ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

ПРОКУРОРА С.-ПЕТЕРБУРГСКОЙ СУДЕБНОЙ ПАЛАТЫ

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Товарищ прокурора с.-петербургского окружного суда Плато­нов, исполняющий прокурорские обязанности по дому предвари­тельного заключения, доносит прокурору суда, а последний мне, что 13 сего июля доставлено было из дома заключения много просьб от содержащихся там политических арестантов, из коих каждый требовал немедленного прибытия товарища прокурора к нему в камеру для принятия жалобы или заявления по поводу происшедших в тот день беспорядков в доме заключения: по

прибытии же товарища прокурора надзиратели доложили, что почти все политические арестанты заявили желание видеть его в тот же день.

B самый день этих арестов товарищ прокурора Платонов, не посетив еще дворянина Волховского, заявил управляющему до­мом, что подсудимый этот посажен в карцер, по всей вероятно­сти, вследствие ошибки, что по нравственным и физическигД оёо- бенностям- Волховского, он едва ли мог принять не только замет­ное, но и вообще какое-нибудь участие в происшедшем беспоряд­ке. Ho управляющий, по-видимому, не придал значения этому за­явлению, и только вечером, после доклада дежурного надзирате­ля Данилова о том, что Волховской посажен по ошибке, что он никакого участия в беспорядке не принимал, обвиняемый был возвращен в свою камеру-

Столь же неосновательно подвергнут был заключению в кар­цер и подсудимый Фишер. По объяснению этого обвиняемого, участие его в беспорядке заключалось лишь в том, что с целью успокоить товарищей, он закричал через окно; «Требуйте ,проку­рора»; в этот самый момент отворили его камеру и затем увели в карцер. Удостоверившись посредством осмотра камеры, в которой содержался Фишер, что жалоба его основательна, что никаких поло­мок и вообще следов участия жильца этой камеры к манифестации в ней шет, товарищ прокурора Платонов предложил управляющему освободить Фишера из карцера, но управляющий на это не согла1 сился, объпснив, что Фишѳр разбил отекло уже в карцере- Этот порту- пок Фишера действительно имел место, но Фишер решился на него, по его объяснению, не вследствие буйства и дерзости, а единст­венно потому, что иначе .в карцере не было возможности дышать, по совершенному отсутствию в нем вентиляции.

14 июля вечером вследствие письменной просьбы Волховского товарищ прокурора Платонов вызвал его в тюремную школу, где он объяснил, что никакого участия в беспорядке не принимал, что вследствие глухоты он не мог себе уяснить причины шума и поэто­му позвонил в камере, чтобы узнать от надзирателя, что случилось. Между тем в камеру ворвались несколько полицейских служителей и по приказанию помощника управляющего Кудасова начали тащить его в карцер; Волховской сказал Кудасову, что отправится, куда •приказывают, добровольно, но его не слушали, повалили на пол и затем потащили, нанося ему весьма значительные побои кулаками по голове. Насильственные действия полицейских служителей над Волховским видел, по его словам, между прочим, тюремный врач, которого Волховской будто бы просил «обратить внимание, жак об­ращаются с больными». Товарищ прокурора не признал удобцы^ проверить рассказ Волховского расспросом врача, но полагаё.т„ чтр Волховской заявил правду, так как помощник управляющего Куда- сов, хотя и отвергает то обстоятельство, будто побои наносились Волховскому в его присутствии, заявляет, тем не менее, что слышал из камеры крик Волховского, что его бьют; дворянин же Синегуб заявил, что Кудасов, придя к нему в камеру, между прочим, выска­зал, что боится потерять должность за то, что допустил бить Вол­ховского.

B тот же вечер товарищ прокурора вследствие заявлений не­скольких арестантов о том, что накануне страшно избит Голоушев (сын действительного статского советника, обвиняемый в государст­венном преступлении), пригласил этого последнего из карцера в школу, где лично удостоверился, что заключенному этому действи­тельно нанесены были весьма значительные побои. Он имел на лбу опухоль почти в куриное яйцо величиной с небольшой раной в цент­ре, а правый рукав сорочки был у него весь окровавлен.

