МЕТОДОЛОГИЯ И ИСТОЧНИКИ

Хронологические рамки данного исследования определяет, с одной стороны, царствование Петра Великого, а с другой — осво­бождение крестьян в 1861 г. Взойдя на престол в 1689 г., Петр на­чал утверждать Россию в роли могущественной военной державы и прививать русскому дворянству европейские культурные нормы29.

Конец рассматриваемого периода определен тем символичес­ким водоразделом в истории России, каким стала отмена крепост­ного права. Институт крепостничества издавна служил мощной метафорой российской отсталости и для самодержавия, и для об­разованной публики. Однако отмена крепостного права отнюдь не смогла излечить экономические и социальные недуги России. На­против, с этой реформы и начались десятилетия конфликта между самодержавным государством и теми элементами общества, кото­рые стремились ускорить шаги реформ. И хотя не следует преуве­личивать тот разрыв в экономической и социальной ткани обще­ства, который был вызван освобождением крестьян, 1861 год, открывший новую главу в экономической истории русского дво­рянства, является логическим завершением истории имуществен­ных прав дворянок31.

B этой книге я рассматриваю преимущественно дворянок, хотя замужние женщины купеческого и мещанского сословий тоже пользовались правом распоряжения имуществом. Юридическое определение дворянства было крайне расплывчатым, особенно в первой половине XVlll в. До Петровских реформ дворянства как особой корпорации в России не существовало — вместо этого на­личествовали различные чины царской службы («служилые люди», «чиновные люди»). Некоторые из этих людей вели свой род от кня­жеских и боярских семейств, но многие были не столь высокого происхождения и получали крестьян и поместья за военную служ­бу. Лишь при Петре появилась единая категория дворян, которых царь, за неимением подходящего русского термина, называл «шля­хетством», взяв польское наименование дворянства. Ko второй половине XVIII в. элиту стали называть дворянством — это слово происходило от традиционного русского термина «дворные люди», т.е. придворные на службе у князя32. Петр положил конец традиции пожалования поместий в награду за военную службу; в то же вре­мя он укрепил связь между дворянским статусом и пожизненной службой государству. Так, в 1722 г. он ввел «Табель о рангах» вме­сто традиционной московской иерархии чинов. Если те дворяне, кто не смог получить чина по «Табели», не лишались дворянства, то простолюдины, добившиеся четырнадцатого, низшего, класса на военной службе и восьмого на гражданской, возводились в потом­ственные дворяне и пользовались теми же привилегиями, что и члены старого дворянства.

Ho поскольку принадлежность к дворянству по-прежнему пе­редавалась по рождению или по браку, то и чин не всегда служил надежным показателем статуса. Еще долго после петровского цар­ствования дворян можно было обнаружить в самых низших чинах, в том числе в солдатах33. Дворяне занимали и низшие ступени граж­данской иерархии, служа мелкими чиновниками и даже канцеля­ристами34. B конечном счете единственной характеристикой, отли­чавшей дворян от прочих социальных сословий, было право владеть землей с крестьянами.

Ho и среди тех, чье дворянское происхождение не подлежало сомнению, существовала широкая культурная и экономическая пропасть между богатыми и бедными. B самом деле, бедный дво­рянин иногда был неотличим от собственных крестьян36. B XVIII в. свыше половины потомственных дворян имели во владении не больше 21 крепостной души. Богатство было сосредоточено в ру­ках малой части элиты: лишь 17% дворян владели более чем ста крепостными душами, и всего-навсего один процент дворянства имел свыше тысячи душ37. При тех глубоких различиях, которые существовали между слоями дворянского сословия, любая попыт­ка рассуждать о том, что такое дворянство вообще, кажется напрас­ным трудом. Однако я придерживаюсь той точки зрения, что, хотя русское дворянство никоим образом не являлось классом в эконо­мическом смысле, его объединял единый способ эксплуатации соб­ственности, отличавший его отдругих групп собственников, напри­мер от купечества. Если для дворянок, как богатых, так и бедных, уже в XVIII в. было характерно активное участие в купле-продаже имений с крестьянами, то купчихи появились на рынке сельской недвижимости лишь во второй четверти XIX в. Эта особенность в отношении женщин к собственности отличала дворянскую культу­ру от культуры других социальных групп русского общества до се­редины XIX в.

