Надклассовое государство

Читатель, сколько-нибудь знакомый съ современнымъ состояніемъ русской исторической науки, вѣроятно уже замѣтилъ, что я не вношу ничего новаго, ничего своего въ изложеніе фактовъ.

Къ сожалѣнію, фикція внѣклассоваго государства и фантастиче­ское представленіе о государствѣ, закрѣпощающемъ всѣ классы, до такой степени въѣлись въ сознаніе современнаго русскаго читателя, что отдѣлываться однимъ требованіемъ представить доказательства не приходится.

Мы видѣлн, что государство когда-то понималось, какъ вотчина, какъ частное хозяйство государя-боярина, государя-князя, государя-царя. Отъ одной только воли хозяина зависѣло пріумножить свое хозяйство или расточить его. Къ счастью для Россіи, на московскомъ великокня­жескомъ столѣ случился рядъ Ивановъ л Василіевъ, достаточно ску­поватыхъ и достаточно ловкихъ, чтобы все пріумножать да пріумно-

жать, собирать да собирать матушку Русь. Могли бы и расточить ее, если бы хотѣли, да вотъ не захотѣли,—и выросла имперія отъ Бал­тійскаго моря до Великаго океана. Такое пониманіе историческаго процесса было просто, но въ устахъ образованнаго человѣка XIX вѣка, къ сожалѣнію, уже не прилично по своей наивности.

Съ идеалистической точки зрѣнія на историческій процессъ, един­ственнымъ объясненіемъ этого процесса являются развитіе идей и готов­ность человѣка къ пхъ воплощенію въ жизнь. Въ Россіи, съ этой точки зрѣнія, историческій процессъ шелъ такъ, а не иначе, потому что люди усваивали такія-то и такія-то идеи и проникались желаніемъ провести ихъ въ жизнь. Но какіе же люди? Приписывать все едино­личнымъ героямъ-собирателямъ стало уже неприлично. Поставить на мѣсто одного героя пять или двадцать пять и назвать ихъ прави­тельствомъ—мало помогаетъ дѣлу: правительство—слишкомъ конкретно. Нужно немного затушевать эту конкретность, подъискать удобное слово. Этимъ словомъ было „государство". Въ устахъ послѣдовательнаго по­борника фикціи „государства" въ концѣ-концовъ рѣчь и сводится обыкновенно именно къ „собирателю" черезъ посредство „правитель­ства*.

Когда появилась фикція надклассоваго государства и „закрѣпо­щенія всѣхъ сословій государству"? Для чего она понадобилась? Со всей подробностью отвѣчать на эти вопросы не буду.

У Ю. Ѳ. Самарина, въ его „Запискѣ о крѣпостномъ состояніи и о переходѣ изъ него къ гражданской свободѣ", находимъ слѣдующее цѣпное свидѣтельство. Для оправданія крѣпостного права,—говоритъ онъ,—иногда прибѣгаютъ къ предположенію какой-то сдѣлки, въ силу которой правительство вооружило помѣщиковъ крѣпостнымъ правомъ и въ то же время возложило на нихъ отвѣтственность за поселянъ. Это толкованіе, по словамъ Ю. Ѳ. Самарина, не выдерживаетъ самой поверхностной критики: оно, очевидно, придумано въ новѣйшее время, для оправданія помѣщичьей власти.—Тамъ же находимъ и образчики такихъ оправданій.

Такъ, въ крѣпостническомъ Земледѣльческомъ Журналѣ 1821 года имѣется слѣдующее опредѣленіе помѣщика: „Помѣщикомъ я разумѣю наслѣдственнаго чиновника, которому верховная власть, давъ землю для населенія, ввѣрила черезъ то и попеченіе о людяхъ населенныхъ. Онъ есть природный покровитель сихъ людей, мѣстный ихъ судья, ходатай за нихъ, попечитель о неимущихъ п сиротахъ, наставникъ въ благомъ, наблюдатель за благоустройствомъ и нравами".

Другой примѣръ. Въ 1849 смоленскій губ. предводитель дворян­ства, возставая противъ указа объ обязанныхъ поселянахъ, писалъ: „Въ нашемъ обширномъ отечествѣ болѣе десятка милліоновъ народо­

населенія управляется своими помѣщиками подъ руководствомъ зако­новъ. Правительство но имѣетъ съ ними никакихъ прямыхъ отно­шеній. Помѣщики стоятъ лидомъ къ государству и отвѣтствуютъ ему за цѣлость милліоновъ народа. Въ лицѣ ихъ заключается власть и административная, и полицейская, и судебная. Исполненіе всѣхъ зтихъ обязанностей помѣщиками, соединенное съ отвѣтственностью и руча­тельствомъ ихъ имуществъ, не стоитъ ничего ни правительству, ни народу".

Въ первомъ примѣрѣ—„верховная власть"; во второмъ „госу­дарство**... Теперь мы знаемъ, для чего первоначально служила фикція государства и „обязанностей" (закрѣпощенія) дворянства. Эта фикція была придумана крѣпостниками для оправданія отживавшаго свой вѣкъ крѣпостного права *). Даже въ глазахъ дореформеннаго, немного либеральнаго, помѣщика Ю. Ѳ. Самарина эта фикція представлялась фантазіей, „не выдерживающей самой поверхностной критики".

