IX

Учреждение, имеющее целью достижение и признание правды в обществе, должно быть само верно правде. Как бы ни были настоятельны, чем бы ни извинялись побуждения, вследствие которых нарушается правда, - в частном ли деле, с задней мыслью о благе общественном (salut public), - нигде и никогда правду нельзя нарушать безнаказанно: рано или поздно она отомстит за себя, и нарушение ее отзовется горькими плодами, подроет в самом корне благосостояние частного быта, распалит и исказит жизнь общественную, выведет из равновесия высшие силы, которыми держится и управляется целое общество.

Вот начало, которое, по нашему мнению, не следует ни пред каким предлогом упускать из виду, когда рассуждаешь о таком великом деле, каково учреждение суда и расправы. Как бы ни было великолепно новое здание, которое воздвигнется на обломках или из обломков прежнего, как бы ни были отделены, рассчитаны и соображены в общей связи особенные его части, - оно не будет прочно, оно не исполнит своего назначения, если не будет в нем свойств всего, что может назваться прочным на земле, то есть простоты и правды. Если система судопроизводства должна быть прочной и действовать с успехом, то все формы ее и обряды должны быть действительным выражением того, что под ними предполагается, а не фальшивым официальным представлением того, чего нет в действительности. Суд должен быть судом, а не пустой формой; иначе не будет в нем правды.

Историческое развитие нашей общественной и государственной жизни, согласное впрочем в главных чертах с историческим развитием других народов, привело нас к приказной форме суда, доныне существующей. В начале своей истории видим мы суд в чистой форме частной борьбы, происходящей между сторонами перед судьей, который после этой борьбы высказывает конечный результат ее, произносит не приговор о безусловном праве той или другой стороны, а решение о том, которая должна считаться побежденной.

По мере того как утверждается государственное единство, изменяется мало-помалу и этот характер суда. Органами суда являются представители центральной власти - воеводы и судьи московских приказов; но не им собственно принадлежит хранение и сказывание права. Право не успело еще организоваться в стройное целое, получить самостоятельное значение. Из области непосредственного ведения, из среды народной, оно перешло в другую, более тесную, но еще не ясно определенную сферу. Хранителями его и истолкователями делаются так называемые приказные люди, дьяки и подьячие. Судебная власть еще не приобрела себе самостоятельности, не обозначилась резкой чертой в кругу государственных учреждений; суд не отличается от правительства, понятие о подсудности сливается с понятием о ведомстве и подчинении. Обращение тяжущегося к суду выражается в форме челобитья; в иске его и жалобе еще неясно выражается твердое, сознательное требование права, как чего-то безусловно принадлежащего ему: в них всего чаще слышится просьба о помощи, бессознательное: укажи, пожалуй или помилуй! Суд, по началу своему словесный и состязательный, под влиянием приказного элемента, превращается более и более в письменный и следственный; формы его становятся сложнее и запутаннее; судоговорение теряет свой первоначальный характер живой речи: к нему присоединяется множество письменных челобитий и канцелярских помет.

Соответствует ли эта приказная форма прямому и чистому понятию о суде? Судейскому приговору принадлежит решительное значение только на том основании, что в нем судья высказал свое убеждение о праве: для того и облекается он судебной властью, чтобы судить. Но если приговор, составляемый от имени судьи, выражает не его собственное убеждение, а убеждение или мнение другого лица, которое скрывается во тьме и не может назвать себя судьей, в таком случае суд лишается главной своей опоры. В нем нет прямоты и искренности, в нем есть неправда. Возможно ли примириться с этой неправдой? Возможно ли расстаться с нею, уничтожить ее?

Примириться с нею невозможно и не должно. Она служит источником большей части неправд, совершающихся на суде, распложая их по закону необходимости. Она ставит на суде в фальшивое положение и судью, и приказного человека, и самих тяжущихся. И в добросовестном судье убивает она энергию, развивает равнодушие к своему делу: тем более в таком, который по природе своей склонен к лени. Человек, желающий судить и решать на самом деле и приучить к тому своих сочленов, вступая в обязанность судьи, на первых же порах встречает почти непреодолимые препятствия, в вековой приказной привычке, в укоренившихся издавна свойствах самой среды, в коей он призван действовать.