Элита Российской империи была пестрой не только в смысле экономического положения, но и по этническому происхождению. По мере того как в XVIII в. расширялись границы империи, благо­родные сословия присоединенных территорий включались в рос­сийское дворянство и получали такие же привилегии, как их рус­ские собратья. Так в составе дворянства появлялись люди, чьим родным языком был татарский, грузинский, немецкий или какой- либо еще. Однако самым крупным меньшинством были дворяне, говорившие по-польски. Они населяли западное приграничье Рос­сии, до второй половины XVIII в. составлявшее часть Речи Пос- политой38. Несмотря на то что большинство дворянок и дворян — героев настоящей книги были русскими, многие из уроженцев Чер­ниговской или Полтавской губернии имели польские корни. Ког­да дворяне из этих мест обращались в Сенат со своими спорами, то их дела судили по Литовскому статуту, все еще действовавшему в этом регионе в отношении гражданских дел о наследстве, об опе­кунстве, а также и о правах женщин на контроль над имуществом39. Причем если в целом многие положения Литовского статута были весьма сходны со статьями Свода законов, действовавшего тогда в России, то к женщинам первые явно были менее щедры.

Строить выводы о дворянках как о единой группе, основыва­ясь на сведениях о жизни женщин, выделявшихся из обычного ряда в силу своего положения и богатства, было бы рискованно. Конеч­но, в материалах семейных архивов явно больше данных о женщи­нах с крупными состояниями. Однако те дворянки, чьи имена появляются в документах имущественных сделок и споров о на­следстве, в большинстве своем принадлежат к числу средних и мел­ких собственниц, не оставивших о своей жизни иных свидетельств, кроме документов о продаже нескольких десятин земли или хода­тайства в Вотчинную коллегию о регистрации имения. Ha этих страницах я расскажу истории таких женщин, как Анна Шереме­тева и племянницы Потемкина, сопоставляя при этом их опыт с историями многих безвестных и бедных дворянок.

B целях представления дворянок, при всей их разнородности, как единой группы моя работа опирается на широкий круг источ­ников. Рассмотрение эволюции правовых норм основано на доку­ментах судебных тяжб о наследстве, наряду с нормативными юри­дическими источниками. Источниками сведений о купле-продаже земли послужили нотариальные записи («крепостные книги») из четырех уездов и Москвы, не говоря уже о завещаниях, росписях приданого и соглашениях о раздельном проживании («раздельных записях»). Мой анализ практики разделов имущества опирается на ходатайства о разводе, рассматривавшиеся в Святейшем синоде, а также на материалы имущественных тяжб между супругами. Пере­писка из семейных архивов и внушительный корпус мемуарной литературы позволяют услышать голоса отдельных дворян и дворя­нок и облечь плотью силуэты, возникающие при статистической работе. Таким образом, в данном исследовании использован об­ширный комплекс архивных и опубликованных источников, позво­ливших исследовать бесчисленные грани отношения к собственно­сти дворянок (и дворян) в императорской России.

ПРАВОВЫЕ ИСТОЧНИКИ И ГРАЖДАНСКОЕ ПРАВО B ИМПЕРАТОРСКОЙ РОССИИ

Гражданское право в России имело много сходства с европей­скими правовыми системами, в том числе и общее происхождение от римского права40. Принцип господства права был известен в России по крайней мере с XVII в.41 Более того, о нем знали не толь­ко служители закона: на протяжении всего императорского пери­ода люди обращались за решением своих споров к должностным лицам и к самому государю и просили у них правосудия согласно букве и духу закона.