Кроме Волховского и Голоушева, побои нанесены еще Петро­павловскому, Ковалеву и Дическуло. Ho относительно последнего, кроме его собственного заявления, никаких доказательств не имеет­ся. Нанесение побоев — и притом побоев тяжких — Ковалеву под­твердит, по словам потерпевшего, тюремный врач, который осматри­вал Ковалева и объявил ему, что может выдать формальное свиде­тельство о побоях. Петропавловский же, прямо заявляя, что его били надзиратели по приказанию помощника управляющего Куриленко, ссылается как на свидетелей на всех арестантов, содержащихся в 3-м отделении общих камер, которые будто бы обратились даже к Куриленко с просьбой прекратить истязания Петропавловского, так как этот последний шел в карцер, не сопротивляясь.

Наконец, уже 17 июля несколько лиц из обвиняемых в государ­ственных преступлениях заявили товарищу прокурора, что дворянин Дическуло с 13 числа содержится в таком карцере, который устроен для содержания самых буйных арестантов, и то лйшь на несколько часов; что тюремное начальство, по приказанию управляющего, раз-

ными искусственными приспособлениями превратило этот карцер в настоящее орудие пытки для Дическуло; что тюремный врач заявил уже управляющему о невозможности держать там Дическуло без явной опасности для здоровья и даже для жизни последнего, но что управляющий ничего знать не хочет и продолжает относительно Ди­ческуло ту же меру, которая привела князя Цицианова (соседа Ди­ческуло по карцеру^ прямо из карцера в больницу еще накануне, то есть 16 июля.

Дическуло помещался в особом карцере, недавно устроенном под воротами, рядом с паровым котлом, в котором нагревается во­да для прачечной. Обвиняемый был в одном арестантском, в высшей степени грязном белье, без сапог и без пояса, и был в столь сильном нервном возбуждении, что товарищ прокурора едва мог несколько успокоить его и заставить говорить факты без восклицаний. Внача­ле же он только отрывочно кричал: «Г-н прокурор!.. Посмотрите!

Ведь это самая варварская пытка!.. Возможно ли это в христиан­ском государстве» — и т. д. и действительно, помещение, в котором содержался Дическуло, представлялось в высшей степени антиги­гиеническим. B течение каких-нибудь 5—7 минут, что товарищ про­курора осматривал этот карцер и соседний с ним, ему самому два раза делалось дурно. Температура в одном из них, где содержался сначала Цицианов, а потом Бобков, была приблизительно около 35°, света — никакого, смрад и сырость так велики, что товарищ проку­рора с трудом мог себе представить возможность дышать в них да­же и несколько часов; на полу — нечистоты от испражнений и дру­гие продукты разложения, в которых завелись даже черви; «параш» в течение суток совсем не было, а потом поставлены, но открытые, и за все время содержания там заключенных ни разу не очищались. To обстоятельство, что Дическуло оставался здесь живым в течение четырех полных суток, объясняется, по мнению товарища прокуро­ра, единственно тем, что обладая достаточной физической силой, он выбил форточку в дверях карцера и через нее дышал в коридорчик, составляющий темное преддверие к этим карцерам. По словам Диче­скуло и соседа его Цицианова, температура, которую товарищ про­курора застал в этих карцерах,— ничто в сравнении с той, какая была в первые дни, когда карцеры будто бы искусственно нагрева­лись. При этом заключенным давали только хлеб без соли, и вода не ставилась, а изредка приносили в кружках, из которых надзирате­ли позволяли заключенным только «отпивать».

Осмотрев карцер, товарищ прокурора тотчас же послал г-на Куриленко к майору Курнееву с предложением освободить Дическу­ло немедленно, что и было исполнено. Содержавшийся же рядом и в совершенно одинаковых условиях Цицианов, как уже сказано, ос­вобожден еще накануне и переведен прямо в больницу, так как у него сделалось лихорадочное состояние и от нечистоты образовался какой-то налет на деснах.

