§ 5. Личное имущество в крестьянской семье

Общесемейная собственность, заключенная в крестьянском дворе, тем не мепее не исключала понятия о личном имуществе отдельных членов семьи. Понятие личного имущества традиционно сохранялось за приданым, которое приносила в семью мужа его жена.

пора раздробляться, приданое жепы главы семьи, состоявшее, как правило, из движимого имущества, за давностью лет уже настолько сливалось с бытовым и хозяйственным комплексом двора, что возможна была только его реституция (восстановление). Необходимости такого восстановления сплошь и рядом не было, так как обеспечение матери-вдовы в той или иной форме обусловливалось обязательно. Только в виде исключения можно встретить в мирских приговорах указание на реституцию материнского приданого при разделе с сыновьями, как это произошло в с. Никольском в 1811 г. в семье Журавлевых, где мать «в надел себе» брала «из имения своего» по своему усмотрепию[847]. Что же касается приданого молодых снох, то при разделах его принадлежность считалась само собой разумеющейся, и оно обычно не упоминалось в актах. Впрочем, в 1789 г. разделявшиеся в том же селе братья Оґепан и Дмитрий Федоровы и их двоюродный брат Иван Яковлев сочли почему-то нужным специально оговорить сохранность приданого их жен за каждой из них[848] [849] [850]. Точно так же в 1799 г. в с. Сидоровском при выделении Иваном Пискуновіім двух сыновей в «раздельном письме» оговаривалось личное владение ими и их женами одежды, хранившейся в особых сундуках 28С.

По обычному праву, отраженному, в частности, в рассматриваемых актах крепостного ярославского крестьянства, приданое наследовалось как личное имущество и переходило прежде всего к дочерям или, если их не было,— к мужу. Так, из заключенного в 1786 г. в с. Никольском «любительского письма» Михаилом Ивановым с племянником Андреем Никоновым следовало, что приданое жены Михаила, содержавшееся в коробках и сундуках (по-видимому, одежда), должно было быть передано его дочери2". Наследование дочерью приданого матери отразилось и в других актах, заключавшихся крестьянами с. Никольского. B 1814 г. мирским приговором был утвержден уход от отца со всем материнским имуществом его дочери, переселявшейся на постоянпое жительство к тетке-вдове[851]. По одному духовному завещанию (1815 г.) жене в случае смерти мужа возвращалось ее приданое — платье; по другому «акту» (1816 г.) приданое жены полностью переходило к мужу[852]; в данном случае эти нормы «овпадали с законодательными.

Сложная ситуация складывалась в крестьянской семье относительно нрава принадлежности одежды. Bo многих актах крестьян ярославских вотчин графов Орловых, заключенных в связи с разделом семьи, не содержится конкретных указаний о принадлежности одежды кому-либо из ее членов; но коль скоро в таких актах прослеживается общий принцип равепственііого раздела имущества бытового и хозяйственно-производственного назначения, то вряд ли можно впасть в ошибку, утверждая, что и одежда в этих случаях рассматривалась общесемейной собственностью. Другие раздельные акты четко свидетельствовали об, общности одежды, причем в разных по составу семьях — делились ли между собой братья[853], свекор со снохой и ее детьми[854] или племянник с теткой [855]. Очень четко общность одежды в семье отразилась в двух примацких договорах, заключенных в конце XVIII в. в с. Сидоровском. По одному из них, Логин Екимов, принимая зятя, даже «получал» одежду, выданную ему старшим братом «в награждение». B другом случае отец, отпуская сына в примаки, также «награждал» его шубами, суконным кафтаном, сапогами, плисовой шапкой и каламянковым кушаком [856].

Представление об общности одежды определялось, во-первых, тем, что в крестьянской семье она была прежде всего домодельной, а во-вторых, тем, что, кроме нательной и обрядовой, находилась в общем пользовании (шубы, тулупы). Общей могла считаться одежда «нажитая», т. e. приобретенная на совместные семейные средства. B 1789 г. именно так делили одежду равными долями уже упоминавшиеся Степан и Дмитрий Федоровы и Иван Яковлев в с. Никольском. Там же при разделе в 1797 г. братьев Петра и Тимофея Королевых общей считалась только мужская одежда, а одежда их жен, что в «их коробьях»,— личной, нѳ подлежащей дележу [857]. B семье же вдовы Агафьи Васильевой и трех ее сыновей личным считалось только «цветное», по всей вероятности, купленное «праздничное платье» (1810 г.) [858].