Ho многочисленные обстоятельства препятствовали становле­нию непрерывной правовой традиции в России до реформ 60-х гг. XIX в. Уже само отсутствие унифицированного Свода законов вы­зывало большую неразбериху при решении дел в провинциальных судах. До 1832 г. единственным вразумительным источником граж­данских законов в России служило Соборное уложение 1649 г. — собрание положений русского обычного права, извлеченных из более ранних правовых сводов Московского государства.

До конца XVIII в. в России не существовало отдельной судейс­кой корпорации. Вместо этого ответственность за отправление пра­восудия возлагалась на органы, осуществлявшие юридические функции наряду с административными обязанностями. Рассмот­рение имущественных споров находилось в ведении Вотчинной коллегии, которая официально утверждала права собственности по результатам всех земельных сделок и служила судом первой инстан­ции по наследственным спорам. Над Вотчинной коллегией стоял Сенат как высшая апелляционная инстанция. B губерниях как гражданские, так и уголовные дела разбирали воеводы, т.е. главы уездов. Первые специальные судебные органы появились только в 1775 г., когда Екатерина II учредила систему судов уездного и гу­бернского уровня. Судебная реформа Екатерины ввела отдельные суды для дворян, горожан и государственных крестьян и установила процедуру подачи апелляций. B результате после 1775 г. первой ин­станцией для рассмотрения имущественных дел становится уезд­ный суд или губернская палата гражданского суда. Впрочем, при всех организационных преимуществах, эти новые суды страдали от отсутствия профессиональных юристов. Подавляющее большин­ство руководителей новых судебных учреждений составляли дворя­не, вышедшие в отставку с военной службы и не имевшие высше­го образования, которые занимали судейские посты всего лишь три года. Хотя члены Сената были в целом богаче и образованнее су­дей низших инстанций, но и они являлись выходцами из офицер­ства и осуществляли свои судебные функции без формальной юри­дической подготовки42.

Наконец, в отправлении правосудия в России огромную роль играл элементличного влияния. B дореформенную эпоху монархи обладали обширной судебной властью43. Царский указ мог получить силу закона, даже если он противоречил предыдущим постановле­ниям, а правовые тексты не делали различия между законом и административным постановлением — так называемым «распоря­жением»44. Более того, правители могли прямо вмешиваться в су­дебный процесс. Решения Сената получали силу закона и не тре­бовали утверждения монарха, но в тех случаях, когда сенаторы не могли прийти к согласию, они обращались к монарху за разреше­нием спора. Создание в 1810 г. отдельного Департамента для при­ема прошений на высочайшее имя еще ярче подчеркнуло, что именно государь является источником правосудия45.

Использовать судебные документы в качестве источников не­легко. Споры, разбиравшиеся в Вотчинной коллегии, чаще всего регистрировались без сопровождающей резолюции, поэтому ни исход дела, ни правдивость показаний тяжущихся сторон выяснить не удается. Протоколы дел в Сенате полнее и обычно включают в себя итоговые постановления, наряду со скрупулезным изложени­ем решений нижестоящих судов. Если просители часто жаловались на коррупцию среди судейского штата, то по документам суда мало можно узнать о роли протекции и коррупции в конкретных делах. Ho при всех недостатках документы об имущественных спорах дают ценнейшие сведения о том, как истцы понимали закон, а также об усилиях центральной власти добиться эффективной работы систе­мы правосудия. Правовые стандарты в императорской России оставляли желать лучшего, но тем не менее дела, поступавшие в Вотчинную коллегию и в Сенат, говорят о существовании жизне­способной правовой культуры у дворянства дореформенной Рос­сии — а именно о знакомстве с основами имущественного права и убежденности в том, что конфликты следует разрешать по закону. Если русские дворяне и не считали правовую систему «предпоч­тительным средством разрешения споров»46, то уже сам объем дошедших до нас материалов об имущественных процессах свиде­тельствует о готовности дворянства прибегать к помощи судов, не­смотря на все их недостатки. Некоторые истцы проявляли неверие в судебный процесс и обращались за помощью к влиятельным ли­цам, чтобы те проследили за ходом рассмотрения их дел; но все равно их ходатайства полны просьб о том, чтобы дело было реше­но так, как написано в законе.

