ПОЛОЖЕНИЕ ФИНЛЯНДИИ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

В предыдущей главе мы познакомились с тем особым положением, в какое были поставлены Польша и польские губернии вследствие двух восстаний и опасения нового восстания. Если оставить в сто­роне эти причины, то мы не увидим никакой существенной раз­ницы между политическим, по крайней мере, положением Царства Польского в том виде, как оно было создано или, вернее, восста­новлено в более узких границах Александром I, и положением ве­ликого Княжества Финляндского, которое было призвано к нацио­нальному существованию территориальными и конституционными уступками, сделанными в его пользу тем же монархом.

При определении отношений России к Финляндии не может быть и речи о протекторате. Этот чрезвычайно неопределенный термин может быть применен лишь к таким весьма неточно уста­новленным отношениям, какие существуют между европейским го­сударством и какой-нибудь азиатской или африканской колонией, более или менее полно покорившейся, которая лишена права рас­полагать собой посредством международных договоров и над вну­тренним управлением которой установлен известный контроль. Таково именно положение Туниса по отношению к Франции и Бу­хары по отношению к России. Особенность в положении Финлян­дии, равно как и Польши, заключается в том, что национально­политическое существование обеих является делом государя заво­евавшей их страны. Обе они получили свою ограниченную власть из рук этого государя, признавшего за ними те исторические права и привилегии, которыми они пользовались при прежнем режиме — в Польше — республиканском и в Швеции — монархическом. Обе они были объявлены неразрывно связанными с Российской им­перией, так что ни перемена династии, ни изменение политиче­ского режима в России не могут поставить под вопрос продолже­ние этой унии. Обе они потеряли право вести отдельную от России иностранную политику и сохранили свое собственное законода­тельство, собственное министерство, собственный суд и армию. Из сказанного видно, как полна здесь аналогия и насколько трудно говорить о связи между Финляндией и Россией, как о чем-то по ха­рактеру своему совершенно отличном от тех условий, на которых после Венского конгресса была введена в состав империи Польша.

Сходство в политических условиях обеих стран никоим образом, однако, не дает нам права утверждать, будто в случае упорного не­довольства в Финляндии последняя должна быть сведена на поло­жение простой русской губернии, каковая участь постигла восстав­шую Польшу.

После этого краткого введения познакомимся с историей непол­ного присоединения Финляндии к Российской империи и, в самых общих чертах, с настоящим устройством Великого княжества и по­стараемся, таким образом, выяснить, поскольку возможно, при­чину тех враждебных чувств, которые финны питают к русскому правительству. Финские научные авторитеты — и никто более, как профессор Гельсингфорского университета Даниэльсон, исправ­ляя многочисленные ошибки русских авторов, а именно, г. Ордина, превосходно установили, по крайней мере по мнению автора, тот факт, что основные принципы, на которых были построены взаим­ные отношения Финляндии и России, следует искать не в Фридрих- сгамском мирном договоре, а в решениях, принятых несколько ра­нее, при созыве сейма в Борго. Мысль создать из Финляндии не­зависимое государство — одно из тех государств-буферов, которые подобно Бельгии или Швейцарии мешают, увы, более в теории, чем на практике — непосредственным столкновениям более важных по­литических тел, эту мысль, говорю я, лелеяли в России еще со вре­мен Петровских завоеваний на берегах Ботнического и Финского заливов. Чтобы обеспечить Петербург от возможности шведского вторжения, Петр и его ближайшие преемники удержали в руках России южную часть Кексгольмской губернии и город Выборг. Это завоевание привело русских к тесным сношениям с финляндцами и позволило петербургскому правительству, если не создать, то, по крайней мере, поддерживать род агитации в пользу автономии.

Воспользовавшись новой войной со Швецией, императрица Елизавета обнародовала в 1742 году манифест, в котором объявляла себя готовой признать за Финляндией независимость. Финляндцы должны были в течение войны присягнуть Елизавете на верность, но по Аббоскому миру в 1743 году России удалось удержать за со­бой лишь остаток Карелии, из которой была образована Выборг­ская губерния.