B заключение товарищ прокурора Платонов объясняет, во-пер­вых, что сделанные ему и приведенные выше заявления заключен­ных, по его глубокому убеждению, совершенно верны, по крайней мере в общем, и могут быть подкреплены доказательствами, если надлежащее исследование по сему предмету будет произведено су­дебной властью; во-вторых, что в тех крайних мерах, на которые жалуются заключенные, не было, по его мнению, никакой надобно­сти, так как паника, происшедшая в тюрьме 13 июля, была сочтена тюремным начальством за бунт совершенно ошибочно, и для прекра­щения ее требовались не новые меры строгости, а лишь своевремен­ное и искреннее объяснение заключенным события, вызвавшего эту панику, что им и сделано, хотя, к сожалению, довольно поздно; и, в-третьих, что это последнее обстоятельство объясняется совершенно ненормальным отношением в эти дни к прокурорской власти со сто­роны тюремной администрации, которая почему-то совершенно игно­рировала прокурора, не давала ему ни о чем знать и даже, как ваше сиятельство изволите усмотреть из прилагаемого при сем прошения Медведева, заключенных утверждали в мысли, что прокурорская власть в тюрьме почти ни при чем. Изложенный в прошении Медве* дева факт подтверждали товарищу прокурора и соседи Медведева по больничной камере, из коих сын статского советника студент Траубенберг заявил уже этот факт в особом прошении на имя ва-- шего сиятельства, представленном мною от 20 июля за № 6885.

Вышеизложенные факты, в достоверности которых я не имею сомнения, указывают, что начальство дома предварительного за­ключения относительно содержащихся в нем арестантов дозволило себе такие действия, которые не разрешены законом и не мргли бы быть терпимыми не только в столичной тюрьме, устроенной для подследственных арестантов, но и ни в какой провинциальной тюрьме, содержащей лиц уже осужденных,* именно: применение дис­циплинарного взыскания, заключения в карцер ко многим арестан­там, огулом, без предварительного разъяснения вины каждого, вследствие чего подверглись наказанию лица ни в чем не виновные, нанесение нижними чинами по приказанию старших лиц значитель­ных побоев заключенным и, наконец, долговременное содержание арестантов в карцерах, которое вследствие особенностей устройства последних становится не наказанием, но истязанием. Эти прискорб­ные факты злоупотребления власти, ничем не вызванные и по су­ществу не необходимые, должны повлечь ответственность виновных в них для предотвращения возможности повторения их на будущее время, тем более, что упоминания о них неизбежно будут встре­чаться на предстоящем судебном заседании по делу о преступной пропаганде в империи и безнаказанность их может вредно ото­зваться на влиянии имеющего состояться по этому делу судебного приговора.

Кроме того, произведенные администрацией дома заключения насилия вызвали крайне сильное возбуждение в политических аре­стантах, значительная часть которых вследствие долговременного предварительного заключения нравственно сильно расстроена, так что отсутствие уверенности в невозможности повторения подобных насилий легко может вызвать дальнейшие беспорядки. Свидетельст*

вом настоящего настроения этих арестантов служат подаваемые ими прошения, в которых, между прочим, многие ходатайствуют о пе­реводе их в крепость. Равным образом необходимо воспрещение заключения виновных в проступках арестантов в описанные выше карцеры, превыщающие несколько часов, и устранение тех мер, ко­торые начальство дома заключения принимало для усиления тягости этого наказания, как-то: увеличения топки паровых котлов для воз­вышения температуры карцеров, недостаток воды для питья, остав­ление в карцерах по дням нечистот и т. п.

Bce вышеизложенное имею честь представить вашему сиятель­ству на основании статьи 18 инструкции по управлению с.-петер­бургским домом предварительного заключения, так как не вижу возможности ожидать каких-либо полезных последствий от прямого обращения моего к непосредственному начальству дома заключения, то есть к комитету для высшего им руководства и к с.-петербург­скому градоначальнику; к первому потому, что я уже неоднократ­но сносился с ним о принятии мер к прекращению существующих B доме заключения беспорядков, и сношения мои не только не имели никаких результатов, но даже оставались безо всякого ответа'*, к последнему же потому, что все указанные действия администрации дома заключения, между прочим, попытки устраниться от законного подчинения прокурорскому надзору, произошли вслед за распоря­жениями, сделанными генерал-адъютантом Треповым 13 сего июля в доме заключения, и потому, хотя, конечно, не соответствовали характеру этих распоряжений, тем не менее для успешного пресле­дования нуждаются в содействии более высшей власти.

N° 7046 Июля, 29 дня 1877 г.

Прокурор судебной палаты Фукс

Представляя при сем составленный по приказанию вашего сия­тельства проект отношения к шефу жандармов по делу о москов­ско-киевской преступной пропаганде, считаю, вместе с тем, долгом своим вновь представить вашему сиятельству, что распространение проектированной в отношении сего дела меры на политические доз­нания, ныне уже приведенные к окончанию, представляется во многих отношениях неудобным.