* * *

Вопрос о преемственности между допетровской и император­ской Россией в отношении законных прав дворянских женщин встанет в этой работе не однажды. Изменения правового статуса женщин в Средневековье и в эпоху Московского царства отраже­ны в богатой литературе. B частности, горячо обсуждалось сужение имущественных прав знатных женщин в ХѴІ—ХѴІІ вв. Итоги этих исследований показывают, что многие дочери и жены царских слуг располагали земельной собственностью, полученной в приданое или в наследство, и распоряжались ею вместе с мужьями. Более того, еще в XII в. русские женщины всех социальных групп разде­ляли с мужчинами право начинать тяжбу при возникновении угро­зы их чести или экономическим интересам. Правовые привилегии женщин допетровской эпохи явно послужили основой для разра­ботки их имущественных прав в XVIII в.

B то же самое время интерес к предшествующему периоду при­вел к тому, что историки упустили из виду по-настоящему важную перемену, происшедшую в XVIII в. Доступ женщин к собствен­ности в это время чрезвычайно расширился, так как дворянские дочери, независимо от их брачного статуса, получили право на определенную долю («указную часть») имения своих родителей. B качестве замужних женщин они приобрели полную власть над своими имениями только в 1753 г., когда была отменена обязан­ность жен испрашивать у мужа разрешения на отчуждение соб­ственности. C середины XVIII в. замужние женщины гораздо чаще стали обращаться в суд от собственного имени, а в целом женщины как группа реже прибегали теперь к помощи мужчин, представляв­ших их интересы. B послепетровскую эпоху был сделан громадный шаг вперед в судебных процессах с участием женщин: дворянки более не ограничивались простой защитой своих законных преро­гатив и стали добиваться от судебных властей прояснения своих на­следственных прав и контроля над имуществом во время брака.

B нижеследующих главах будет последовательно описана эво­люция уникального положения русских дворянок в отношении собственности и рассказано о том, как женщины настойчиво, изоб­ретательно, а иногда и беспринципно использовали право контро­ля над своими землями. Повествование с неизбежностью будет вре­мя от времени касаться взаимодействия (и несоответствия) между гендерными представлениями и повседневной гендерной практи­кой. Увлечение западных ученых образом сильной женщины в рус­ской культуре — это лишь один симптом резко различающихся между собой восприятий гендера и авторитета в России и на Запа­де. 0 литературных образах русских дам крутого нрава было сказа­но немало47, но при этом ученые редко пытались определить более вещественные источники авторитета женщин в русском обществе. Как мы увидим, если властная особа, созданная литературой, вы­делялась чертами характера, то авторитет ее реального историчес­кого прототипа в равной степени основывался на владении иму­ществом.

1 Разновидности женских имущественных прав в Европе рассматри­ваются в гл. 2.

2 Zirin M.F. Introduction // Durova N. The Cavalry Maiden: Journals of a Russian Officer in the Napoleonic Wars. Trans., intro, and notes by M.F. Zirin. Bloomington, 1989. P. XVI. Сходную оценку см. в работе: Edmondson L.H. Feminism in Russia, 1900—1917. Stanford, 1984. P. 11.

3 Boskovska N. Muscovite Women during the Seventeenth Century: At the Peak of the Deprivation of Their Rights or on the Road towards New Free­dom? // Von Moskau nach St.Petersburg: Das russische Reich im 17. Jahrhun- dert/ Ed. H.J. Torke. Wiesbaden, 2000. P. 56, 61; Pushkareva N. Women in Russian History: From the Tenth to the Twentieth Century. Trans, and ed. Eve Levin. Armonk; N.Y., 1997. P. 45, 48; Weickhardt G.G. Legal Rights ofWomen in Russia, 1100—1750 // Slavic Review. Vol. 55. № 1. 1996. Spring. P. 19—20.