Не менее фальшиво и положение приказного человека, когда он желает быть верен своей обязанности. Каковы бы ни были судьи, которым он докладывает, он чувствует с первого же опыта, что в руках его сила действительная, сила труда и знания, следовательно и сила решения. Но этой силой должен он пользоваться скрытно, не имея права открыто признать ее перед всеми. Официально он должен представляться лицом, не имеющим на суде своего мнения, тогда как в действительности это мнение управляет судом. Такая роль должна казаться тяжкой для добросовестного человека, а недобросовестному предоставляет полную свободу, делать что ему угодно. Человеку, имеющему высокое понятие о суде, тяжело уже и то, что на нем одном лежит, в большей части случаев, нравственная ответственность, которая при нормальном устройстве суда разлагалась бы на совесть каждого члена; что убеждение его, как бы ни было честно, должно выражаться косвенно, в лживой форме чужого убеждения.

Той же неправдой испорчено и положение тяжущихся относительно судьи, и друг к другу. Они стоят лицом к лицу перед судьей, но не могут прямо отнестись к нему, и, положив в его руки судьбу своего дела, не могут вполне успокоиться ни на доверии к суду, ни на сознании твердости своего права. Они начинают ходатайствовать перед судьей, но не смеют положиться и на его слово, зная, что позади судьи таится другая, приказная сила, которая держит в своей власти все нити и пружины судебного механизма, держит слово судейское, держит слово закона и правды. Поневоле приходится обращаться к ней, действовать, если можно, на ее убеждение, если нельзя, - искать случая сделки с ним и даже радоваться возможности таких сделок. Сколько неправды в этой печальной необходимости! По наружности, по форме - обращение к правде, на самом деле - расчет на неправду. Но и приобретя в свою пользу мнение и слово приказной силы, проситель еще не может на этом успокоиться. Пожалуй, на сей раз судья не покорится этой силе, захочет бороться с нею и утвердить на суде свое собственное мнение и слово, может быть кривое или неблагородное. Так, переходя от сомнения к сомнению, не видя перед собой единства власти, от которой мог бы ожидать верного решения, проситель принужден и здесь и там отыскивать себе кривые лазейки к суду, когда нет возможности пройти по прямой и ровной дороге.

Неужели же нет возможности найти и открыть перед всеми прямую и широкую дорогу к правосудию, установить для всех, отыскивающих свое право, прямые и искренние отношения к лицам, которые должны служить органами правосудия, устроить положение этих лиц так, чтобы согласие мнения с убеждением, слова с мнением, дела со словом и формой, было для них легко и естественно, чтобы не было во взаимных отношениях органов суда между собой и к подсудным лицам той неправды, которой эти отношения теперь проникнуты? Есть возможность, так ответит всякий, в ком есть еще вера в правду и в духовные силы природы человеческой.

Приказная форма суда неразрывно связана с господствующей в нем письменностью и канцелярской тайной, и будет держаться до тех пор, пока суд не сделается словесным и открытым. Только на этих условиях возможно освободить его от приказной формы и неправды, с нею связанной.

Письменная форма суда имеет еще у нас много защитников, и несправедливо было бы думать, что все они защищают ее недобросовестно, не по убеждению. Они указывают не без основания, что письменное производство, имеет некоторое преимущество перед словесным, только через меру преувеличивают это преимущество, потому что не обнимают вопроса во всей его целости, а имеют в виду только одну сторону. Затем указывают они на материальные препятствия к введению у нас словесного судопроизводства, на недостаток людей, специально к тому приготовленных, и т.п., но и здесь ошибаются они, предполагая, что словесное судопроизводство требует от судей более способностей, знания и опытности, нежели письменное. Как будто можно допустить, что легче и удобнее обращаться со сложными и искусственно построенными формами, нежели с формами простыми и естественными!

Письменное производство действительно имеет на своей стороне некоторые выгоды: судья не принужден здесь схватывать налету, один за другим, факты, нередко противоречащие, а может разом обозревать все содержание дела на одном плане; ему нет нужды посвящать на выслушание процесса по нескольку продолжительных заседаний; он приступает к рассмотрению дела, когда оно совсем уже приготовлено к решению, может заняться делом спокойнее, удобнее сосредоточить внимание на всех его обстоятельствах и беспристрастнее относиться к противоречащим внушениям сторон; может рассматривать вместе по нескольку прикосновенных одно к другому дел, не заставляя тяжущихся подолгу дожидаться своей очереди. Все это может казаться убедительным и даже неопровержимым доказательством в пользу письменности поверхностному взгляду человека, составившего себе кабинетное понятие о сущности письменного и словесного судопроизводства и не знающего на практике письменного суда и приказной сферы. Опыт показывает, что те самые качества, которые кабинетная теория присваивает исключительно письменному суду, в нем именно все реже встречаются на самом деле. Тот, кому близко знакомо это дело на практике, кто исполнял судейские обязанности, кто работал в судебных канцеляриях и не разучился еще давать себе отчет во всем, что делает сам, и что около него делается, тот, конечно, не станет доказывать преимущество письменной формы суда над словесной, при каких бы то ни было условиях.

