§ 5. Личное имущество в крестьянской семье

Общесемейная собственность, заключенная в крестьянском дворе, тем не менее не исключала понятия о личном имуществе отдельных членов семьи. Понятие личного имущества традиционно сохранялось за приданым, которое приносила в семью мужа его жена.

По обычному праву, отраженному, в частности, в рассматриваемых актах крепостного ярославского крестьянства, приданое наследовалось как личное имущество и переходило прежде всего к дочерям или, если их не было,— к мужу.

Сложная ситуация складывалась в крестьянской семье относительно нрава принадлежности одежды. Во многих актах крестьян ярославских вотчин графов Орловых, заключенных в связи с разделом семьи, ие содержится конкретных указаний о принадлежности одежды кому-либо из ее членов; но коль скоро в таких актах прослеживается общий принцип равеиствспного раздела имущества бытового и хозяйственно-производственного назначения, то вряд ли можно впасть в ошибку, утверждая, что и одежда в этих случаях рассматривалась общесемейной собственностью. Другие раздельные акты четко свидетельствовали об, общности одежды, причем в разных по составу семьях — делились ли между собой братья694, свекор со снохой и ее детьми695 или племянник с теткой 696. Очень четко общность одежды в семье отразилась в двух примацких договорах, заключенных в копце XVIII в. в с. Сидоровском. По одному из них, Логин Екимов, принимая зятя, даже «получал» одежду, выданную ему старшим братом «в награждение». В другом случае отец, отпуская сына в примаки, также «награждал» его шубами, суконным кафтаном, сапогами, плисовой шапкой и каламянковым кушаком 697.

Представление об общности одежды определялось, во-первых^ тем, что в крестьянской семье она была прежде всего домодельной, а во-вторых, тем, что, кроме нательной и обрядовой, находилась в общем пользовании (шубы, тулупы).

Нередко при семейной общности одежды взрослые сыновья на заработанные деньги приобретали в личную собственность как праздничную, так и «вседневную» одежду 700. Так, в 1796 г. разделявшиеся братья Кузьмины сочли возможным сыну одного из них оставить «свое платье». Тогда же в семье братьев Михаила и Федора Елизаровых их одежда считалась общей, а одежда сына

Михаила Прокофия и его жены принадлежала им и при разделе семьи была оставлена за ними 701.

Однако значительно чаще в конце XVIII —начале XIX в. одежда считалась личной собственностью, причем в разных по составу семьях, состоявших из отцов и их сыновей 702, матерей и сыновей 703, из братьев 704, из племянников н дядьев705, деверей и невесток 706, из одних снох 707 и т. п. Мирское правление чухломского сельца Аксеново в 1815 г., санкционируя изгнание отцом сына из дома без наделения его каким-либо имуществом, все же сочло необходимым выдать ему «платье» 708. Если до 1780—1790 гг. по рассмотренным актам чаще прослеживалась семейная общность одежды, то к рубежу XIX в. стало заметно преобладать личное начало в ее владении. Поэтому можно предполагать, что именно с этого времени, разумеется, постепенно, среди оброчного, связанного с отходом на промыслы крепостного крестьянства стала изживаться в их семьях общность одежды. При этом даже там* где одежда безоговорочно признавалась личной, отцы, отде/іяя своих сыновей, все же традиционно подчеркивали свою власть распоряжения имуществом и считали нужным подчеркнуть, что сыновью одежду они им «отдают», а некоторые еще добавляли — «и ничего не отбираю».