4 Вот некоторые примеры обширной литературы по этому вопросу: Barnes S.T. Women, Property and Power // Beyond the Second Sex: New Directions in the Anthropology of Gender / Ed. P.R. Sanday, R.G. Goodenough. Philadelphia, 1990. P. 255—280; Goody J. Inheritance, Property and Women: Some Comparative Considerations // Family and Inheritance: Rural Society in Western Europe, 1200—1280 / Ed. J. Goody, J. Thirsk, E.P. Thompson. Cam­bridge, 1976. P. 10—36; MarcusA. Men, Women, and Property: Dealers in Real Estate in 18th Century Aleppo // Journal of the Economic and Social History of the Orient. 1983. Vol. 26. Pt. 2. P. 137—163; MeriweatherM.L. Women and Waqf Revisited: The Case of Aleppo, 1770—1840 // Women in the Ottoman Empire: Middle Eastem Women in the Earle Modem Era / Ed. M.C. Zilfi. N.Y., 1997. P. 128—152; Nicholls K. Irishwomen and Property in the Sixteenth Century // Women in Early Modem Ireland / Ed. M. MacCurtain, M. O’Dowd. Edinburgh,

1991. P. 17—31; Riemer E.S. Women, Dowries and Capital Investment in Thirteenth-Century Siena // Women and History. 1985. № 10. P. 59—79; Ulrich L.T. Good Wives: Image and Reality in the Lives ofWomen in Northern

New England, 1650—1750. N.Y., 1982. P. 35—50; Zarinebaf-ShahrF. Ottoman Women and the Tradition ofSeeking Justice in the Eighteenth Century // Women in the Ottoman Empire: Middle Eastern Women in the Earle Modern Era / Ed. M.C. Zilfi. N.Y., 1997. P. 253—263. O видах имущественных прав женщин в императорском Китае см.: Ebrey PB. The Inner Quarters: Marriage and the Lives of Chinese Women in the Sung Period. Berkeley, 1993. P. 6, 100—113; Bernhardt K. Women and Property in Cina, 960—1949. Stanford, 1999.

5 Об эволюции системы наделения и пользования приданым см.: Hughes D.O. From Brideprice to Dowry in Mediterranean Europe // Women and History. 1985. № 10. P. 13—58. См. такжедва исследования проблемы огра­ничения имущественных прав европейских женщин в конкретных регио­нах в начале Нового времени: Howell М.С. The Marriage Exchange: Property, Social Place, and Gender in the Cities of the Low Countries, 1300—1550. Chicago, 1998; RiemerE.S. Women, Dowries and Capital Investment. P. 73—75.

6 Цит. no: Davidoff L., Hall C. Family Fortunes: Men and Women of the English Middle Class, 1780-1850. Chicago, 1987. P. 275.

7 Halperin C. J. Sixteenth-Century Foreign Travel Accounts to Muscovy: A Methodological Excursus // Sixteenth Century Journal. 1975. Vol. 6. № 2. P. 89—110. Более благоприятную оценку эти описания получили в работе: Артемова E. Ю. Записки французских путешественников о культуре Рос­сии последней трети XVIII века // История СССР. 1988. № 3. С. 165—173.

8 CollinsS. The Present State ofRussia L., 1671. Р. 8—10, 36, 114; OleariusA. The Travels of Olearius in Seventeenth-Century Russia / Trans, and ed. S.H. Baron. Stanford, 1967. P. 168—170; KorbJ.G. DiaryofanAusrian Secretary of Legation at the Court of Czar Peter the Great. L., 1863. Vol. 1. P. 206—208; Perry J. Extracts from the State ofRussia under the Present Czar // Seven Britons in Imperial Russia, 1698—1812 / Ed. P. Putnam. Princeton, 1952. P. 37, 40; WeberF.C. The Present State ofRussia L., 1968. Vol. 1. P. 136, 147—150.