Нередко при семейной общности одежды взрослые сыновья на заработанные деньги приобретали в личную собственность как праздничную, так и «вседневную» одежду [859]. Так, в 1796 г. разделявшиеся братья Кузьмины сочли возможным сыну одного из них оставить «свое платье». Тогда же в семье братьев Михаила и Федора Елизаровых их одежда считалась общей, а одежда сына

Михаила Прокофия и его жены принадлежала им и при разделе семыі была оставлена за ними [860].

Однако значительно чаще в конце ХѴІІІ — начале XIX в. одежда считалась личной собственностью, причем в разных но составу семьях, состоявших из отцов и их сыновей [861] [862], матерей и сыновей278, из братьев [863], из племянников и дядьев[864], деверей и невесток [865], из одних снох [866] и т. п. Мирское правление чухломского сельца Аксеново в 1815 r., санкционируя изгнание отцом сына из дома без наделения его каким-либо имуществом, все же сочло необходимым выдать ему «платье» [867]. Если до 1780-1790rr. по рассмотренным актам чаще прослеживалась семейная общность одежды, то к рубежуХІХв.сталозаметнопреобладатьлич- ное начало в ее владении. Поэтому можно предполагать, что именно с этого времени, разумеется, постепенно, среди оброчного, связанного с отходом на промыслы крепостного крестьянства стала изживаться в их семьях общность одежды.

Появление личной собственности на одежду можно считать определенным этапом ее истории. B некоторых актах личное право объяснялось именно тем, что одежда была куплена или сшита персонально для того или иного члена семьи. По формулировке акта, согласно которому мать-вдова Фекла Иванова в 1799 г. в костромском с. Сидоровском за «умножением семейства» выделяла старшего сына, такой порядок можно даже считать устоявшимся — «одежда по обыкновению кому какая сшита» [868] [869]. Ta же мысль проводилась в «дележном письме», составленном в 1811 г. в с. Никольском в связи с разделом вдовы Марфы Михайловой и ее двух сыновей; в нем говорилось, что каждый владеет тем «необщественным платьем», которое куплено именно ему28в. Такую одежду каждый держал в «своих коробках» [870]. Однако и при личном праве на одежду в семьях стремились соблюдать известную равенственность владения ею. B 1796 г. при разделе в с. Никольском дяди с племянником было решено одежду паять каждому свою, а «излшшпою» — разделить; в 1798 г. там же при ]>ааделе трех братьев Серебряковых один из них получил от других денежную компенсацию «за умалением против нас одежи» 23“. Наследовалась одежда, как правило, между членами малой семьи — жены получали одежду покойных мужей, а мужья — жен2*9. H 1820 г. чухломское Аксеновское правление весьма категорично отклонило иск одного крестьянина, требовавшего от зятя кошулю, кокошники и повязку его умершей жены — «ничего не требовать и в чем решено свято и нерушимо» 29°. Лишь изредка u неразделенных семьях сыновья «мимо» матери делили одежду отца, а родители и братья наследовали одежду сыновей и братьев на равных правах с их женами 29‘.

Далеко не всегда в общесемейное имущество входили иконы, непременная принадлежность каждого крестьянского жилища.

Становится очевидным, что и в малых, и в неразделенных тяглых семьях право на личное имущество до XIX в. развито было очень слабо. Ситуация менялась и право личного распоряжения имуществом намечалось в тех семьях, где не оставалось наследников, могущих возглавить тягло. Такая ситуация могла создаться в семьях, где не было сыновей или племянников, в семьях, откуда они уже выделились, а также во дворах, где жили одиночки. Помимо передачи приданого, только в этих случаях проявлялось право наследования в его прямом понимании, причем в разных местностях — не идентично.

Теоретики «трудового начала» — и среди них прежде всего И. Тютрюмов — доказывали, что оно це способствовало развитию духовных завещаний в крестьянском быту, а отсюда — и права личной собственности. Отзвуки этой мысли можно услышать и в настоящее время. П. И. Зырянов полагает, что завещательное право у русского крестьянства начало развиваться только в пореформенную эпоху. «В общинах, где по тем или иным причинам длительное время отсутствовали переделы, начинали развиваться

2ft&

зачатки наследственного и завещательного права»,— писал он .