По плану этой партии Финляндия должна была стать государством либо совершенно, либо полунезависимым от России. В пользу пер­вой части этой альтернативы одним финским патриотом Спрен- гтпортеном была написана и представлена Екатерине II докладная записка; императрица одобрила ее, собственноручно написав одну фразу, которая показывала, что независимость Финляндии она счи­тает выгодной для России. В 1788 году обнародован был манифест, в котором Екатерина II обещала финляндцам признать за ними ав­тономию и приглашала их созвать сейм для ее объявления. Нет ничего удивительного, что Александр I, неизменно заявлявший о своей готовности продолжать политику бабушки, усвоил себе тот же взгляд на необходимость создания нового национального госу­дарства — Финляндии для воспрепятствования будущим конфлик­там со Швецией. В 1808 году генерал Кутузов имел несколько сви­даний с Спренгтпортеном и получил от него докладную записку, приглашавшую императора высказаться за независимость Финлян­дии и возвратить последней Выборгскую губернию. Как мы это уви­дим, оба совета были выполнены императором в 1811 году. Но уже в 1808 году главнокомандующий русской армией в Финляндии Бук- сгевден обнародовал манифест, выражавший те же взгляды, какие были сформулированы и Спренгтпортеном. На некоторое время и как результат крупных военных успехов идея финляндской ав­тономии сменилась в уме Александра мыслью о простом присое­динении с предоставлением затем некоторых привилегий. Но но­вые неудачи открыли вскоре глаза императору на всю выгодность для него плана Спренгтпортена, и в манифесте от июня 1808 года Александр обещал финскому народу, что его старинные законы бу­дут в точности или, как он выразился, полностью сохранены. 30 ноября того же года он принял финскую депутацию, от имени ко­торой Маннергейм сказал царю, что финляндский народ — народ свободный, подчиняющийся своим собственным законам, и что он верит обещанию государя уважать его религию, права и вольности.

27 марта 1809 года император лично отправился в Борго, где подписал следующий акт: «Волею Всевышнего получив во владе­ние Великое княжество Финляндское, Мы желаем настоящим под­твердить и закрепить религию, основные законы княжества и права и привилегии, которыми, согласно с конституциями, поль­зовались каждое сословие в отдельности и все жители в общем, великие и малые. Мы обещаем сохранить эти преимущества и за­коны в полной силе без всяких изменений». Конституции, о кото­рых упоминает император, относятся к 1772 и 1789 годам. Обе они даны были Швеции, а значит и Финляндии как входившей в со­став Швеции. Конституция 1772 года восстановила права сейма в том их виде, в каком они были утверждены в 1723 году, и права ко­роля. Тридцать девятый параграф этого документа, называемый regerings form, объявлял, что сословия королевства не могли из­менить основные законы без согласия короля, а сороковой — что король не мог ни издать новый закон, ни отменить старый без со­гласия сословий (штатов). Конституция 1789 года усилила право короля, отдав в его руки направление иностранной политики и за­конодательную инициативу. Штаты сохранили, однако же, свое право обсуждения бюджета и всех судебных реформ. Оба эти акта объявлены были сеймом основными, ненарушимыми и неизмен­ными. И именно эти конституции, а не свод гражданских законов 1734 года думал подтвердить Александр, хотя некоторые русские ав­торы и пытаются доказать противное, основывая свои заключе­ния на столь смешных данных, как, например, следующее: русский текст акта употребляет слова «коренные законы» вместо «основ­ные законы».

Если же Россия есть и была уже самодержавной во время состав­ления актов и произнесения слов, только что нами упомянутых, если вся верховная власть в государстве целиком находилась и нахо­дится до сих пор в руках императора, то не вполне понятно, почему не связывают эти торжественные заявления и почему бы они тре­бовали нового подтверждения в мирном договоре, как фридрих- сгамский, которому надлежало лишь урегулировать взаимные от­ношения воюющих сторон, России и Швеции. Правда, шведское правительство обратило внимание правительства Александра на необходимость ввести в договор параграф в пользу сохранения в Финляндии свободы совести и старых законов и привилегий; но просьба эта была отклонена на том лишь, по-видимому, основании, на которое ссылался русский уполномоченный, что его величество завоевал себе любовь финляндцев и был признан ими верховным государем еще до заключения мирного договора и что в качестве их государя Его Величество открыл собрание сословий Великого княжества.