9 Антидот (противоядие). Полемическое сочинение Екатерины Вто­рой, или разбор книги аббата Шаппа д’Отрош о России // Осьмнадцатый век. 1869. N° 4. С. 352.

10 Bradford M.W. The Russian Journals of Martha and Catherine Wilmot, 1803—1808 / Ed. and intro, by the Marchioness ofLondonderry and H.M. Hyde. L., 1935. P. 2ЪАДашкова E.P. Записки. Письма сестер М.и К. Вильмот из России / Ред. C.C. Дмитриев. М., 1987. С. 316.

11 Bradford M.W. The Russian Journals. P. 271; Письма сестер М. и К. Вильмот из России. С. 345.

12 Haxthausen А. von. Studies on the Interior of Russia / Ed. S.F Starr and trans. E. Schmidt. Chicago, 1972. P. 21—23. Маркизде Кюстин, правда, не писал о женских правах собственности, но отметил много различий меж­ду русскими и европейскими дамами. Первые были, по его словам, «по­литическими амазонками» и часто вмешивались в государственные дела: КюстинА. de. Россия в 1839 году / Ред. В. Мильчина. М., 1996. Т. 2. С. 51.

13 Leroy-Beaulieu А. The Empire of the Tsars and the Russians / Trans. Z.A Ragozin. N.Y., 1898. Vol. 1. Р. 217-219.

]4AdamJ.E. [LamberJuliette]. Impressions Fran9aisesen Russie. Paris, 1912. P. 198-200.

15 Обзор мнений правоведов XIX в. по вопросу женских прав собствен­ности см.: Тишкин Г.А. Женский вопрос в России (50-60-e годы XlX в.). Л., 1984. С. 16-58.

16 См., например: Ostrogorski M.la. The Rights ofWomen: A Comparative Study in History and Legislation. London, 1893. P 231.Автор пишет: «Россия... обладающая наименее либеральными институтами в Европе, располагает самыми либеральными законами в отношении гражданской правоспособ­ности женщин».

17 Михневич В. Русская женщина XVIll столетия. Киев, 1895. С. 210.

18 Шашков C.C. История русской женщины. СПб., 1879. С. 314—317. См. также: Орович Я. Женщина в праве. 2-е изд. СПб., 1896. С. 75—76.

19 Кавелин К.Д. Собр. соч. СПб., 1900. Т. 4. С. 553—557. См. также: Неволин К. История российских гражданских законов. СПб., 1851. Т. 1. С. 45, 61, 74-75.

20 DeJean J. Tender Geographies: Women and the Origins of the Novel in France. N.Y., 1991. См. также: Dolin T. Mistress of the House: Women of Property in the Victorian Novel. Aldershot, 1997.

21 Достаточно вспомнить Варвару Петровну Ставрогину из «Бесов» и Марью Александровну Москалеву из повести «Дядюшкин сон»: Достоев­ский Ф.М. Полн. собр. соч.: B 30 т. Т. 10. Л., 1974. С. 17; Т. 2. Л., 1972. С. 297—298; ср. «Вишневый сад» и «Бабье царство» А.П. Чехова.

22 Члены рода пользовались правом выкупа родовых земель в течение сорока лет после продажи. B середине XVIIl в. Сенат ограничил срок вы­купа тремя годами. См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории рус­ского права. СПб., 1909. С. 579.

23 O сужении родовых прав на наследственные владения см.: Weick- hardtG. The Pre-Petrine Law of Property // Slavic Review. 1993. Vol. 52. № 4. R 663—679. См. также: Pavlova E. Private Land Ownership in Northeastern Rus’ and Mongol Land Laws// Russian History. 1999. Vol. 26. № 2. P 125—144.