Появление личной собственности на одежду можно считать определенным этапом ее истории. В некоторых актах личное право объяснялось именно тем, что одежда была куплена или сшита персонально для того или иного члена семьи. По формулировке акта, согласно которому мать-вдова Фекла Иванова в 1799 г. в костромском с. Сидоровском за «умножением семейства» выделяла старшего сына, такой порядок можно даже считать устоявшимся — «одежда по обыкновению кому какая сшита» 709. Та же мысль проводилась в «дележном письме», составленном в 1811 г. в с. Никольском в связи с разделом вдовы Марфы Михайловой и ее двух сыновей; в нем говорилось, что каждый владеет тем «необщественным платьем», которое куплено именно ему28в. Такую одежду каждый держал в «своих коробках» 710. Однако и при личном праве на одежду в семьях стремились соблюдать известную равенственность владения ею. В 1796 г. при разделе в с. Никольском дяди с племянником было решено одежду взять каждому свою, а «излишнюю» — разделить; в 1798 г. там же при разделе трех братьев Серебряковых один из них получил от других денежную компенсацию «за умалением против нас одежи»711. Наследовалась одежда, как правило, между членами малой семьи — жены получали одежду покойных мужей, а мужья — жен 712. В 1820 г. чухломское Аксеновское правление весьма категорично отклонило иск одного крестьянина, требовавшего от зятя кошулю, кокошники и повязку его умершей жены —«ничего не требовать и в чем решено свято и нерушимо» 713°. Лишь изредка в неразделенных семьях сыновья «мимо» матери делили одежду отца, а родители и братья наследовали одежду сыновей и братьев на равных правах с их женами714.

Далеко не всегда в общесемейное имущество входили иконы, непременная принадлежность каждого крестьянского жилища. Личными считались те из них, которыми родители благословляли сыновей при женитьбе 715. Личными они считались и в других исключительных случаях. Так, при разделе в 1812 г. в с. Никольском братья Михайловы, вероятно иконописцы, унаследованные иконы разделили поровну, а «что от своего усердия написал, тот тем и владей» 716.

Становится очевидным, что и в малых, и в неразделенных тяглых семьях право на личное имущество до XIX в. развито было очень слабо. Ситуация менялась и право личного распоряжения имуществом намечалось в тех семьях, где не оставалось наследников, могущих возглавить тягло. Такая ситуация могла создаться в семьях, где не было сыновей или племянников, в семьях, откуда они уже выделились, а также во дворах, где жили одиночки. Помимо передачи приданого, только в этих случаях проявлялось право наследования в его прямом понимании, причем в разных местностях — не идентично.

Теоретики «трудового начала» — и среди них прежде всего И. Тютрюмов — доказывали, что оно це Способствовало развитию духовных завещаний в крестьянском быту, а отсюда — и права личной собственности. Отзвуки этой мысли можно услышать и в настоящее время. П. И. Зырянов полагает, что завещательное право у русского крестьянства начало развиваться только в пореформенную эпоху. «В общинах, где по тем или иным причинам длительное время отсутствовали переделы, начинали развиваться зачатки наследственного и завещательного права»,— писал он . 53

ЦГАДА, 54

ЦГАДА, 55

ЦГАДА, 56

ЦГАДА,

168 ЦГАДА, *89 ЦГАДА, 170

ЦГАДА, 171

ИГАДА, 172

ЦГАДА, 173

ЦГАДА, 177

ЦГАДА, 178

ПГАДА, 179

ЦГАДА, 180

ЦГАДА, 181

ЦГАДА, Практика крестьянской жизни XVIII — начала XIX в. свидетельствует об обратном. Ужо в указанное время завещательное право существовало, но имело свою специфику. Среди актов распорядительного характера следует различать «духовные завещания», в которых глава семьи во избежание ссор между домочадцами после своей смерти по рассмотренным выше нормам обычного права предусматривал раздел дворового комплекса между тяглыми членами семьи и обеспечивал существование нетяглых членов, и документы, где в прямом смысле он завещал имущество по своему усмотрению. В юридической практике крестьян ярославских и костромских вотчин Орловых такие акты не составляли исключения.