Нет сомнения, что продолжительность производства по подоб­ным делам следствий отзывается весьма вредно и на перипетии дела и на личности привлеченных. Поэтому нельзя не желать при­нятия мер, которые бы ускорили это производство. Это скорей всего может быть достигнуто уничтожением одного из фазисов предварительного производства сих дел — дознания или следствия и сосредоточением в одном из них всех условий предварительного производства.

Самый лучший путь был бы — возвращение к чистому следст­вию, указанному в статьях 1030—1061 Уст. Уг. Судопр. Ноэто,по-ви- димому, невозможно по многим соображениям, хотя и временного и местного, но тем не менее могущественного характера. Поэтому остается сохранить дознание. Ho это, в действительности, должно быть следствие только под именем дознания и притом производи­мое чинами жандармского корпуса под наблюдением прокурорско­го надзора. Оно должно представлять: для правосудия — все га­рантии действительного следствия, для обвиняемых — все закон­ные средства защиты, для прокуратуры — все способы восста­новления правильного состава преступления.

Современное политическое дознание весьма далеко от удовлет­ворения этим требованиям. При нем, в большинстве, если не во всех случаях, люди привлекаются к следствию не как обвиняемые, а как свидетели, вследствие чего им не предъявляется сущности обвинения, не дозволяется присутствовать при допросе других сви­детелей, не дается на окончательный просмотр «дознательиое» про­изводство и т. п.; вследствие этого они лишаются права и даже возможности жаловаться на действия следователей, а самая ме­ра пресечения принимает (в большинстве, например, дел по Петер­бургу) название «приглашения впредь до разъяснения дела». Сложные и большие из подобных дознаний составляются из ряда мелких, местных дознаний, которые группируются около главного дознания, как около ядра. Они производятся на местах, в губер­ниях, полуграмютными и невежественными адъютантами губернских жандармских начальников, под наблюдением и руководством това­рищей прокурора, которых жизнь еще не научила быть умеренными в пользовании своей властью и спокойными в приемах и проявлении своего усердия. Последнее дознание, произведенное генерал-лей­тенантом Слезкиным и действительным статским советником Жиха­ревым, весьма наглядно подтверждает существование этих не­достатков в производстве дознаний. Ь'ыло привлечено 983 челове­ка — будут преданы суду около 150 да около 50 подвергнуты ад­министративному взысканию. Остальные 783, из коих около 100 вменено в наказание содержание под стражею, оставлены, в силу настойчивого требования справедливости и необходимости, без пре­следования, составив весьма восприимчивую и обширную почву для всякого рода неудовольствий и нареканий. Возможно ли было бы пустить такое дознание на суд без проверки его следствием, даже в интересах (как и оказалось) постановки более усиленных обвине­ний? Можно ли ждать при таком необработанном, сыром материале правильного и правосудного решения со стороны суда, коего обя­занности не заподозривать и исследовать, а разбирать исследован­ное и приговаривать?

Где же, в чем же гарантии, что и другие сложные дознания, произведенные доселе, не страдают теми же недостатками, не об­ладают теми же свойствами?

Поэтому, прежде чем придавать такой экстренный и непредуготов- ленный исход сим дознаниям, необходимо в крайнем случае, измене­ние законов 19 мая и 7 июня в том смысле, что статья 29 первого из них, предоставляющая министру юстиции по соглашению с шефом жан­дармов решать о судебном или административном направлении де­ла, должна быть дополнена: 1) указанием на то, что министру юстиции, как генерал-прокурору, применительно к роли прокурора по 545 статье Уст. Уг. Судопр., при направлении судебном принад­лежит право определять в каждом данном случае, необходимо ли следствие или можно ограничиться направлением дознания прямо, rio его полноте и всесторонности, к составлению обвинительного ак­та, и 2) подробным указанием на то, что по формам и приемам дознание это должно быть точным сколком с предварительного следствия и представлять собою соблюдение всех его гарантий. Только к произведенным таким образом дознаниям можно будет, по моему мнению, относиться с доверием, а не ожидать от них на суде неожиданных и прискорбных разоблачений.

Обращаясь, в частности, к условиям, в которые будет поставле­но предполагаемое цыне производство по оконченным дознаниям на основании 545 статьи без следствия, надо заметить:

1) Что по силе той же 545 статьи Уст.Уг. Судопр. суд всегда имеет право во избежание ошибки и для разъяснения дела не при­нять акта прокурора и потребовать производства следствия. Где ручательство, что сенат ввиду своей нравственной и судейской от­ветственности за справедливость приговоров не потребует по слож­ным делам такого следствия?

