ПО ПОВОДУ ДРАМАТИЧЕСКИХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ТОЛСТОГО (1912 г.)

Новое посмертное произведение Л. Н.Тол- стого, получившее название «Живой труп», возбуждает самые оживленные толки и страстные споры как по поводу своего содержания, так и по отношению к тем действительным обстоятельствам жизни, из которых возникло судебное дело, послужившее фактическою темой драмы Толстого.

B хоре восторженных отзывов диссонансом звучат скептические звуки. B то время, когда одни видят в «Живом трупе» повторение нравственных заветов великого писателя, изложенное в форме сценического произведения, другие находят, что симпатии автора к Феде и теория «изюминки» не могут иметь доброго влияния на общество, где бесхарактерность, слабоволие, сентиментальный эгоизм и отсутствие чувства долга не встречают сурового и заслуженного осуждения. Одни видят в «Живом трупе» новое СЛОВО на новых путях драматического искусства, другие сравнивают короткие, быстро сменяющиеся драматические сцены, чуть ли не с лентой кинематографа. Очевидно, что время для спокойной и трезвой критики еще не наступило, но оно, конечно, может считаться наставшим для рассказа о том судебном деле, кбторому во всяком случае принадлежит некоторая роль в происхождении «Живого трупа».

B начале 80-х годов прошедшего столетия в Москве проживало семейство отставного прапорщика Павла C., восемнадцатилетняя дочь которого, Екатерина, вышла в 1881 году замуж за дворянина Николая Г. Первые годы жизнь супругов текла счастливо, и у них родился сын, но в 1883 году между супругами начались разногласия, вызвавшие собой их разлуку. По показаниям сестры Николая Г., его сослуживцев и знакомых он был человеком весьма слабохарактерным и малоразвитым. Поселившись после разлуки с женою у своей матери, он стал предаваться пьянству и дошел до того, что его пришлось уволить от службы в правлении одной из крупных железных дорог, находящемся в Москве. Когда з 1893 году умерла его мать, оказывавшая ему нравственную и материальную поддержку, на помощь к нему пришли другие его родственники, нанявшие для него комнату с полным содержанием и обещавшие найти е-му службу, если он изменит своей вредной привычке.

«Отдавшись чтению произведений отечественной литературы», он, по его словам, «старался победить свою наклонность к вину и жить надеждою на получение возможности содержать себя личным трудом». Ho наклонность обратилась в привычку, привычка в потребность, а потребность постепенно приняла характер порока, подчинившего себе всецело Николая Г., постепенно спустившегося до «дна». Он сам признал, что..., выбился совершенно из жизненной колеи, сделался бродягой, не имеющим ни хлеба, ни пристанища, кроме ночлежных домов, и стал «погибшим человеком». Между тем жена его, которую знавшие ее характеризуют как женщину нервную и впечатлительную, научилась акушерству и поступила для осуществления этой профессии на большую фабрику в Богородском уезде, где познакомилась со служившим на ней крестьянином Ч. Между ними возникла и упрочилась сердечная симпатия и, как естественный результат, явилось желание вступить в брак. Этому, однако, препятствовало то, что Екатерина Г. считалась законною женою бездомного . пропойцы, который, по его словам, уже давно потерял ее из виду. Разыскав не без труда человека, с которым она была связана крепкими церковно-юридическими узами в то время, когда нравственные и физические узы давным-давно были порваны, она уговорила своего супруга дать ей развод, приняв вину на себя. Трудно определить, что побудило его к согласию на это: была ли то надежда, что жена будет продолжать платить за нанятый для него угол в одном из ночлежных домов и выдавать ему ежемесячно по пятирублей впредьдо — более чем сомнительного — получения им службы, или же, как он сам выразился, привычка к мысли, что у него давно уже нет жены, и сознание, чем в действительности за протекшее время он oo с.воей стороны бывал виновен в супружеской неверности, но, во всяком случае, в 1895 году ею было подано в московскую консисторию прошение о разводе вследствие прелюбодеяния мужа. Bo время производства бракоразводного дела Николай Г. подтвердил жалобу жены со ссылкою на свидетелей своего проступка, но в консистории, вероятно, по недостаточности тех осязательных данных, которыми обыкновенно сопровождались домогательства супругов о разлучении, определением 7 декабря 1895 г.