Вот каково происхождение неполного присоединения Финлян­дии к Российской империи. Посмотрим теперь, какова была судьба свободных представительных учреждений, дарованных императо­ром его новым подданным. Период, следовавший за присоедине­нием Финляндии, не был благоприятным для автономных учреж­дений. Война за национальное существование России, веденная против Наполеона, до такой степени поглощала все материальные и духовные силы империи, что не оставалось времени для созыва представительных собраний. Затем наступила эпоха Священного союза с его серией конгрессов, собиравшихся не столько для обе­спечения международного мира, сколько для подавления свобод­ной мысли и всякого рода либеральных движений. И Александр, неоднократно посвящавший не только своих советников и мини­стров, но даже и иностранных посетителей, как госпожу де Сталь (de Stael), в свой план конституционного устройства России, отло­жил исполнение этого плана на неопределенный срок.

В последние годы своего царствования, зная о различных заго­ворах его собственных чиновников в целях достижения политиче­ских реформ, он горько жаловался своим приближенным, что ре­волюционеры, стремясь к осуществлению его собственных идей, поставили его в полную невозможность преследовать их со всею строгостью. Но он был далек от того, чтобы взять на себя инициа­тиву в реформах, ставших необходимыми. Боясь вызвать еще боль­шее возбуждение, он не созывал даже новых сеймов ни в Польше, ни в Финляндии — право, предоставленное по финляндской кон­ституции одному лишь императору. Самодержавный Николай I, по­давив восстание 1825 года, воздержался от всякого нового созыва финляндских представителей. Таким образом, сейм не имел случая заседать; но так как никакая политическая свобода не может быть уничтожена потому лишь, что вышла из употребления, то из указан­ных фактов нельзя сделать вывод, будто финляндская конституция перестала существовать. Поэтому нет ничего удивительного, что по восшествии на престол Александр II издал манифест, в котором вы­ражал желание, чтобы его финляндские подданные пользовались всеми правами и привилегиями, предоставленными им основными законами и особыми статутами. Два года спустя в 1859 году финлянд­скому сенату предложено было составить список вопросов, требо­вавших немедленного разрешения их сословиями; этот список был представлен императору в 1861 году и в следующем манифесте Алек­сандр II возобновил свое обещание созвать сейм, как только обсто­ятельства позволят. Этот созыв имел, наконец, место в 1863 г.

Во французской речи, произнесенной императором по случаю открытия Гельсингфорского сейма, Его Величество сделал, между прочим, следующее заявление: «Вам предстоит высказаться о не­обходимости и размерах предлагаемых мною налогов. Так как не­которые из основных законов не отвечают нуждам, которые проя­вились со времени присоединения Великого княжества, то я наме­рен поручить кому-либо выработку нового закона в истолкование и дополнение законов основных. Новый сейм, который будет со­зван через три года, займется рассмотрением этого проекта. Далее, оставляя совершенно неприкосновенным принцип конституцион­ной монархии, который соответствует нравам и обычаям этого на­рода и которым проникнуты все его законы и учреждения, я наме­рен расширить принадлежащее уже сейму право определения раз­меров и числа налогов и восстановить некогда принадлежавшее ему право инициативы» (очевидно, до шведской конституции 1789 года). Александр II оставлял за собою право инициативы лишь в во­просе об изменении основных законов и выразил надежду, что до­брое согласие между ним и сеймом даст ему возможность созывать последний периодически. В 1869 году этот же император утвердил новое положение о сейме, выработанное назначенною народными представителями комиссией. В этом положении был провозглашен принцип периодического через каждые пять лет созыва сейма; ни­какой из основных законов не должен был быть отменен или изме­нен иначе, как с согласия всех сословий и по исключительной ини­циативе императора и великого князя.

Это положение было объявлено основным законом, и, утверж­дая его, император обещал пользоваться правом, предоставленным ему конституциями 1772 и 1789 годов. В царствование Александра ii (в 1867 году) сейм равным образом участвовал в выработке нового закона об армии. Был принят принцип всеобщей воинской повин­ности, но на том условии, чтобы финляндцы служили лишь в пре­делах Финляндии и под командой финляндских офицеров. Правила эти признаны были составляющими основной закон и, следова­тельно, не подлежащими никаким изменениям иначе, как с согла­сия всех сословий и по инициативе императора.