Норма, согласно которой выделенный член порывал всякие имущественные отношения с родной семьей и терял право на какие-либо материальные претензии, способствовала развитию завещательного права в весьма своеобразном направлении. Некоторые «духовные письма» и «завещания» создают реальное впечатление того, что крестьяне, не имевшие в семье наследников мужского пола, вовсе не были связаны представлением о каком-либо приоритете в наследовании родственных линий или мужчин над женщипами и, не придерживаясь при передаче имущества в иные руки принципа близости родства, исходили или из личностных оценок возможных наследников, или оставляли свое добро проживавшим с ними* минуя более близких себе но родству людей. Это правовое представление в огромной степени определялось тем, что выделившийся нз семьи член ее рассматривался «отрезанным ломтем», который, получив свою долю, впредь пи иа что не мог претендовать 719. Поэтому глава семьи но своей воло путем завещания мог распорядиться судьбой того или иного имущества в пользу любого родственника или родственницы, жившего совместно с ним или отдельно. В результате имущественные права определялись в индивидуальных случаях по-разному.

В 1811 г. по «духовному расписанию» крестьянина Никольской вотчины' Ивана Алексеева весь его двор и 500 р. оставлялись проживавшей с ним дочери — девице; другая, замужняя дочь прлучала 200 р., а двоим выделенпым сыновьям оставлядйсь только поручения о передаче 400 р. в церковь и раздаче на поминовение души отца 1000 р. 720 Точно так же поступил в 1815 г. Трофим Нащокин. Он завещал дом и небольшое хозяйство дочери и невестке с внучкой, а своих выделенных сыновей обязывал в случае необходимости позаботиться об их сестре 721. Одновременно там же престарелый Данило Федоров, по «завещательном условию», своей снохе — солдатке Ефимке Григорьевой, перешедшей жить к пему и его «призирать во всякой исправности», обещал владение домом и всем имуществом «мимо» любого возможного наследника722.

По воле мужа жена могла даже не наследовать имущество, оставшееся после его смерти. В 1800 г. по «духовной» Никольского крестьянина Герасима Дементьева весь двор, коровы, запас зерна, купленная пустошь и 2000 р. должны были перейти на равных правах к двум его незамужним дочерям; третья, замужняя дочь получала 200 р., а ев дочь, внучка Герасима,—50 р. За женой оставлялась лишь житница, которая и ранее считалась ее собственностью 723. В 1815 г. другой богатый Никольский крестьянин, Константин Богданов, будучи, по всей вероятности, бездетным, иа одре болезни счел своим «законным наследником» брата Ивана, совместно с которым он вел торговлю в Петербурге. Ему он оставлял «родительский» дом, оценивавшийся в 4000 р., весь скот, «капитал» в Петербурге на 6000 р. и обязывал по наказу их покойного отца выделить «приличное» приданое двум сестрам. Свою жену Константин обеспечивал 3000 р., но с тем, чтобы она поселилась отдельно и никаких иных претензий не предъявляла 724. Наконец, известен случай, относящийся к тому же времепи, когда в чухломском с. Аксеново крестьянин Иван Григорьев завещал дом и «все имение» внучке, а жене была предоставлена лини» возможность в доме доживать свой век104.

Подобная практика признавалась общественным мнением деревни, и ей следовали и одинокие люди. В 1795 г. по раздельному акту мирской комиссии Никольской вотчины две вдовы, Аксинья и Апиа Григорьевы, вероятно, снохи, оставшиеся вместе после смерти своих мужей, разделили двор и все находившееся в нем имущество, кроме одежды, точно пополам 725. Следует думать, что вдовы были или вовсе одиноки, или их дети уже выделились из семьи. Мирская комиссия, санкционировавшая раздел, тем самым признавала право этих вдов на все имущество двора и устраняла возможные претензии на него со стороны вышедших детей или родственников их мужей. Право полного распоряжения матерью имевшимся у нее имуществом было подтверждено мирским правлением Сидоровской вотчины в 1809 г., когда ее сын Никифор Никифоров, ранее отделенный родителями, попытался опротестовать передачу доставшегося ей по наследству от брата имущества внучатам, детям ее другого, умершего сына30в. В 1810 г. в с. Сидоровском одинокая Катерина Поснова «учинила условие» с племянником Василием Михайловым в том, чтобы он, если ему будет позволено отделиться от отца, поселился с семьей с ней «навсегда» и после ее смерти владел домом; а кроме них, по словам Катерины, «из родственников моих никому до оного моего дому дела не иметь» 726. В 1811 г. «по духовной» в с. Никольском вдова Пелагея Антонова завещала все оставшееся после смерти ее мужа имущество (дом, скот, деньги, одежду) родной племяннице Матрене Якимовой «на поминовение души своей и сродников», без права кого бы то ни было на него претендовать. Однако мирское Никольское правление усмотрело права на это имущество и брата покойного мужа Пелагеи. Поэтому дом был передан племяннице, а все прочее поделено между ним и Матреной 727. Наконец, в 1812 г. Никольский крестьянин Петр Шувалов «отказал» и «препоручил» все движимое и недвижимое деревенское имущество, в том числе и купленную землю племяннице девице Евдокии; тяглую землю он передал крестному сыну; за родного брата уплачивал только долг в 300 р., а племяннику оставил 100 р.809

