ПЕРИОД ТРЕТИЙ ОТ ИЗДАНИЯ СУДЕБНИКОВ ДО ИЗДАНИЯ УЛОЖЕНИЯ (1497-1649)

Мы уже видели, что в первом периоде русского законо­дательства главным двигателем, починным фактором, была земщина славянских племен на Руси; она в Новгороде решила на общем вече пригласить князей из Скандинавии, она же в Киеве и других городах по Днепру и его притокам изъявила согласие бесспорно принять князей, пришедших из Новгоро­да, по взаимным условиям, и усердно служила князьям при внешнем объединении Русской земли, разделенной между разными независимыми друг от друга славянскими племена­ми.

По местности, где сосредоточивалась государственная деятельность, первый период можно назвать новгородско- киевским, а второй период - киевско-владимирским; третий же период по местности, откуда развивалась сила, должно назвать московским, а по характеру деятельности - периодом развития великокняжеской, а потом царской власти на Руси. А посему, начиная третий период, мы должны прежде всего сказать о постепенном развитии значения Москвы как центра единой нераздельной Русской земли.

Первоначальная история Москвы для нас малоизвестна. Первое положительное упоминание о ней в наших летописях мы встречаем под 1147 годом, под которым летопись говорит, что владимиро-суздальский князь Юрий приглашал в Москву своего союзника, новгород-северского князя Святослава Оль- говича.

Москву и опустошил все села и волости московские. Это из­вестие важно для нас в том отношении, что указывает на Мо­скву как на город довольно значительный, уже имеющий свои волости и села, т.е. свой уезд. Далее под 1209 годом встречаем известие, что рязанские князья, находясь в войне с Всеволо­дом Владимирским, опять воевали около Москвы. А под 1213 годом летопись уже упоминает об особом московском князе Владимире Всеволодовиче, которого в этом году братья пере­вели из Москвы в Переяславль-Русский, т.е. приднепровский. В 1237 г. Москва была одним из первых городов великого кня­жества Владимирского, взятых татарами; в летописи сказано: «Тояже зимы взяша Москву татарове, и воеводу убиша Фи­липка Нянка за правоверную христианскую веру, а московска- го князя Владимира Юрьевича руками яша, а люди убиша от старца до ссущаго младенца; а град и церкви святыя огневи предаша, и монастыри все и села пожегоша, и многи именья вземше отъидоша ».

стороны, в том же ряде упоминаний мы находим прямое сви­детельство, что Москва в продолжение неполных полутораста лет выросла сперва в удельное, а потом и в самостоятельное великое княжество, настолько сильное, что сравнялось с дру­гими старейшими великими княжествами северо-восточной Руси. Вот и вся история Москвы по летописям за первые полто­раста лет - история, как всякий может заметить, самая слабая и отрывочная, проводящая еле заметную нить событий.

Но как все крупные исторические единицы, будут ли то личности или города, имеют кроме летописей и народные пре­дания, часто фантастические в подробностях, тем не менее до­стоверные в основании и дающие свой характер и жизнь сухим летописным известиям; точно так же и за Москвой, как круп­ной и мировой исторической единицей, есть свои народные предания, пополняющие худость первоначальных летописных известий.

По народному преданию, местность, занимаемая теперь Москвой, принадлежала богатому боярину Степану Иванови­чу Кучке, который здесь был богатым и сильным потомствен­ным землевладельцем, владевшим целой волостью с селами и деревнями и имевшим главную свою судьбу, как говорит предание, оба полы Москвы реки. Далее продолжает преда­ние: «тот Кучка возгордевся зело и непочтил великаго князя Юрия Владимировича Долгорукаго во время проезда его во Владимир и поносил его. Князь же великий, нестерпя хулы, повеле боярина того смерти предати; сыны же его, видев мла­ды сущи и лепы зело, и дщерь едину благообразну, отослал во Владимир к сыну своему Андрею. Сам же вошедши на гору и обозрев оба берега Москвы реки и за Неглинною, по­велел сделать деревянный город и назвал его град Москва т.е. именем Москвы реки. Сочетал своего сына Андрея браком с дочерью убитаго Кучки и заповедал ему город Москву насе­

лить людьми и распространить». К этому преданию Татищев в своей истории присоединяет вариант, найденный им в одной раскольничьей летописи, по которому Степан Иванович Куч­ка был тысяцким у Юрия Долгорукого и, заметив любовную связь князя со своей женой, увез последнюю в свои имения на берегах Москвы-реки и оттуда думал бежать к Юрьеву врагу, князю Изяславу Мстиславичу; но Юрий явился в московские имения Кучки, убил его и заложил город Москву, а дочь его выдал за своего сына Андрея.