Хотя в царствование его преемника Александра iii начали ходить слухи о желании правительства положить конец финляндской ав­тономии, однако мирное развитие учреждений этой страны шло обычным путем. Исполняя обещание, данное еще Александром ii, новый император предоставил сейму в 1886 году право предложе­ний по всем вопросам, кроме касавшихся основных законов, армии и флота и законодательства о печати. По этому поводу в высочай­шем указе снова был упомянут старый принцип, в силу которого никакие изменения не допускаются в положении страны без согла­сия сейма.

Но, вопреки всем этим обещаниям, поведение высших сфер по отношению к Финляндии становилось все более и более подозри­тельным и вызывающим. Одно только назначение на пост генерал- губернатора Финляндии (то есть представителя царской власти в Великом княжестве) генерала Бобрикова, известного своей нена­вистью ко всякого рода национальной независимости, ненавистью, проявленною им по отношению к немцам в течение его долгого пребывания в балтийских губерниях, — одно это назначение вы­звало сильные опасения. Вскоре затем последовало новое назначе­ние — смешанной комиссии, в которой русские чиновники были в большинстве и задачу которой составляла выработка проекта объ­единения почтового, финансового и таможенного управления в России и Финляндии. Нет ничего удивительного, что по открытии сейма председатели четырех сословий обратились к императору с протестом. Это заставило последнего объявить «дорогим сердцу Нашему» финляндским подданным, что он по-прежнему проник­нут к ним чувством благосклонности и доверия и намерен сохра­нить права и привилегии, дарованные финляндцам русскими мо­нархами.

Более серьезные затруднения возникли в течение настоящего царствования. Их источником явилось желание военного мини­стра увеличить военные силы Великого княжества, ввести их в состав русской армии и заставить служить за пределами Вели­кого княжества и под начальством русских офицеров. Генерал- губернатор Бобриков объявил сейму, созванному в чрезвычай­ную сессию, что военная реформа будет введена даже без согла­сия четырех сословий. Таким образом, проект нового закона был представлен не для обсуждения и принятия его сеймом, а ис­ключительно для получения его мнения по данному вопросу. Это происходило в начале 1899 года. Несколько недель спустя был об­народован подписанный государем манифест, к которому были присоединены так называемые основные правила с обычной фор­мулой: «Быть по сему». В манифесте было сказано, что Финлян­дия пользуется особыми исполнительными и судебными учрежде­ниями, приспособленными к местным условиям, но что рядом с вопросами местного законодательства, возникающими из особого характера общественного строя Финляндии, имеются и другие во­просы, касающиеся политического управления страны, и что эти последние слишком тесно связаны с общими нуждами Российской империи, чтобы их можно было предоставить исключительному ведению учреждений Великого княжества. О способе разрешения таких дел точных правил в законах Финляндии нет; этот пробел вызывает крупные неудобства. «Чтобы избежать их, — продолжает император, — Мы сочли за благо дополнить существующее законо­дательство установлением постоянного порядка, в котором будут вырабатываться и обнародываться законы общего для всей импе­рии интереса». Вследствие этого новые основные правила объ­являют, что в таких вопросах сейм будет иметь лишь совещатель­ный голос, решение же будет приниматься Государственным сове­том и императором.

Подобные правила являлись несомненным нововведением. Не­возможно было сопоставить их с обещаниями, данными сейму тремя Александрами. Критикуя их, один из членов датского вер­ховного суда Нигольм (Nyholm) вполне справедливо замечает, что относительно всех законов, применяемых в Финляндии, законода­тельная власть должна отправляться государем и сеймом; что кон­ституция Великого княжества не говорит о законодательной власти Государственного совета; что введенные императором новые пра­вила ограничивают права сейма, предоставляя ему лишь совеща­тельный голос в вопросах общего интереса, и что подобное ново­введение тем более опасно, что вопросы эти не перечислены и, та­ким образом, определение из всецело предоставляется монарху.