Екатерине Г. в разводе с мужем было отказано. C этим определением не согласился, однако, московский митрополит, предписавший консистории резолюцией 20 декабря допросить не спрошенных еюсвидетелей. Заинтересованная в успешномразрешениисвоейпросьбы о разводе, Екатерина Г., конечно, следила за ходом своего дела и, узнав в канцелярии об отказе, была этим крайне смущена и расстроена, считая таковой за окончательный и не предвидя будущей резолюции митрополита. Между тем желание, а быть может, по различным местным и личным обстоятельствам, необходимость бракосочетания с любимым человеком побуждали ее не примиряться с безысходностью своего положения...

24 декабря 1895 г. у проруби на Москве-реке против Кремлевского дворца, в районе Якиманской части, найдено было поношенное пальто со свидетельством об освобождении Николая Г. от исполнения воинской повинности, несколькими письмами на его имя*, а также запиской, содержавшей в себе просьбу никого не винить в смерти владельца пальто. Ha другой день Екатерина Г. получила по городской почте от мужа письмо, в котором говорилось, что, доведенный до крайности голодом, и холодом, он решил лишить себя жизни, утопившись в Москве- реке. Письмо это она представила .в полицию, а 27 декабря та же полиция пригласила ее осмотреть труп вытащенного накануне из воды утопленника, в котором предполагали самоубийцу, бросившего у проруби платье и оставившего записку. Она признала в трупе своего мужа, а на вопрос, почему покойный одет в мундир инженера путей сообщения, ответила, что муж, постоянно пропивая или обменивая свое носильное платье, бродя по Москве и проводя ночи в ночлежках, мог оказаться даже и не в таком костюме. Труп мужа был ей выдан, она похоронила его 31 декабря на Дорогомиловском кладбище, 5 января 1896 г. получила вдовий вид, а 21 января в церкви одного из сел Богородского уезда обвенчалась с крестьянином Ч.

25 марта 1896 г. петербургский градоначальник получил прошение от проживающего на Охте дворянина Николая Г.

о выдаче ему нового паспорта, так как прежний утерян им при проезде из Москвы в Петербург, и он проживает по своему метрическому свидетельству, которое полиция затрудняется прописывать. По этому поводу приставу Охтенской части предписано было произвести дознание. Вызванный в участок Николай Г. на заявление пристава, что рассказ об утрате паспорта представляется маловероятным, сознался, что паспорта не терял, а таковой находится в делах московской духовной консистории или, быть может, в деле о его самоубийстве, и по этому поводу рассказал о том, каким путем добыт вдовий вид его женой. Из проверенного дознанием и следствием заявления его оказалось, что Екатерина Г., отчаявшись в получении развода, уговорила его дать ей возможность иметь удостоверение о его смерти, для чего он должен был бросить у проруби на Москве-реке часть своей одежды и документов, а затем написать по составленному ею черновику письмо с уведомлением о решимости своей на самоубийство. C исполнением этого ее предложения совпало, как он выразился, «на ее счастье», извлечение из реки трупа неизвестного человека, причем полиция с близорукой поспешностью не сообразила, что прорубь, в которую будто бы бросился Николай Г. 24 декабря, находится на шесть верст ниже потечению от того места, где был вытащен 27 декабря неизвестный человек, еще живой и умерший через десять минут по доставлении его B управление Пресненской части. Через несколько дней после этого Екатерина Г. проводила мужа на Николаевскую железную дорогу, купила для него билет до Петербурга и дала ему на дорогу 15 рублей, обещая каждый месяц высылать денежную помощь, что она и делала, подписывая свои письма вымышленным именем. Таким образом создалось против супругов Г. обвинение—жены в двоебрачии и в необходимом пособничестве для этого со стороны мужа, то есть в преступлении, предусмотренном 1554 статьей Уложения о наказаниях.

Эти обстоятельства показывают, что упоминаемый в различных версиях о происхождении «Живого трупа» шантаж со стороны сотоварища Николая Г.