Приводимые два рассказа преданий о начале Москвы явно противоречат хронологии: они относят начало Москвы и убийство Кучки к 1158 году, когда Юрия уже не было в живых, и прямо несогласны с летописью, в которой о Москве упоми­нается, как мы уже видели, под 1147 годом. Тем не менее за этими рассказами остаются следы исторической достоверно­сти: так, один из Кучковичей Яким и по летописям находился в числе приближенных Андрея Боголюбского и участвовал в заговоре на его жизнь, и далее, некоторые местности Москвы даже в XIV и XV столетиях носили название Кучковых, так, например, местность, где теперь стоит Сретенский монастырь, в XIV и XV столетиях называлась Кучковым полем.

Кто же был этот полузабытый Кучка? Предание называ­ет его боярином, а Татищев даже тысяцким, в летописях один из Кучковичей, Яким, также состоит в числе бояр Андрея Бо- голюбского; поэтому с первого взгляда можно подумать, что Кучка принадлежал к числу княжеских дружинников, но пре­дание, как мы уже видели, говорит, что «Кучка разгордевся зело и непочти князя, поносил его»; а другое предание даже рассказывает, что Кучка воевал с князем и был убит в одном сражении вместе со своими сыновьями. Из всего этого вид­

но, что Кучка был не дружинник князя, а богатый земский боярин, который, живя вдали от княжеского двора, не хотел знать князя и при встрече с князем не только не почтил его, но даже обругал. И тем с большей уверенностью должно при­знать Кучку земским боярином, что князья до Юрия Долго­рукого даже вовсе не жили в Суздальском краю, а потому не могло быть там и богатых дружинников и землевладельцев; напротив того, отсутствие князей давало в здешнем краю пол­ную свободу старым новгородским колонистам. А что боярин Кучка, по всей вероятности, принадлежал к старинному роду сильных новгородских колонистов в Суздальском краю, под­тверждается тем, что род Кучковичей существовал в Новго­роде даже в XV и XVI столетиях. Развивать свою власть, рас­пространять свои владения и управлять всем краем в звании земских бояр, подобно тому, как земские новгородские бояре- землевладельцы впоследствии почти бесконтрольно управля­ли от имени Новгорода Двинской землей и Заволочьем, или прежде, до Владимира Святого, Волынскую и Г алицкую земли держали за собой тамошние земские бояре-землевладельцы, вроде сказочных Дюка Степановича или Чурилы Пленковича. К числу таких земских бояр старожилов в Московской мест­ности принадлежал боярин Кучка.

Естественно, что суздальские бояре-землевладельцы, привыкшие к полной свободе и самовластию не только в сво­их вотчинах, но и в целом краю, должны были недружелюбно смотреть на князя Юрия Владимировича Долгорукого, решив­шегося утвердить свою власть в Суздальском краю не по име­ни только, как было прежде, а на самом деле. Юрий первым из князей Рюрикова дома решился жить в доставшемся ему после отца здешнем уделе, начал строить здесь города и приглашать поселенцев из Приднепровья и других краев Русской земли, и тем до некоторой степени стеснять полное приволье здешних старожилов, особенно богатых и самовластных земских бояр из старинных новгородских колонистов, едва признававших власть прежних, постоянно отсутствовавших князей, а ежели и признававших, то главным образом из-за того, чтобы не под­

чиниться власти соседних князей Рязанских. На эти стеснения и новости, вводимые поселившимся здесь князем, земские боя­ре, старые хозяева края, отвечали или глухим неповиновени­ем, или явным сопротивлением. Гнездом таких недовольных были имения богатейшего и сильнейшего землевладельца, боярина, по другому преданию тысяцкого, Степана Ивановича Кучки. Князь Юрий Владимирович, силой смирив недоволь­ных и убив их предводителя Кучку, решился в самих имениях Кучки построить княжеский город, чтобы саму местность, где было успели утвердиться недовольные, навсегда утвердить за собой и своим потомством. Таким образом, по первому ряду преданий, сосредоточенных около имени Юрия Долгорукого, Москва является как опорный пункт для развития княжеской власти в самом гнезде противников этой власти.