Практика крестьяпскон жнзгіи ХѴІІІ — начала XIX в. свидетельствует об обратном. Уже в указанное время завещательное право существовало, но имело свою специфику. Среди актов распорядительного характера следует различать «духовные завещания», в которых глава семьи во избежание ссор между домочадцами после своей смерти по рассмотренным выше нормам обычного права предусматривал раздел дворового комплекса между тяглыми членами семьи и обеспечивал существование нетяглых членов, и документы, где в прямом смысле он завещал имущество по своему усмотрению.

Норма, согласно которой выделенный член порывал всякие имущественные отношения с родной семьей и терял право на какие-либо материальные претензии, способствовала развитию завещательного права в весьма своеобразном направлении. Некоторые «духовные письма» и «завещания» создают реальное впечатление того, что крестьяне, не имевшие в семье наЬледников мужского пола, вовсе не были связаны представлением о каком-либо приоритете в наследовании родственных линий или мужчин над женщинами и, не придерживаясь при передаче имущества в иные руки принципа близости родства, исходили или из личностных оценок возможных наследников, или оставляли свое добро прожи- вапшим с пими, минуя болое блипкнх себе no родству людей. Это правовое представление в огромной степени определялось тем, что выделившийся нз семьи член ее рассматривался «отрезанным ломтем», который, получив свою долю, впредь ни на что не мог претендовать293. Поэтому глава семьи по своей воло путем завещания мог раснорядиться судьбой того или иного имущества в пользу любого родственника или родственницы, жившего совместно с ним или отдельно. B результате имущественные права определялись в индивидуальных случаях по-разному.

B 1811 г. по «духовному расписанию» крестьянина Никольской вотчины Ивана Алексеева весь его двор и 500 p. оставлялись проживавшей с ним дочери — девице; другая, замужняя дочь получала 200 p., а двоим выделенпым сыновьям оставлядйсь только поручения о передаче 400 p. в церковь и раздаче на поминовение души нтца 1000 p.[880] [881] Точно так же поступил в 1815 г. Трофим Нащекин. Он завещал дом и небольшое хозяйство дочери и невестке с внучкой, а своих выделенных сыновей обязывал в случае необходимости позаботиться об их сестре [882]. Одновременно там же престарелый Данило Федоров, по «завещательном условию», своей снохе — солдатке Ефимь'е Григорьевой, перешедшей жить к нему и его «призирать во всякой исправности», обещал владение домом и всем имуществом «мимо» любого возможного наследника[883].

По воле мужа жена могла даже не наследовать имущество, оставшееся после его смерти. B 1800 г. по «духовной» никольского крестьянина Герасима Дементьева весь двор, коровы, запас зерна, купленная пустошь и 2000 p. должны были перейти на равных правах к двум его незамужним дочерям; третья, замужняя дочь получала 200 p., а ее дочь, внучка Герасима,— 50 p. За женой оставлялась лишь житница, которая и ранее считалась ее собст- венностыо [884]. B 1815 г. другой богатый никольский крестьянин, Константин Богданов, будучи, по всей вероятности, бездетным, на одре болезпи счел своим «законным наследником» брата Ивана, совместно с которым он вел торговлю в Петербурге. Ему он оставлял «родительский» дом, оценивавшийся в 4000 p., весь скот, «капитал» в Петербурге на 6000 p. и обязывал по наказу их покойного отца выделить «приличное» приданое двум сестрам. Свою жену Константин обеспечивал 3000 p., но с тем, чтобы она поселилась отдельно и никаких иных претензий не предъявляла [885]. Наконец, известен случай, относящийся к тому же времени, когда в чухломском с. Аксеново крестьянин Иван Григорьев завещал дом и «все имение» впучко, а жене была предоставлена липп» возможность в доме доживать свой пек "’4.