2) Что 545 статья, разрешающая обходиться без следствия, всегда и безусловно предусматривает разрешение дела в двух ин­станциях. Где же вторая инстанция по государственным преступ­лениям? Да и возможна ли она?

3) 545 статья необходимо предполагает новое изустное исследо­вание на суде и проверку акта прокурора. Поэтому никакие пред­варительные, имевшиеся в виду у прокурора данные на суде огла­шаемы быть не могут. Следовательно, не могут читаться и акты дознания, а в особенности показания свидетелей (687 статья Уст. Уг. Судопр., решение уголовного кассационного департамента сената 1868 г,- № 954, по делу Хотева). Притом свидетелей по политиче­ским делам бывает всегда очень мало {no нечаевскому делу на 60 обвиняемых было 19 свидетелей, из которых 11 — по общему пре­ступлению, убийству), а все обвинение ввиду характеристических свойств пропаганды строится обыкновенно на показаниях обвиняе­мых. Ho на них, черпая их из дознания, ссылаться на суде воспре­щено законом. Если даже и обратить часть маловажных обвиняемых в свидетелей, то и они будут иметь полную возможность говорить со­вершенно противоположное тому, что они говорили на дознании, так как прочесть их первое показание и уличить их (627 статья Уст. Уг. Судопр.) нельзя, потому что это не акты следствия. Наконец, подсудимые имеют право молчать на суде. B каком же положении окажется суд, в котором обвиняемые упорно молчат, свидетели го­ворят бесцветные и лишенные значения вещи и который не имеет права основываться на актах и протоколах дознания? He станет же он строить свое решение на одном акте прокурора — суд не механизм для применения наказания, а сознательный организм, которому,необходим живой и наглядный материал.

4) При дознании не существует обряда предъявления обвиняе­мому следственного производства, с предложением дополнить по его указаниям дело (476—477 статьи Уст. Уг. Судопр.). Поэтому политическое дознание для каждого привлеченного ограничивается его личным допросом. Ho на суде обвиняемые, без сомнения, будут заявлять, что их оправдания и объяснения не были внесены в про­токол допроса и что по их указаниям не было сделано исследова­ния (например, аІіЬі и т. п.). При суде по следствию такие указа­ния ввиду 476—477 статей Уст. Уг. Судопр. являются не имею­щими смысла ответами. Ho при суде по дознанию? Где проверка правильности или неправильности заявления подсудимого? Допрос жандармского офицера, действовавшего при дознании, невозможен, допрос товарища прокурора запрещен законом (статья 709 Уст. Уг. Судопр.).

5) Ha основании 575 статьи Уст. Уг. Судопр. при предваритель­ных к суду распоряжениях, подсудимым предоставляется просить о вызове новых свидетелей, но суд обсуждает основательность таких просьб. Как будет он обсуждать эту основательность, когда обви­няемому не было известно из дела ничего, кроме его собственного показания? Ему останется вызватьвсех,на кого укажутобвиняемые. Сколько тут затруднений, проволочек, поводов к отсрочке! Какой материал для жалоб на стеснение защиты, на придирчивость суда;

сколько поводов колебать в глазах общества доверие к бесприст­растию судаІ

Я умалчиваю о ряде других могущих встретиться затруднений. Более опытные юристы-практики, без сомнения, немедленно их ука­жут.

Я горячо желаю скорейшего рассмотрения этих дел, я не могу думать без душевной боли о том ненормальном положении, в ко­тором находятся по этим делам и судебная власть и обвиняемые, но мне кажется, что предполагаемая мера не может быть принята ex abrupto, без предварительных объяснений с представителем осо­бого присутствия сената и с ближайшими прокурорами палат, а гакже без соответственного изменения законов 19 мая и 7 июня.

Я позволил себе высказать эти соображения, не обольщая се­бя надеждою, что они могут повлиять на принятое вашим сиятель­ством решение, но мне казалось, что я не исполнил бы своей зада­чи, если бы,.будучи ближайшим исполнителем ваших распоряже­ний, не указывал на связанные с ними затруднения, насколько они- доступны моему разумению и моей совести.

1876. Июля 8/4.

И. д. директора A. K о н и