Газеты пространно оповещали мир о дальнейших событиях: как финляндский сенат, хотя и согласившийся большинством одного голоса на обнародование манифеста, единодушно высказался за торжественный протест против незаконности новых правил. Сейм последовал его примеру, и президенты различных сословий по­просили у императора аудиенции для представления ему заявле­ний сейма. Но они не могли ее добиться. Пятьсот почетных граж­дан Финляндии доставили в Петербург петицию, покрытую пятью­стами двадцатью тремя тысячами подписей. Им приказано было уехать. Иностранные публицисты, государственные деятели и про­фессора университетов также подписали род протеста, и один из них, недавний министр юстиции Франции Трарье с таким же успе­хом добивался личного свидания с императором по этому поводу. До поры до времени Его Величество заявлял о том, насколько огор­чает его предположение, будто он нарушил свое слово или что его личное вмешательство в определение того, какие вопросы пред­ставляют общий интерес, не было принято в Финляндии, как луч­шая гарантия сохранения ее местного управления. Но эти платони­ческие заявления произвели не большее действие, чем зажимание рта финляндской прессе. Хотя сейм и согласился увеличить чис­ленность войск с пяти до двенадцати тысяч человек и разрешить этим войскам в случае войны оставить страну, если защита княже­ства не требует их присутствия, но сословия всегда продолжали и продолжают протестовать против неконституционного характера мер, недавно принятых императорским правительством. На заседа­нии сейма 13 января 1900 года глава дворян, так называемый пред­водитель земли, настаивал на том факте, что Финляндия не совер­шила никакого поступка, который бы позволил думать, что она по­теряла свои права. Архиепископ поддерживал то положение, что внутренний мир невозможен, пока право не восторжествует над силой. Представитель горожан настаивал на чувстве законности, присущем финскому народу, который полагает, сказал он, что каж­дый — великий, как и малый — обязан склониться перед волею за­кона. И тальман, или оратор крестьян, осветил тот печальный факт, что чрезвычайное увеличение числа финляндских эмигран­тов в Америку является прямым следствием несчастного положе­ния страны.

Если мы спросим себя, какие цели может преследовать это не­своевременное посягательство на однажды уж признанные вольно­сти, нам чрезвычайно трудно будет найти удовлетворительный от­вет. Никакой политический заговор никогда даже и в мыслях не существовал у финляндцев; в стране не было никакого сепаратист­ского движения; лояльность финского народа и его преданность царствующей династии никогда и никем не подвергалась сомне­нию. Тринадцать лет тому назад во время своего продолжитель­ного пребывания в Стокгольме, куда он был приглашен для чтения лекций, автор имел возможность встречаться с финляндцами, при­надлежавшими к лучшему обществу; все они питали чувства симпа­тии к императорской фамилии и глубокую ненависть ко всем не­довольным в России. Возникает вопрос: не пришли ли они к тому выводу, что мирному развитию их учреждений угрожает тот самый союз национализма с самодержавием, который считается величай­шей преградой и на пути к свободе России? Возможно, что так нео­жиданно свалившееся на них бедствие открыло им глаза на необхо­димость лучшего знакомства с тем, что происходит в остальной ча­сти империи, и более разумного выбора себе союзников на будущее время. Автор желал бы видеть их вступившими на этот новый путь, но он не вполне уверен в этом ввиду значительной разницы между демократическими тенденциями русского общественного мнения и аристократической исключительностью финнов. И возможно, что этой тенденцией Финляндия обязана тому обстоятельству, что из всех европейских стран она одна удержала свою почти средневеко­вую организацию сейма из четырех отличных одна от другой камер, из коих каждая состоит из представителей только одного сословия. Эта организация — шведского происхождения, но сама Швеция оставила ее в 1866 году. Что же касается Финляндии, то новым ста­тутом 1869 года четыре сословия были удержаны. Рыцарству и дво­рянству также предоставлена особая камера, несмотря на сравни­тельно ограниченное число дворянских родов — всего 241; каждый род имеет право посылать своего представителя. Обыкновенно это право осуществляется через старейшего члена рода; в случае же его нежелания он может быть заменен каким-нибудь другим дворяни­ном из того же или даже из другого рода. Это же дворянство, по ста­туту 1809 года, имеет право на половину, по меньшей мере, кресел в сенате.