Подобная практика признавалась общсстпсішым мнением деревни, її ей следовали н одинокие люди. Ii 1795 r. но раздельному акту мирской комиссии Никольской вотчины две вдовы, Аксинья и Anua Григорьевы, вероятно, снохи, оставшиеся вместе после смерти своих мужей, разделили двор и все находившееся в нем имущество, кроме одежды, точно пополам зи Следует думать, что вдовы были или вовсе одиноки, или их дети уже выделились из семьи. Мирская комиссия, санкционировавшая раздел, тем самым признавала право этих вдов на все имущество двора и устраняла возможные претензии на пего со стороны вышедших детей или родственников их мужей. Право полного распоряжения матерью имевшимся у нее имуществом было подтверждено мирским правлением Сидоровской вотчины в 1809 r., когда ее сын Никифор Никифоров, ранее отделенный родителями, попытался опротестовать передачу доставшегося ей по наследству от брата имущества внучатам, детям ее другого, умершего сына30e. B 1810 г. в с. Си- доровском одинокая Катерина Поснова «учинила условие» с племянником Василием Михайловым в том, чтобы он, если ему будет позволено отделиться от отца, поселился с семьей с ней «навсегда» и после ее смерти владел домом; а кроме них, по словам Катерины, «из родственников моих никому до оного моего дому дела не иметь» [886] [887] [888] [889]. B 1811 г. «по духовной» в с. Никольском вдова Пелагея Антонова завещала все оставшееся после смерти ее мужа имущество (дом, скот, деньги, одежду) родной племяннице Матре- нѳ Якимовой «на поминовение души своей и сродников», без права кого бы то ни было на него претендовать. Однако мирское Никольское правление усмотрело права на это имущество и брата покойного мужа Пелагеи. Поэтому дом был передан племяннице, а все прочее поделено между ним и Матреной [890] [891]. Наконец, в 1812 г. иикольский крестьянин Петр Шувалов «отказал» и «препоручил» все движимое и недвижимое деревенское имущество, в том числе и купленную землю племяннице девице Евдокии; тяглую землю он передал крестному сыну; за родного брата уплачивал только долг в 300 p., а племяннику оставил 100 p.300

Завещание женщинам недвижимого имущества не ограничивалось только жилищем; случалось, что в их владение переходило и основное средство производства — земля, если она была не общинная, а купленная. B данном случае крестьяне исходили из того, что земля была куилена на те деньги, которые были личной собственностью. B 1805 г. никольский крестьянин Матвей Прокофьев завещал двум дочерям «в вечное и потомствепное владении» купленную им нустоніь[892], а в 1813 г. Петр Гусев передал своей внучке в приданоо часть его «собственной» земли C лесом и покосом "[893]. Мирское правление не видело в таких завещаниях нарушения обычных норм и в 1813 г. утвердило в «вечное владение» землю за Лнисьсй Никифоровой как за наследницей ушедшего в солдаты брата, которому эта земля была но завещанию оставлена дедом "[894].

Развитию понятия личной собственности способствовало имущество, появлявшееся вне деревни в результате занятий ремеслами и торговлей в городах. Выше уже указывалось, что имущес»о, созданное в отходе, могло принадлежать всей семье и ее члены совместно отвечали за долговые обязательства, возникшие в их предпринимательской деятельности. Разумеется, доходы, полученные в результате этой деятельности, серьезно поддерживали тяглое деревенское хозяйство, но целиком они не «переливались» в него, а тем более широко не использовались в целях его расширения, так как это влекло за собой увеличение тяглых и мирских повинностей.

Однако имущество, находившееся вне собственно крестьянского двора, не всегда рассматривалось безусловно составной частью хозяйственного деревенского комплекса. Как ни сильна была власть главы семьи, его сыновья или племянники, постепенно в отходе накапливая средства, затем могли обрести известную материальную самостоятельность и становились фактически владельцами предприятий[895]. Таким путем происходило правовое обособление имущества, которое из семейного превращалось в лично благоприобретенное и уже вовсе не обязательно способствовало функционированию деревенского хозяйства. Это обособление могло быть даже основной причиной семейного раздела или ускоряло его. Подобная ситуация прослеживается в отдельных раздельных актах. B 1799 г. в с. Никольском при разделе Антипа Матвеева с сыновьями было установлено, что каждый его сын самостоятельно отвечает за свои долги[896] [897], которые могли возникнуть только за пределами их единого хозяйства. Значительно облегчалось такое обособление n неразделенных семьях между братьями. B 1795 г. там жс при разделе сводных братьев Василия Иванова и Николая Михайлова было оговорено, что Василий самостоятельно владел лавкой и Николаю до нее «не было дела» 313. B иных случаях делившиеся братья даже не считали нужным говорить о находившемся на стороне своем имуществе и лишь условлшіались, что aa свон долги опи шіродь отвечают самостоятельно :"".