Завещание женщинам недвижимого имущества не ограничивалось только жилищем; случалось, что в их владение переходило и основное средство производства — земля, если она была не общинная, а купленная. В данном случае крестьяне исходили из того, что земля была куплена на те деньги, которые были личной собственностью. В 1805 г. Никольский крестьянин Матвей Прокофьев завещал двум дочерям «в вечное и потомствепное владение» купленную им пустошь Я1°, а в 1813 г. Петр Гусев передал своей внучке в приданое часть его «собственной» земли с лесом и покосом ,п. Мирское правление пе видело в таких завещаниях нарушения обычных норм и в 1813 г. утвердило в «вечное владение» землю за Лиисьсй Никифоровой как за наследницей ушедшего в солдаты брата, которому эта земля была но завещанию оставлена дедом728.

Развитию понятия личной собственности способствовало имущество, появлявшееся вне деревни в результате занятий ремеслами и торговлей в городах. Выше уже указывалось, что имущесіво, созданное в отходе, могло принадлежать всей семье и ее члены совместно отвечали за долговые обязательства, возникшие в их предпринимательской деятельности. Разумеется, доходы, полученные в результате этой деятельности, серьезно поддерживали тяглое деревенское хозяйство, но целиком они не «переливались» в него, а тем более широко не использовались в целях его расширения, так как это влекло за собой увеличение тяглых и мирских повинностей.

Однако имущество, находившееся вне собственно крестьянского двора, не всегда рассматривалось безусловно составной частью хозяйственного деревенского комплекса. Как ни сильна была власть главы семьи, его сыновья или племянники, постепенно в отходе накапливая средства, затем могли обрести известную материальную самостоятельность и становились фактически владельцами предприятий729. Таким путем происходило правовое обособление имущества, которое из семейного превращалось в лично благоприобретепнос и уже вовсе не обязательно способствовало функционированию деревенского хозяйства. Это обособление могло быть даже основной причиной семейного раздела или ускоряло его. Подобная ситуация прослеживается в отдельных раздельных актах. В 1799 г. в с. Никольском при разделе Аитипа Матвеева с сыновьями было установлено, что каждый его сын самостоятельно отвечает за свои долги730, которые могли возникнуть только за пределами их единого хозяйства. Значительно облегчалось такое обособление и неразделенных семьях между братьями. В 1795 г. там же при разделе сводных братьев Василия Иванова и Николая Михайлова было оговорено, что Василий самостоятельно владел лавкой и Николаю до нее «пе было дела» 731. В иных случаях делившиеся братья даже не считали нужным говорить о находившемся на стороне своем имуществе и лишь условливались, что па свои долги они впредь отвечают самостоятельно зи|.

