III отделение выступило с проек­том отмены этого обряда гражданской казни. Оно полагало, что этот обряд во всех отношениях более вреден, нежели полезен.

III отделение предлагало если не совсем отменить этот обряд, то совершать его на тюремном дворе в присутствии чинов судеб­ного ведомства и представителей от городского и земского управ­ления. Однако предложение III отделения не получило дальней­шего движения [22]. Только через два года циркуляр от 25 февраля 1877 г. № 23 «департамента полиции исполнительной» предло­жил губернаторахМ не совершать над политическими осужденными обряда гражданской казни. Таким образом циркуляр отменил статью Устава уголовного судопроизводства. Надо предполагать, что случаи агитации с эшафота повторялись и после процесса долгушинцев и вынудили III отделение к этой мере [23].

По свидетельству А. Ф. Кони, B процессе долгушинцев был применен новый порядок: дело было передано в суд после поли­цейского дознания без проведения предварительного следствия. Министр юстиции Пален провел этот новый порядок, говоря по адресу политических обвиняемых: «Нечего давать этим негодяям гарантии двух инстанций». Министр добавлял, что члены судеб­ных палат, которые вели следствие не по политическим делам, надоели ему и он не хочет больше с ними иметь дело[24]. Так ми­нистр юстиции сам разрушал юстицию, ставя на место судебных органов полицейских и жандармов.