Но постройкой Москвы и других городов в здешнем краю тайные и явные противники княжеской власти не были еще уничтожены окончательно, они были только ослаблены и в Москве потеряли центральную местность, где прежде удобно могли собираться и действовать общими силами; тем не менее глухая борьба старых порядков с княжескими нововведения­ми продолжалась, и Москва мало-помалу принимала все боль­шее значение, конечно уже в новом смысле. По смерти Юрия Долгорукого при его преемнике, хотя и не вскоре, нашлось нужным в интересах княжеской власти образовать в Москве особое удельное княжество, в котором, как мы уже видели, первым удельным князем был внук Долгорукого, Владимир Всеволодович. До образования удельного княжества в Москве защитники старых самовольных порядков были еще настоль­ко сильны, что ни одна перемена князей в Суздальском краю не обходилась без их участия. Так своевольники, и в их числе один из Кучковичей, убили Андрея Юрьевича Долгорукого; потом те же своевольники под именем старых ростовских и суздальских бояр, мимо младших сыновей Юрия Долгорукого, пригласили его внуков, Ростиславичей, затем, когда младшие Юрьевичи, Михаил и Всеволод, явились по приглашению вла­димирцев во Владимир, то те же ростовцы и суздальцы навели

на них Ростиславичей, и борьба продолжалась около двух лет, причем Москва была сожжена рязанским князем Глебом, помо­гавшим ростовцам и земским боярам против сыновей Юрия.

Продолжение борьбы старых земских бояр здешнего края с княжескими нововведениями и значение Москвы как удель­ного княжества породили второй ряд преданий о Москве, свя­занных с именем сыновей Невского, и особенно с именем Да­ниила Александровича, первого великого князя московского, где также не обошлось без боярина Степана Ивановича Кучки, который, подобно Владимиру Красному Солнышку, служил общим мифом для всех преданий, относящихся к Москве, как представитель старых порядков, поддерживаемых земскими боярами здешнего края, против княжеских нововведений. Но здесь главными действующими лицами являются уже сыно­вья Кучки, находящиеся на службе у князя и представляющие собой миф потомков старых земских бояр, а миф княжеской власти перенесен с Юрия Долгорукого на его праправнука, Даниила Александровича Московского. Вот содержание этого нового рода преданий. Были по Москве-реке села красные хо­рошего боярина Кучки, Степана Ивановича; у боярина же того были два сына вельми красны. И сведал про них князь Дани­ло Александрович Невский, и начал просить у Кучки боярина двух сыновей его к себе во двор с великим прением, и глагола ему аще: не даси сынов своих мне во двор, и аз на тя войною приду и тебя мечом побью, а села твои красные огнем пожгу. И Кучка боярин, страха ради, отдал обоих своих сыновей кня­зю Даниилу Суздальскому. И князю Даниилу полюбились оба Кучкова сына, и он одного сделал стольником, а другого чашником. Полюбились те два юноши княгине Данииловой Улите Юрьевне; привязалась она к ним преступной похотью; и умыслили они с княгинею - как бы князя предать смерти. Избравши удобный случай во время охоты за зайцами, напа­ли на него в лесу и убили, а окровавленную его одежду как свидетельство совершившегося убийства привезли в Суздаль к княгине Улите Юрьевне и стали жить с нею в прежней пре­ступной связи. Между тем после убитого Даниила остался

малолетний сын Иван Данилович на руках лютого и ярого дружинника Давыда. Этот Давыд, как верный слуга покой­ного князя, через два месяца после его убийства, тайно ночью бежал с малолетним княжичем к родному дяде его, Андрею Александровичу, князю Владимирскому, и принес туда весть об изменническом убиении Даниила Александровича. Князь Андрей Александрович владимирский, собрав 5,000 войска, пошел на Суздаль. Услыхавши о походе его, Кучковичи бежа­ли к своему отцу Степану Ивановичу Кучке, а суздальцы сда­ли свой город Андрею и объявили, что они не только не были советниками на смерть брата его Даниила, но и дают ему свой полк в три тысячи мстить за смерть покойного. Андрей Алек­сандрович сперва приказал казнить княгиню Улиту, а потом вместе с суздальцами и со своим полком пошел на боярина Степана Ивановича Кучку. У Кучки вокруг его красных сел не было ограды ни каменной, ни деревянной, и князь Андрей со своею силою вскоре взял приступом все села и слободы, а самого Кучку с сыновьями приказал казнить. А наутро, осмо­трев местность Кучковых сел и слобод, повелел ставить там город и назвал его Москвою; воздвиг там деревянную церковь Благовещения Пресвятыя Богородицы. Построивши город Москву, князь Андрей Александрович остался жить там, а во Владимир и Суздаль послал своего сына Юрия, племянника же Ивана Даниловича оставил при себе. Поживши несколь­ко лет в Москве и устроив там много церквей, князь Андрей Александрович скончался и приказал Москву своему племян­нику, Ивану Даниловичу.