С письменным производством необходимо сопряжено то раздвоение судебной власти на присутствие и канцелярию, на которое мы указали выше, раздвоение, несогласное с идеей об единстве, как необходимом условии всякой власти. Судья должен выслушать обе стороны для того, чтобы сказать им свое решение: вот первоначальная, простая и нормальная форма суда. Здесь отношение судьи к тяжущимся - прямое, искреннее, непосредственное: тяжущиеся стоят лицом друг к другу перед судьей. Но при письменном производстве между обеими сторонами, равно как между ними и судьей, находится бумага. Бумага, по старинной пословице, все терпит; она лжет и не краснеет. Все официальные сообщения тяжущихся с судом производятся с одной стороны посредством неограниченного числа прошений, в которых запутывается сущность дела, собираются нестройные груды доказательств, повторяются по нескольку раз с изменениями одни и те же факты и доводы; с другой стороны, посредством множества журнальных записок, отношений, ведений, предписаний и подтверждений, которых требует каждое действие суда в отношении к тяжущимся. Таким образом наполняется масса писаной бумаги, составляется дело, и запутываются в нем узлы. Судьи не имеют возможности распутать их, очистить сущность дела от всех его вопросов, вникнуть в него непосредственно. Эта работа принадлежит канцелярии, - новое писание, новое повторение одного и того же: сколько здесь теряется напрасного труда, сколько губится даром силы и времени, известно каждому, кто знаком с канцелярским обрядом. Дело приготовляется к докладу, но это приготовление состоит по форме, в составлении записки, которую приказная обрядность, помимо закона, превратила в переписку целиком сырого бумажного материала, составляющего содержание дела. Таким образом, изучение дела, то есть приготовление того убеждения, которое должно вести к решению, принадлежит непосредственно не судьям, но канцелярии, а судьи знакомятся с ним посредством доклада. Но в приказном производстве, самый доклад превращается в формальность, не всегда соблюдаемую. Большей частью и доклада не бывает, а дело обделывается между судьями и производителями. Составляется решение, но кто участвовал в составлении его, чье убеждение, чей взгляд служит ему основой, этого в большей части случаев определить невозможно. Предполагается, что судьи слушали записку из дела; но если бы в каждом деле действительно читалось громадное собрание бумаг, называемое пространной запиской, то не достало бы времени для решения десятой доли дел, решаемых в суде; и судьи, даже при всей готовности, не в состоянии были бы проследить нить дела и обнять сущность его по длинным и запутанным бумагам записки. Вот в каком виде являются на самом деле так называемые преимущества письменного производства. Такая форма процесса сама по себе уже объясняет, почему судьи равнодушны к своему делу, отчего происходит пассивное положение их на суде: суда и нет для них в истинном значении слова, а есть только обряд приказный. Если этот обряд лишен жизни и духа, лишен правды и действительного значения, то и в судьях нечего рассчитывать на живую деятельность духа. Она явилась бы сама собой, и те же судьи стали бы действительными судьями, когда бы вместо немой бумаги стали перед ними живые люди, и совершалось бы перед лицом их действительно живое состязание спорящих. Если бы, притом, в залу присутствия проник свет, которого она лишена теперь, то ни один судья не мог бы остаться равнодушным свидетелем спора, и каждый желал бы составить себе и выразить собственное мнение: тогда деятельность его получила бы внешнее побуждение, тогда не ослабло бы в нем сознание нравственной ответственности перед совестью и перед обществом; тогда, в священном и торжественном обряде суда, не было бы той неправды, того разлада между делом и формой, которых не должны мы допускать в обряд суда, если самый суд должен быть судом, а не пустым обрядом.

Итак, если словесная форма суда должна быть почитаема самой простой и естественной, если эту форму видим мы у всех народов и на первой ступени общественного развития, на которой застает их история, и на высшей ступени сознательного их бытия и устройства, то, кажется, нельзя сомневаться, что именно от нее и следует ожидать лучшего успеха даже там, где есть недостаток в судьях, специально приготовленных наукой и опытностью к юридическому делу. Такого судью запугает, спутает и сделает равнодушным бумажная форма; напротив, словесное разбирательство даст ему опору, поддержит в нем постоянный интерес к своему делу и разовьет в нем те качества, которые необходимы для доброго судьи. Словесное судопроизводство будут лучшей школой для образования судей, единственным средством для уничтожения вредного разлада между наукой права и юридической практикой. Отлагать введение этой естественной формы суда до тех пор, пока при господстве письменной формы образуются добросовестные и опытные судьи, значит, не дождаться никогда ни истинных судей, ни желаемого правосудия.

X