Духовенство также пользуется правом собираться в особой ка­мере. Дело идет, вполне понятно, о духовенстве лютеранском ис­ключительно; другие исповедания терпимы, но в отправлении го­сударственной власти участия не принимают. Из принадлежащих духовенству тридцати восьми голосов три находятся в распоряже­нии архиепископа и двух епископов, двадцать восемь принадлежат выборным от приходских священников, а остальные распределены между университетом и делегатами школьных учителей, до 1889 года набиравшихся исключительно из лютеран; по отношению к учите­лям истории это правило остается в силе по сие время.

Представители городов составляют камеру отдельно от высших сословий и от крестьян. Число депутатов от одной городской ком­муны зависит от числа ее жителей; один выборный полагается на шесть тысяч душ. Избирательная коллегия состоит в городах из всех плательщиков местных налогов, за исключением высших сословий, солдат и домашней прислуги. Выборы бывают одно- и многостепен­ные в зависимости от местных постановлений; во многих городах введен множественный вотум, так что одно лицо может иметь два, три и более голосов, смотря по размерам платимых им налогов; наиболее обложенные имеют до двадцати пяти голосов. Из этого видно, что плутократия играет в Финляндии крупную роль в деле управления государственными делами. Все города вместе посылают пятьдесят восемь депутатов, из коих десять приходятся на Гельсинг­форс и пять на Або. Что касается крестьян, то число их представи­телей, образующих особую камеру, равно числу судебных округов — всего шестидесяти двум. Здесь выборы двухстепенные — сначала делегатов, а затем уж депутатов. Право голоса предоставлено всем плательщикам податей, число же принадлежащих каждому голо­сов зависит от размера платимых им личных налогов, — новое под­тверждение того факта, что богатые классы поставлены в наиболее благоприятные условия в деле пользования своими политическими правами. Чтобы стать депутатом, необходимо быть христианином и иметь, по крайней мере, двадцать пять лет. Статут сейма гласит, что при отправлении своих обязанностей депутаты ничем не свя­заны, кроме необходимости соблюдать основные законы. Это не мешает им находиться в зависимости от своих избирателей и пре­следовать задачи класса, тем более что вести дебаты и принимать решения они должны не в общем собрании, а в соответствующих камерах. Всякий закон, кроме основных, считается принятым, если три камеры высказываются за его принятие. Для внесения изме­нений в конституцию требуется единогласный вотум всех четырех камер. Высшая судебная власть принадлежит тому же учреждению, что и исполнительная — финляндскому сенату, известному вначале под именем «совета». Его президент, генерал-губернатор и прези­денты четырех камер назначаются императором; эти последние не имеют решающего голоса. Судебные и исполнительные функции распределены между секциями сената следующим образом: одна из этих секций является апелляционным судом и имеет право во всех случаях, кроме требующих назначения смертной казни, давать им­ператору указания о применении им своего права — права помило­вания; хозяйственная секция ведает все гражданское управление Великого княжества и в то же время представляет род администра­тивного суда, которому можно жаловаться на действия чиновни­ков. Что же касается общего заседания всех департаментов сената, то оно занимается исключительно теми делами, которые бывают поручены ему императорским указом.

Переписка императора с финляндской администрацией ведется через посредство статс-секретаря по делам Финляндии, находяще­гося в Петербурге. Этот пост поручался чрезвычайно опытным по­литическим деятелям, вроде Сперанского. В настоящее время он совершенно заменил комиссию по финляндским делам, состояв­шую из государственных деятелей Великого княжества и благодаря этому имевшую возможность давать государю хорошие советы в де­лах, касавшихся Финляндии.

Этот беглый очерк финляндской конституции, которым закан­чивается настоящая книга, быть может, приведет читателя к мысли, что, хотя и невозможно сомневаться в необходимости защищать относительную автономию Финляндии, но не следует смотреть на ее политические учреждения как на неподлежащие критике. Они, действительно, противны демократическим тенденциям нашего времени, и нужно надеяться, что как только нынешние затрудне­ния отойдут в область прошлого и финляндский сейм перестанет бояться за сохранность вольностей и привилегий страны, в Вели­ком княжестве зародится движение в пользу преобразования его устарелых учреждений. Чем раньше это случится, тем живее будут чувства симпатии и уважения передовых партий России к их пред­шественникам в великой борьбе за социально-политическое пере­устройство империи.