Из настоящего рассказа мы усматриваем: во-первых, что по народному преданию первое требование суздальских князей от тамошних земских бояр-землевладельцев состояло в том, чтобы бояре отдавали в княжескую службу своих сы­новей. Это требование совершенно одинаково с требованием киевских князей от волынских и галицких земских бояр, как видно из народной былины о том, что великий князь Влади­мир Святославич требовал от Волынского боярина Старо­го Плена, чтобы он отпустил на службу своего сына, Чурила

Пленковича. Таким образом, суздальские князья в здешнем краю повторяли то, что прежде делали киевские князья на Во­лыни и в Галиче, так что само предание здесь является как бы повторением приднепровской былины.

Во-вторых, предание свидетельствует, что земские боя­ре или их дети, поступив на службу в княжеский двор, зате­вают там крамолу, которая кончается тем, что и дети, и сами бояре, их отцы, лишаются не только имущества, но и самой жизни, а владения их переходят к князю, который строит там город, причем граждане соседних городов становятся на сто­рону князя и помогают ему, как в преследовании крамольных бояр, так и в построении города. Таким образом, настоящий ряд преданий о Москве захватывает тот период развития кня­жеской власти, когда отстаивание старых порядков земского боярства в глазах народа перестает быть законным, а потому преданием облекается в форму безнравственной крамолы, к которой никак не может присоединиться чистота народной нравственности. В приднепровских народных былинах мы этой черты не встречаем; значит, там борьба земского бояр­ства не заходила так далеко - там не было сильных новгород­ских колонистов, продолжавших бороться даже тогда, когда борьба теряла свою законность.

В-третьих, из настоящего ряда преданий оказывается, что место прежней власти земских бояр в здешнем краю заступа­ет прямо княжеская власть. Она является непосредственно как бы наследницей боярской власти; князь среди боярских сел строит город и сам садится в нем жить, заводит новые поряд­ки, в чем народ сочувствует князю и помогает ему. Значит, ста­рые здешние порядки, которыми так дорожили земские бояре, были не в пользу народа, который видел для себя больше льгот и удобств от порядков, вводимых князем. Ничего подобного мы не встречаем ни в былинах, ни в летописях приднепров­ских и заднепровских: там князья дорожат старыми земскими городами, воюют и режутся из-за них, о новых же городах сво­ей постройки почти не заботятся, отдают их другим, меняются ими и вверяют своим посадникам, ключникам и тиунам, смо-

трят на них как на чистую частную собственность и не при­дают им никакого государственного значения. Таким образом, настоящая черта преданий о начале Москвы указывает на на­чало нового строя общественной жизни всей Русской земли, представительницей которого в глазах русского народа была Москва, занявшая место красных боярских сел и слобод и уже тем самым представляющая собой отрицание старых порядков и олицетворение порядков новых. Здесь народное воображение в мифе о начале Москвы хотело олицетворить начало нового строя общественной жизни на Руси, полное развитие которого действительно впоследствии завершилось в Москве, как мы и увидим в свое время при исследовании истории Московского государства, охватившего всю Русскую землю.

В-четвертых, наконец, в одном варианте предания о нача­ле Москвы в заключение сказано, что Иван Данилович Москов­ский по смерти своего двоюродного брата Юрия Андреевича взял к себе на воспитание его малолетнего сына Дмитрия и, та­ким образом, сделался государем Московским, Владимирским и Суздальским, а затем к нему вскоре приехал митрополит Петр из Киева и поселился в Москве. Здесь предание заканчи­вает свой миф о начале Москвы той степенью развития Мо­сковского государства, когда Москва и ее князь сосредоточили в себе главные силы всей северо-восточной Руси, когда уже до­вольно ясно обозначилось, что Москве принадлежит значение столицы и сердца всей Русской земли до крайних ее пределов и что московский князь должен быть государем всея Руси. Это заключение лучше всего характеризует мифический смысл предания о начале Москвы, где наперекор всем хронологиче­ским данным почти двухсотлетняя история Москвы втиснута в рамки почти одной жизни князя Андрея Александровича, где исторические имена князей так дико перемешаны, что в них едва замечается исторический характер, им принадлежащий, где столько вымышленных чисто мифических подробностей и нет ни одной подробности исторической и где тем не менее смысл целого сказания вполне верен истории и необходим для выяснения отрывочных летописных известий.