Обособление в имущественно-правовом мышлении крестьянства имущества сельского и нажитого в отходе отчетливо проявилось в родственном споре относительно имущества бездетного богатого сидоровского крестьянина Максима Дрыгина, имевшего в Петербурге хлебный лабаз и дом с разными службами, конным выездом и т. и. Через год после смерти Максима, в 1790 г., его вдова Прасковья вышла замуж- вторично за овдовевшего, уже упомипавшегося выше крестьянина с. Сидоровского Ивана Пискунова. Тогда сестра и брат Максима со своими детьми, считая себя также его наследниками, предъявили свои права па имущество покойного и обратились в «домовую» контору Орловых. Контора предписала общинным властям с. Сидоровского провести «законный» раздел. По всей вероятности, в это время В. Г. Орлов считал возможным в подобных случаях конкретное разрешение вопроса оставлять на мирское рассмотрение. Во избежание «хлопот» последовала «полюбовная сказка» заинтересованных сторЬн, согласившихся на то, чтобы все имущество на стороне, в Петербурге, а равно все долговые обязательства переходили к мужу Прасковьи Ивану Пискунову, а все оставшееся в Сидоровском — дом, лавки и амбары в торговых рядах — сельской прямой родне Максима 31

О правовых коллизиях в семьях государственных крестьян Тверской губ., возникавщих при разделе имущества, находившегося вне деревни (земли, промышленные предприятия, а также деньги), об индивидуализации этого имущества и развитии понятия личной собственности свидетельствуют и данные 1840-х годов; такое имущество там «редко разделяется миролюбиво и домашним образом по причине несходства понятий крестьян /о правах наследства с гражданскими законами», почему разделы обычно производятся по решению государственных судебных органов732. В Нижегородской губ. такое имущество более определенно подлежало личному владению и делилось по духовному завещанию733.

Порядок личного распоряжения имуществом, свойственный ярославской и костромской крепостной деревням, проявлялся не повсеместно. В некоторых губерниях имущество, оставшееся после одиноких стариков (мужчин и женщин) и в семьях, состоявших из одних женщин, подлежало наследованию отдельно живших родственников. В Смоленской губ. в государственной деревне в 1840-х годах имущество умершего одинокого крестьянина делилось поровну между бывшими членами семьи мужского пола и только в случае их отсутствия — между его дочерьми и сестрами;

и Вятской же губ. оно делилось между отдельно жившими сестрами и детьми покойного. В Олонецкой губ. в семье одиноких стариков после смерти мужа вдова должна была делить имущество с его братом, который иногда присваивал его даже целиком, а в Пермской губ. все оставалось ей, но в случае протестов со стороны даже отдаленных родственников (вплоть до третьего колена) мог последовать раздел 734. По обычно-правовым нормам имущество одинокой вдовы наследовалось ее сыновьями или вообще «ближними родственниками» (Вологодская, Вятская, Нижегородская, Орловская губернии) 735 *. В Петербургской губ. при отсутствии прямых наследников имущество переходило родственникам по мужской линии и лишь только если их не было, то по женской 736.

Тем не менее в некоторых ситуациях прослеживалось право личного распоряжения имуществом. В Нижегородской и Пензенской губерниях при распаде неразделенных сёмей их главы обеспечивали своих жен и дочерей только по духовным завещаниям, причем в Нижегородской и Пермской губерниях благоприобретенное имущество приближалось к личной собственности хозяина двора, так как наследовалось только по его «духовным», т. е. по личной воле. В Вятской губ. одинокие мужчины и женщины были вправе завещать свое добро кому угодно из родст-< венников, а замужние их дочери могли наследовать только по их завещанию 737.

Таким образом, личное владение имуществом, даже купленной землей, было известно крестьянству довольно широко, и по обычному праву того времени согласно воле владельца оно могло передаваться вовсе не обязательно по родственным, восходящим или нисходящим линиям в порядке близости родства. Проявление воли завещателя тем не менее не нарушало несравненно более существенного для производственной жизни деревни правового принципа, по которому каждый мужчина в семье был наследником двора или его части, а потому — потенциальным тяглецом.

Совершенно иной характер сплошь и рядом приобретало крестьянское имущество вне деревпи, прежде всего в городах, нажитое в XVIII — начале XIX в. в отходе в результате предпринимательской деятельности. Именно оно способствовало развитию представления о личной собственности, хотя и не подрывало еще незыблемости общесемейного владения двором как Хозяйственным комплексом; обычно-правовые основы собственно в деревне оставались в силе и продолжали препятствовать материальной дифференциации внутри крестьянской семьи, а тем самым и в общине.