по пьяному и бездомному житию и последовавший затем от него донос, повлекший за собой возбуждение преследования против Г., лишены фактического основания. B последние годы экспериментальная психология, установляя путем опыта приемы для оценки объективной правдивости свидетельских показаний, приходит к выводу, что человеческая память, по прошествии некоторого времени от события, в большинстве случаев утрачивает ясность и точность, стремясь заполнить образующиеся в ней пробелы представлениями, которые, будучи совершенно добросовестными, в то же время совершенно далеки от истины. B этих случаях человеческая мысль незаметно для самой себя переходит от шаткого: «так могло бы быть» к определенному: «так должно было быть» и к положительному: «так было». Этим, конечно, объясняется то, что одиц из участников заседания по разбиравшемуся в Москве делу супругов Г. называет руководителем заседания бывшего председателя московского окружного суда H. В. Давыдова, тогда как дело разбиралось в московской судебной палате с участием сословных представителей под председательством старшего председателя палаты А. H. Попова. Этим же объясняется и утверждение одного из сословных представителей, что суд, постано- новивший обвинительный приговор, найдя положение осужденной за двоебрачие супруги трагическим, безвыходным и ее самое глубоко несчастной, определил ходатайствовать перед высочайшей властью о смягчении ее участи, каковое ходатайство и было уважено. B действительности никакого ходатайства о смягчении участи со стороны судебной палаты не последовало, хотя по 774 статье Уст. Уг. Судопр. в случаях, когда представляются особые уважения к облегчению участи подсудимого, суду позволяется ходатайствовать перед Императорским Величеством не только о смягчении наказания, но даже и о помиловании обвиненного, сделавшегося жертвой несчастного для него стечения обстоятельств. Уменьшив меру следуемого Екатерине Г. наказания на две степени «во внимание к ее легкомыслию», судебная палата приговорила обоих подсудимых к лишению всех особенных праз и преимуществ и к ссылке на житье в Енисейскую губернию.

Ha этот приговор оба осужденные принесли кассационные жалобы в сенат: Екатерина Г. отрицала свою виновность, а Николай Г. доказывал, что между вступлением его жены во второй брак и теми действиями, в которых он обвинен, нет никакой причинной связи, так как решающим обстоятельством для признания ее вдовой послужило опознание ею в неизвестном человеке, вытащенном из воды и вслед затем умершем, своего мужа. Жалобы эти слушались в заседании уголовного кассационного департамента 10 марта 1898 г. и оставлены без последствий, а самое дело о двоебрачии по изготовлении решения в окончательной форме подлежало возвращению в палату для обращения приговора к исполнению.