24 Об истории наследственного и приобретенного имущества в России см.: Неволин К. История российских гражданских законов. Т. 2. С. 26—36. Многие историки права утверждали, что понятие частной собственности окончательно сложилось в России только в XVlI в. и не было детально разработано в законодательстве до царствования Екатерины II. См.: Эль- яшевич В.Б. История права поземельной собственности в России. Париж, 1948. Т. 1. С. 159; Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. С. 579, 585. Ho, как считает Ричард Уортман, представление о час­тной собственности в императорской России было пронизано противоре­чиями и непоследовательностью, так как имущественные права оставались здесь «атрибутом привилегированности», а не основанием для политичес­ких прав. См.: Wortman R. Property Rights, Populism, and Russian Political Culture // Civil Rights in Imperial Russia / Ed. O. Crisp and L. Edmondson. Oxford, 1989. P 13-32.

25 Латкин В.Н. Законодательные комиссии в России в XVIII ст. СПб., 1887. Т. 1. С. 303-304.

26 O дискуссии по поводу прав наследства см.: Dukes P. Catherine the Great and the Russian Nobility: A Study Based on the Materials of the Legislative Commission of 1767. Cambridge, 1967; о корпоративных правах дворянства см.: Meehan-Waters B. The Development and the Limits of Security ofNoble Status, Person, and Property in Eighteenth-Century Russia // Russia and the West in the Eighteenth Century / Ed. AG. Cross. Newtonville, Mass., 1983. P. 294— 305.

27 Кавелин К.Д. Собр. соч. СПб., 1900. Т. 4. С. 545—546; Владимирский- Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. С. 481.

28 Мысль о принадлежности имущества семье, а не индивиду выража­ется в языке документов о купле-продаже имущества. До XIX в. купчие составлялись по определенной формуле, согласно которой продавец (муж­чина или женщина) продавал имущество покупателю, его (или ее) супру­ге или супругу, детям и потомкам. Если в купчих записях, включенных в мою подборку за период до 1780 г., использовалась именно эта формула, то в документах от 1805 г. и далее она отсутствует.

29 См. из недавних работ два важнейших обзора петровского царство­вания: Анисимов E.B. Время петровских реформ. JI., 1989 (на англ. яз.: Anisimov E. V. The Reforms of Peter the Great: Progress through Coercion in Russia Armonk; N.Y., 1993); Hughes L. Russia in the Age of Peter the Great. New Haven, 1998.

30 Ha самом деле о влиянии Петровских реформ на представительниц русской аристократии написано мало. Три исключения составляют статьи: Hughes L. Peter the Great’s Two Weddings: Changing Images of Women in a Transitional Age // Women in Russia and Ukraine / Ed. R. Marsh. Cambridge, 1996. P 31—44; Idem. Between Two Worlds: Tsarevna Natal’ia Alekseevna and the «Emancipation» of Petrine Women // A Wmdow on Russia: Papers from the Fifth International Conference of the Study Group on Eighteenth-Century Russia Gargnano, 1994 / Ed. M. di Salvo and L. Hughes. Rome, 1996. P 29— 36; Marrese M. L. Women and Westernization in Petrine Russia // Study Group on Eighteenth-Century Russia Newsletter. Cambridge, 1998. P. 105—117.

31 См. два противоречащих другдругу описания судеб дворянства после отмены крепостного права: Becker S. Nobility and Privilege in Late Imperial Russia DeKalb, 1985 [перевод: Беккер С. Миф о русском дворянстве: Дво­рянство и привилегии последнего периода императорской России. М.: Новое литературное обозрение, 2004. — Примеч. ред.]; Manning R.T. The Crisis of the Old Order in Russia: Gentry and Government. Princeton, 1982. Впрочем, даже беглый анализ нотариальных документов крепостных книг не оставляет сомнений в том, что, в отличие от дворянства, активность людей из недворянских слоев общества на сельском рынке недвижимос­ти резко возросла после 1861 г.

32 Романович-Славатинский А. Дворянство в России от начала XVIII ве­ка до отмены крепостного права. СПб., 1870. С. 2—4.

33 Hellie R. Enserfment and Militery Change in Muscovy. Chicago, 1971. P. 232. Дж. JIe Донн указывает, что «все офицеры были дворянами, но не все дворяне, вступая в армию, становились офицерами» (LeDonne J.P. Absolutism and the Ruling Class. P. 44).