Обособление в нмуществепно-прановом мышлении кростьян- ства имущества сельского и нажитого в отходе отчетливо проявилось u родственном споре относительно имущества бездетного богатого сидоровского крестьянина Максима Дрыгина, имевшего в Петербурге хлебный лабаз и дом с разными службами, конным выездом и т. и. Через год после смерти Максима, в 1790 r., его вдова Прасковья вышла замуж- вторично за овдовевшего, уже упомипавшегося выше крестьянина с. Сидоровского Ивана Пискунова. Тогда сестра и брат Максима со своими детьми, считая себя также его наследниками, предъявили свои права па имущество покойного и обратились в «домовую» контору Орловых. Контора предписала общинным властям с. Сидоровского провести «законный» раздел. По всей вероятности, в это время В. Г. Орлов считал возможным в подобных случаях конкретное разрешение вопроса оставлять на мирское рассмотрение. Bo избежание «хлопот» последовала «полюбовная сказка» заинтересованных сторЪн, согласившихся на то, чтобы все имущество на стороне, в Петербурге, а равно все долговые обязательства переходили к мужу Прасковьи Ивану Пискунову, а все оставшееся в Сидоровском — дом, лавки и амбары в торговых рядах — сельской прямой родне Максима3".

O правовых коллизиях в семьях государственных крестьян Тверской губ., возникавщих при разделе имущества, находившегося вне деревни (земли, промышленные предприятия, а также деньги), об индивидуализации этого имущества и развитии понятия личной собственности свидетельствуют и данные 1840-х годов; такое имущество там «редко разделяется миролюбиво и домашним образом по причине несходства понятий крестьян /о правах наследства с гражданскими законами», почему разделы обычно производятся по решению государственных судебных органовЗ|8. B Нижегородской губ. такое имущество более определенно подлежало личному владению и делилось по духовному завещанию31в.

Порядок личного распоряжения имуществом, свойственный ярославской и костромской крепостной деревням, проявлялся нѳ повсеместно. B некоторых губерниях имущество, оставшееся после одиноких стариков (мужчин и женщин) и в семьях, состоявших из одних женщин, подлежало наследованию отдельно живших родственников. B Смоленской губ. в государственной деревне в 1840-х годах имущество умершего одинокого крестьянина делилось поровну между бывшими членами семьи мужского пола и только в случае их отсутствия — между его дочерьми и сестрами; [898] [899]

I! Вятскоіі жо гуС. оно делнлось между отдельно жившими сестрами и детьми покойного. B Олоиецкой губ. в семье одиноких стариков после смерти мужа вдова должна была делить имущество с его братом, который иногда присваивал его даже целиком, а в Пермской губ. все оставалось ей, но в случае протестов со стороны даже отдаленных родственников (вплоть до третьего колена) мог последовать раздел [900]. По обычно-нравовым нормам имущество одинокой вдовы наследовалось ее сыновьями или вообще «ближними родственниками» (Вологодская, Вятская, Нижегородская, Орловская губернии) [901]‘. B Петербургской губ. при отсутствии прямых наследников имущество переходило родственникам по мужской линии и лишь только если их не было, TO по женской [902].

Тем не менее в некоторых ситуациях прослеживалось право личного распоряжения имуществом. B Нижегородской и Пензенской губерниях при распаде неразделенных сёмей их главы обеспечивали своих жен и дочерей только по духовным завещаниям, причем в Нижегородской и Пермской губерниях благоприобретенное имущество приближалось к личной собственности хозяина двора, так как наследовалось только по его «духовным», т. e. по личной воле. B Вятской губ. одинокие мужчины и женщины были вправе завещать свое добро кому угодно из родст- ■ венников, а замужние их дочери могли наследовать только по их завещанию [903].

Таким образом, личное владение имуществом, даже купленной землей, было известно крестьянству довольно широко, и по обычному праву того времени согласно воле владельца оно могло передаваться вовсе не обязательно по родственным, восходящим или нисходящим линиям в порядке близости родства. Проявление воли завещателя тем не менее не нарушало несравненно более существенного для производственной жизни деревни правового принципа, по которому каждый мужчина в семье был наследником двора или его части, а потому — потенциальным тяглецом.

Совершенно иной характер сплошь н рядом приобретало крестьянское имущество вне деревни, прежде всего в городах, нажитое в ХѴІІІ — начале XIX в. в отходе в результате предпринимательской деятельности. Именно оно способствовало развитию представления о личной собственности, хотя и не подрывало еще незыблемости общесемейного владения двором как Хозяйственным комплексом; обычно-правовые основы собственно в деревне оставались в силе и продолжали препятствовать материальной дифференциации внутри крестьянской семьи, а тем самым и в общине.