Таким образом, все дошедшие до нас предания о начале Москвы рассказывают не собственную историю Москвы при ее начале, а напротив, олицетворяют те представления о но­вом строе общественной жизни, которые в народном воззре­нии были тесно связаны с представлением о Москве, в исто­рии которой действительно новый строй общественной жизни выразился во всей своей полноте. Народное воображение не ошиблось, олицетворив новый строй общественной жизни на Руси в мифе о начале Москвы; миф этот действительно дает жизнь и смысл отрывочным и безжизненным летописным из­вестиям о первых полутораста годах истории Москвы. При­няв во внимание этот миф, историк не только осветит для себя давно забытые в летописях первые годы Москвы, но и для по­следующей ее истории, уже более известной по летописям, откроет многое и важное, что осталось бы незамеченным без этого мифа. Чтобы сильнее запечатлеть значение предания о Москве как о мифе, олицетворяющем новый строй обществен­ной жизни на Руси, мы соберем в одно целое все черты это­го предания и потом перейдем к самой истории Москвы как представительницы этого нового строя.

Мы уже видели, что предания о начале Москвы резко разделяются на два разряда, из коих в первом, старейшем, основание Москвы приписывается Юрию Владимирови­чу Долгорукому, а во втором, позднейшем, - князю Андрею Александровичу Владимирскому. В первом разряде преда­ний представляется борьба княжеской власти с самовольным и гордым земским боярством в Суздальском краю, этой ста­ринной и богатой новгородской колонии, которая хотя и при­знавала власть русских князей еще со времен Рюрика, но где князья не жили постоянно и довольствовались только сбором дани, которая, должно быть, доставлялась исправно богаты­ми новгородскими колонистами. Князь Юрий Долгорукий, поселившись в Суздальской земле со своей приднепровской дружиной, принялся строить там города и заводить новые по­рядки, и конечно, в ущерб самовластию земских бояр, за от­сутствием князей в прежнее время хозяйничавших в здешнем

крае бесконтрольно. Очевидно, что порядки, вводимые Юри­ем, были в пользу меньших людей против больших, или бояр, ибо иначе успех Юрия был бы немыслим и меньшие люди выступили бы на защиту больших людей, а князь вынужден был бы отказаться от своих нововведений. Но наоборот, когда меньшие люди стали на сторону князя, находя в его порядках защиту от притеснений, то большим людям, или земским боя­рам, осталось одно - засесть в своих деревнях, где они были сильнее, и вступить в явную борьбу с князем. Но борьба как последнее средство для бояр, оставленных меньшими людь­ми, как и должно было ожидать, кончалась не в их пользу: упорнейшие из них были казнены, а в их поземельных владе­ниях, как гнездах сопротивления, князь начал строить города и населять их людьми, независимыми от земских бояр, как туземцами, так и пришельцами, - сыновей же казненных бояр зачислял в княжескую службу при своем дворе. Вот смысл первого разряда преданий о Москве. Должно еще прибавить, что, по свидетельству предания, князь Юрий Долгорукий не хотел совершенного истребления боярских родов, а требовал только, чтобы они повиновались его власти, ибо он отдал дочь убитого боярина Кучки в замужество за своего сына Андрея Боголюбского и тем показал, что он не прочь сблизиться с земскими боярами и даже породниться с ними.

Второй ряд преданий хотя также говорит о начале Мо­сквы, но в сущности здесь речь идет о новом периоде борьбы земских бояр с княжеской властью, когда бояре уже вступили в княжескую службу и потеряли ту самостоятельность, которой пользовались в долгий период отсутствия князей в Суздаль­ском краю, когда они вынуждены были не номинально только, но и на деле признать власть князя, когда борьба даже и види­мо перестала быть законной и обратилась в преступную кра­молу, которая рано или поздно должна была кончиться оконча­тельным падением земских бояр и обращением их в служилых людей. Здесь предание указывает, что торжество княжеской власти последовало при великом князе Иване Даниловиче, который сделался великим князем Московским, Владимир­

ским и Суздальским. Действительно, время Ивана Данилови­ча было временем торжества княжеской власти над земским боярством; но борьба боярства продолжалась и после, как мы увидим в истории Москвы. Впрочем, предание продолжение этой борьбы уже не охватывает, ибо борьба, как мы увидим впоследствии, приняла такие тонкие и неуловимые формы, что предание уже не совладало с олицетворением их.