34 LeDonne J.P. Absolutism and the Ruling Class. P. 58—59.

35 ПСЗ-1. T. 15. N° 11255 (25.05.1761).

36 O государственной помощи бедному дворянству см.: Борецкой А.Л. Захудалое дворянство // Русская мысль. 1882. N° 12. С. 339—353.

37 Kahan А. The Costs of «Westernization» in Russia: The Gentry and the Economy in the Eighteenth Century// Slavic Review. Vol. 25. N° 1. 1966. March. P 45. Различие между потомственным и личным дворянством для нас зна­чения не имеет. Феномен личного дворянства восходит к царствованию Екатерины II. Личные дворяне, как и члены купеческого и мещанского сословий, могли владеть недвижимостью, но не крепостными крестьяна­ми.

38 HamburgG.M. Politics of the Russian Nobility, 1881 — 1905. New Brun­swick, 1984. P. 11.

39 O действовавших в Черниговской и Полтавской губерниях законах об опекунстве и о разделе собственности при разводах см.: ПСЗ. Т. 17. № 15532 (15.04.1842) и № 15533 (15.04.1842).

40 Zweigerl Ky Kolz H. An Introduction to Comparative Law. Trans. Tony Weir. Amsterdam, 1977. Vol. 1. P. 306.

41 Kivelson V.A. Autocracy in the Provinces: The Muscovite Gentry and Political Culture in the Seventeenth Century. Stanford, 1996. P. 180, 233—234.

42 Лучшей работой, освещающей судопроизводство в дореформенной России, остается книга Р. Уортмана: Wortman R. The Development of а Russian Legal Consciousness. Chicago, 1976 [перевод: Уортман Р. Властите­ли и судии: Развитие правового сознания в императорской России. М.: Новое литературное обозрение, 2004. — Примеч. ред.]. Обзор петровских преобразований в сфере правосудия см.: Hughes L. Russia in the Age of Peter the Great. Р. 121—134; O судебных реформах Екатерины II см.: Madariaga I. de. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven, 1981. P. 277—291 [перевод: Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 439—452. — Примеч. ред.]. Судебная про­цедура рассмотрена в работе: LeDonne J. Absolutism and the Ruling Class: The Formation of the Russian Political Order, 1700—1825. Oxford; N.Y., 1991. P. 181-199.

43 По наблюдению Дж. Ле Донна, однако, российский правитель напо­минал других государей эпохи старого режима тем, что делегировал своим чиновникам отправление справедливости, но сохранял за собой право от­менять их решения. См.: LeDonneJ. Ruling Russia: Politics and Administration in the Age of Absolutism, 1762—1796. Princeton, 1984. P 179.

44 Worlman R. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 16 [Уортман P. Властители и судии. С. 64. — Примеч. ред.].

45 Писарев С. H. Учреждение по принятию и направлению прошений. СПб., 1909.

46 Цитата: BurbankJ. Legal Culture, Citizenship, and PeasantJurisprudence: Perspectives from the Early Twentieth Century // Reforming Justice in Russia, 1864—1996: Power, Culture, and the Limits of Legal Order/ Ed. P.H. Solomon Jr. Armonk; N.Y., 1997. P. 85 [перевод: БербанкДж. Правовая культура, граж­данство и крестьянская юриспруденция: Перспективы начала XX в. // Американская русистика: Вехи историографии последнихлет. Император­ский период / Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара, 2000. С. 269—298. — Примеч. ред.].

47 Dunham V.S. The Strong-Woman Motif // The Transformation ofRussian Society / Ed. С. Black. Cambridge, 1960. P. 459—483; GlasseA. The Formidable Woman: Portrait and Original // Russian Literature Triquarterly. 1974. № 9. P. 433—453; Heldt B. Terrible Perfection: Women and Russian Literature. Bloomington, 1987; Hubbs J. Mother Russia: The Feminine Myth in Russian Culture. Bloomington, 1988.