Удивительная вещь! Крѣпостническая фантазія, не выдержи­вающая самой поверхностной критики, становится однимъ изъ пунк­товъ символа вѣры пореформенной либеральной п радикальной интел­лигенціи кающихся дворянъ. Эта фикція была очень удобна для оправ­данія дворянства. И когда видишь, какъ цѣпко ухватились за нее кающіеся дворяне, невольно вспоминаешь, что въ покаяніи всегда заклю­чается элементъ самооправданія. Если же притомъ имѣть въ виду, что не послѣднимъ мотивомъ либеральнаго и даже революціоннаго дворянскаго покаянія былъ простой страхъ передъ крестьянскимъ возстаніемъ *), то живучесть крѣпостнической фикціи стапетъ еще понятнѣе.

Типичнымъ представителемъ пореформеннаго дворянскаго либе­рализма, хорошо усвоившаго крѣпостническую фикцію „государства" отдѣльнаго отъ дворянства, является историкъ русскаго дворянства А. Романовичъ-Сдаватинскій. Онъ видитъ „отличительную черту" нашего дворянства въ томъ, что оно всегда было „установленіемъ по­литическимъ, существовавшимъ и видоизмѣнявшимся сообразно цѣлямъ и потребностямъ правительственнымъ"... У насъ, говоритъ онъ, аристо­кратическіе элементы слагались въ привиллегированную группу „не

М Точнѣе: это—приспособленная къ нуждамъ господствующаго, крѣпостни- чески-землевладѣльческаго класса, политическая идеологія XVII вѣка, о ко­торой мы говорили въ главѣ шестой.

²) К. Ѳ. Рылѣсвъ когда то писалъ о своихъ противникахъ: „Онираскаются когда народъ возставъ застанетъ ихъ въ объятьяхъ праздной нѣги*.

сами собой, нѳ во имя какого-нибудь великаго національнаго инте­реса и присущей имъ самостоятельной силы; у насъ аристократиче­скіе элементы сложены были въ привиллѳгированную общественную группу государственной властью, которая давала ѳй ту или другую организацію, повышала или принижала ѳѳ, сообразно потребностямъ государства, примѣнительно къ интересамъ правительства"^г).

Нашъ историкъ-идеалистъ ищетъ плана, ищетъ разумныхъ осно­ваній дворянскихъ привиллѳгій. „Разумъ" ихъ заключался въ томъ, что на дворянствѣ лежала обязательная служба государству; за отбы­ваніе этой службы дворянство владѣло землями съ прикрѣпленными къ нимъ крестьянами. Съ этой точки зрѣнія,—поясняетъ онъ,—запре­щеніе нѳ-дворянамъ владѣть поземельной собственностью „находило себѣ оправданіе" вплоть до указа о вольности дворянства. Шляхетство „находилось почти въ такой же крѣпостной зависимости отъ прави­тельства, въ какой отъ него крестьяне. Уклониться отъ службы дво­рянину нѳ было никакой легальной возможности „точно такъ же, какъ и у крѣпостныхъ крестьянъ нѳ было права отбывать отъ барщины и оброковъ" *).

Изъ разсужденій А. Романовича-Славатинскаго мы видимъ, во первыхъ, какъ „потребности государства" отожествляются съ „инте­ресами правительства"; во вторыхъ, мы слышимъ рѣчь о крѣпостной зависимости дворянъ, почти такой же, какую терпѣли крестьяне. Нашъ авторъ нѳ различаетъ мелочи: крестьянинъ отбывалъ барщину и оброкъ на дворянина, а дворянинъ участвовалъ въ общественной („государ­ственной") организаціи на самого себя, ради охраны своейсобствен­ности, своего дохода.

Мы видѣли, что крѣпостническая фикція „государства**, отдѣль­наго отъ дворянства, приведена у А. Романовича-Славатинскаго въ довольно стройную систему. Необходимымъ звеномъ такой системы является нѳ только утвержденіе, будто дворяне были „почти также .закрѣпощены", но и тотъ тезисъ, что у насъ дворянство было создано внѣшней силой, „государственной властью", и самостоятельной силой

г) „Дворянство въ Россіи отъ начала XVIII вѣка до отмѣны крѣп. права". •СПБ. 1870 г. стр. 1.

²) Тамъ же, стр. 147—148.

— 6L —

никогда нѳ обладало. Выньте изъ системы это послѣднее звено, ска­жите, что не „собиратели Руси" создали Русь, а наоборотъ—Русь создала собирателей, именно Русь землевладѣльческая,—и отъ цѣльной крѣпостнической системы останутся нѳ связанные между собою обломки. При настоящемъ состояніи русской исторической науки уже рѣдко кому придетъ въ голову смотрѣть на боярство и дворянство, какъ на продуктъ творчества московскаго государя-царя. Внѣдворянское „госу­дарство" и „закрѣпощеніе дворянъ"окончательно поэтому виснутъ въ воздухѣ, теряютъ подъ собой почву. Тѣмъ нѳ менѣе историки про­должаютъ катиться по крѣпостнически-идеалистической колеѣ и цѣп­ляться за обломки. О „прикрѣпленіи" дворянъ къ „государственнымъ" повинностямъ говоритъ неоднократно, напримѣръ, С. Ѳ. Платоновъ. В. Ключевскій, только что разсказавши, какъ дворянство стало „на дѣлѣ господствующимъ классомъ", на той же страницѣ своего курса (т. Ш стр. 273) говоритъ о „государственномъ закрѣпощеніи сословій" и т. д. Но о Ключевскомъ у насъ рѣчь впереди, а пока—нѣсколько словъ о Н. П. Сильванскомъ и Н. Рожковѣ.

9.