Участвуя в этом заседании и соглашаясь, со строгой юридической точки зрения, с правильностью взгляда сената на полную наличность в установленных судебною палатой обстоятельствах.существенных призйаков преступления двоебрачия, предусмотренного 1554 статьей Уложения о наказаниях, я тем не менее находил, что формальное применение закона к обоим подсудимым и в особенности к Екатерине Г. представляется до крайности жестоким и тяжко поражающим существование последней и без того глубоко несчастной. Это был яркий случай противоречия между правдой житейской, человеческой — и правдой формальной и отвлеченной, и в то время, когда последняя с бесстрастной правильностью совершала свое дело, первая громко, как мне казалось и слышалось, взывала к участию и милосердию. Miser res sacra![78]. Поэтому в ожидании изгото-вления решения сенатором-до- кладчиком я немедленно обратился к исполнявшему обязанности товарища прокурора московской судебной палаты, покойному H. М. Коваленскому, поддерживавшему обвинение против Г., с просьбой ответить на некоторые вопросы. Уже 15 марта я получил ответ, в котором значилось, что на суде ничем не было доказано, чтобы поведение Екатерины Г. побудило мужа сделаться горьким пьяницей, и, наоборот, более чем вероятно, что последний спился с круга совершенно независимо от своих отношений к жене; крестьянин же 4., очевидно, без памяти любивший свою жену и решившийся последовать за нею в Сибирь, производил на всех в заседании прекрасное впечатление. «Разбирайся дело с присяжными заседателями,— писал Коваленский,— супруги Г. были бы, несомненно, оправданы. Их совместная жизнь в Сибири будет, вероятно, невозможной. Николай Г. тесно сроднился с жизнью на улице и в кабаке, а его жена — энергичная и трудолюбивая женщина, и, быть может, ей удастся найти себе заработок и в ссылке». K письму Коваленский, бывший талантливым художником, прилагал и набросанный им в заседании портрет Николая Г., объясняя, что, по общему признанию, портрет очень похож, но только в натуре нос оригинала поражает своим темнобагровым цветом.. Этот портрет вполне совпадает с описанием, сделанным А. М. Катковым, бывшим сословным представителем в особом присутствии палаты. «Как сейчас помню этого субъекта, который явился в качестве живого трупа9—пишет он.— Маленький человек со страшно длинным, вытянутым носом, совершенно красным; он был оборван, в каких-то опорках и держал себя бывшим человеком». Вслед затем, обратившись к моему старому знакомому еще по первым годам судебной реформы в Харькове, талантливому ученому и мыслителю, профессору JI. E. Владимирову, вступившему в Москве в состав присяжных поверѳн.ных, я просил его разыскать несчастную Екатерину Г. и сообщить мне свое личное о ней впечатление. 23 марта он писал мне: «Сегодня у меня была несчастная Г., и я чуть не плакал смотря на нее и слушая ее рассказ. Во-первых, это больная, замученная, растерзанная женщина; во-вторых, у нее сын пятнадцати лет, гимназист, который прекрасно учится, и его приходится оставить одного и без средств в Москве. Мальчик в настоящее время невыразимо страдает от мальчишек-то- варцщей,преследующихего намекамиінапроцесс. He стану вам говорить, что нужно сделать для этой бедной жен- ны, тем более, что вы сами возбуждаете вопрос, в результате которого может быть значительное смягчение. Ho говорю вам: стоит посмотреть на эту тень, которая называется Г., чтобы увидеть, что назначенное ей наказание есть непосильное бремя. Ha конвоира при поездке в Сибирь на свой счет у нее нет никаких средств; отправиться же в Сибирь по этапу, в компании преступников, ей невозможно: она просто умрет. Краше в гроб кладут! Удивляться нужно, в чем держится жизнь. Видали ли вы когда-нибудь христианскую мученицу Антокольского? Вот это — Екатерина Г.» ...Вооруженный этими сведениями, я обратился к моему глубоко мною уважаемому преемнику по званию обер-прокурора В. К. Случевскому и просил его ходатайствовать перед министром юстиции — по заведенной мною в бытность мою обер-прокурором практике— о помиловании или^значительном смягчении судьбы осужденных. Заручившись его согласием, я отправился к H. В. Муравьеву, чтобы личными с ним объяснениями подготовить почву для благоприятного направления будущего представления В. К. Случевского, что, к сожалению, бывало не во всех подобных случаях, а также, чтобы узнать, в какой мере готов министр юстиции допустить смягчение участи, если полное помилование не будет признано возможным. Результатом этих объяснений был составленный мною и одобренный в проекте обер- прокурором рапорт его от 19 мая, в котором он, препровождая подлинное дело и копию с только что подписанного решения сената, ходатайствовал пред министром юстиции о замене для осужденных ссылки с лишением прав заключением в тюрьме на год без всяких ограничений в правах. 29 июня по докладу министра юстиции на это последовало высочайшее соизволение. «Екатерина Г.,— писал мне 11 сентября профессор Владимиров,— которая была сегодня арестована, просила меня передать вам свою душевную благодарность за все, что для нее было сделано. Она будет содержаться ввиду ее болезненного состояния в тюремной больнице и de facto будет исполнять обязанности фельдшерицы». Такова фактическая сторона дела, подавшая JI. H. Толстому мысль, воплотившуюся в столь нашумевшей пьесе «Живой труп».

Как известно, H. В. Давыдов рассказал Толстому сущность дела супругов Г. Co свойственною ему чуткостью и отзывчивостью он, без сомнения, в ярких чертах развернул перед «великим писателем земли русской» эту драму — одну из тех житейских драм, с которыми нередко приходится встречаться судебным деятелям. Ha палитре жизни есть краски, и в жизненной ткани есть узоры, которые подчас могут казаться крайним проявлением усиленного вымысла, если бы их не оправдывали и не подтверждали неопровержимые и несомненные факты. «В природе, друг Горацио,— говорит Гамлет,— есть много вещей, которые и не снились нашим мудрецам». Он мог бы сказать с неменьшим основанием, что в жизни бывают такие положения и завязываются такие узлы, которые и не снились служителям искусства. По явившимся в печати сведениям, Толстой так заинтересовался тем, что ему сообщил H. В. Давыдов, что тогда' же, то есть в половине 90-х годов, стал набрасывать и обдумывать драматическое произведение, которое первоначально носило название «Труп». Еще в 1900 году, как видно из отрывков его дневника, мысль его часто обращалась к этому произведению. Тем не менее я решаюсь утверждать, что он его никогда не считал вполне законченным. B плане и набросках этого произведения вводные лица то появлялись, то исчезали, а отдельные сцены выбрасывались, оставляя те пробелы, которые чувствуются при чтении «Живого трупа» и возбуждают недоуменные вопросы или произвольные, быть может, совершенно несогласные с замыслом автора, предположения. Так, например, г-н Буланже указывает на то, что в первом действии первоначально был выведен лихач-извозчик Турецкий, дающий нить к отысканию Феди, которого он возил по Москве. Образ Турецкого вообще интересовал Льва Николаевича. B 1887 году в Ясной Поляне во время одной из незабвенных для меня прогулок вдвоем Толстой со сдержанным и тонким юмором расоказыцал, как в старые «крепостные» годы помещики из медвежьих углов отдаленной провинции после долгих сборов и приготовлений отправлялись, иногда и с членами семьи, в Петербург. Ho по дороге лежала Москва со всеми своими тогдашними соблазнами. Остановившись в ней на несколько дней, такой тяжелый на подъем и обросший, одетый старомодно и озадаченный внешней жизнью огромного города путешественник ехал, обыкновенно, в баню, а на другой день отправлялся к парикмахеру, который его брил, стриг, завиівал и опрыскивал духами. И с этого момента приобщившийся к «цивилизации» помещик, одичавший в своем углу, вдруг начинал чувствовать непреодолимую потребность вкусить и остальных благ цивилизации и исчезал на несколько дней. Родные и близкие начинали тревожиться, воображали, что случилось какое-нибудь несчаотие, и обращались с вопросами и запросами к кому-нибудь из высших представителей полиции. Ho последний, по опыту, обыкновенно знал, что «es ist eine alte Gesohichte, doch bleibt sie immer neu»[79]. Он требовал к себе Турецкого — содержателя лихачей — и тот скоро доставлял требуемые и успокоительные сведения, проследив или сам припомнив похождения пропавшего. Извлеченный из недр цыганского табора или из гостеприимных стен какого-либо увеселительного заведения или трактира, «хлебнувший цивилизации» возвращался к родным сконфуженный, обыгранный, нездоровый от кутежей и очень часто с таким опустошенным карманом, что вместо поездки в Петербург приходилось возвращаться назад... B 1904 году ранней весной я был последний раз в Ясной Поляне, найдя Льва Николаевича в нервном и удрученном состоянии под влиянием начавшейся злополучной русско-японской войны. При мне было получено известие о гибели Макарова и Верещагина, очень его взволновавшее. B разговорах на литературные темы и в чтении вслух рассказов Куприна он, казалось, искал забвения от тревожных мыслей. B этот мой приезд он дал мне возможность прочесть в рукописи «Хаджи Мурат», «После бала» и «Божеское и человеческое». Ho когда я, до глубины души захваченный этими произведениями, попросил его дать мне прочесть и «Труп», то он сказал мне: «Нет, этого читать не стоит: оно не кончено, да и вообще мне не нравится, и я его совсем бросил». He думаю, чтобы в последующие затем годы Лев Николаевич мог изменить свое отношение к этому произведению и снова им заняться. Бурные дни, пережитые за это время Россией, обратили его к трудам иного порядка... Вот почему мне думается, что нельзя особенно порадоваться оглашению и постановке «Живого трупа», к которому не приложена окончательно творческая рука автора. Глубокие мысли о ложных сторонах нашей общественной и личной жизни, спорадически мелькающие в этом произведении, известны из ряда предшествующих законченных произведений Толстого, и ими не искупаются различные промахи относительно действительного положения вещей, которые, конечно, были бы устранены при окончательной отделке вполне созревшей драмы...

<< | >>

↑

Источник: А.Ф. КОНИ. Избранные произведения B ДВУХ TOMAX. Том 2. Издание второе дополненное. ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ЮРИДИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА • 1956. 1956

Еще по теме ПО ПОВОДУ ДРАМАТИЧЕСКИХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ТОЛСТОГО (1912 г.):