<<
>>

§ 4. Обеспечение нетяглых и нетрудоспособных членов крестьянских семей

Обеспечение в семьях крепостного крестьянства распространялось на престарелых родителей, которые не могли нести тягло, и на не вышедших замуж дочерей, сестер, своячениц, оставшихся вдовами сестер, теток, снох с малолетними дочерьми, на которых по мирским обычаям не распространялось право на долю хозяйственного комплекса.

При некоторых обстоятельствах со стороны односельчан оказывалось также вспомоществование тем престарелым крестьянам, которые оставались одинокими в своих дворах и уже не могли нести тягло. По мирским представлениям, если перечисленные родственники оставались в составе семей, они на равных правах там питались, но если, особенно при разделах, желали жить самостоятельно, то им предоставлялась эта возможность и они обеспечивались минимальным для того имуществом. [769] [770]

ІІрестаролыо родители обладали в обеспечении существования, как правило, несравненно большими правами, нежели другие родственники в семье. Обычно отцы, предоставляя сыновьям возможность вести самостоятельные хозяйства и нести все тяглые обязательства, оставляли за собой, во-первых, некоторую часть имущества на праве личной собственности, а во-вторых, возлагали на них определенные обязательства в свою пользу. Эти условия- ставились вне зависимости от того, оставались ли отцы жить в одном доме с одним из сыновей или поселялись отдельно; разница, впрочем, весьма существенная, заключалась в том, что в первом случае после смерти отца его имущество, если им не оставлялось завещание, могло перейти к сыну, с которым он жил, а в другом — отец безоговорочно распоряжался своим имуществом по личному усмотрению. B 1796 г. крестьянин Никольской вотчины Федор Ермолаев разделил все хозяйство (землю, хозяйственные строения, скот) между двумя женатыми сыновьями. Сам же он с женой остался жить с младшим сыном, но для личного обеспечения оставил себе участок земли, который после его смерти должен был быть разделен между сыновьями.

B соглашении было оговорено, что эта земля оставалась за отцом вместо «пропитания» со стороны сыновей, а потому ему «денежного требования на пропитание с детей ничего не чинить» '77. B другом случае, там же в первые годы XIX в. Kapn Чернухин, передав двум сыновьям все хозяйство и поровну разделив между ними движимое и недвижимое имущество (двор, землю, CKOT и т. д.), оставил за собой третью часть дворового участка и хлебного запаса, быка, телку и овцу. Оставшись жить с младшим сыном, Kapn оставил в совместном с ним пользовании одну лошадь и лучшую житницу и обязал обоих сыновей выплачивать себе «на продовольствие по смерть пензию» по 25 p. в год с каждого[771] [772]. Точно так же, разделяясь в 1808 г. с сыном, крестьянин с. Никольского Лукьян Быков обязал его платить себе «на пропитание по смерть» 25 p. в год[773]. B 1810 г. там же крестьянин Семен Кириллов, выделив обоих сыновей и переложив на них уплату государственных и господских податей, лишь обязал одного из них впредь платить родителям по 25 p. в год, если родители будут не в состоянии «иметь пропитание» [774]°. Даже оставаясь в тягле, другой никольский крестьянин, разделивший все хозяйство между собой и двумя сыновьями в 1811 г. и оставшийся жить с одним из них, письменно оговорил за собой право положить на сыновей «оброк на пропитание» себя и своей жены, их матери, если в том возникнет необходимость[775]. Как указывалось выше, в 1807 г. в с. Никольском крестьянский сын Иван Беспалов, даже уходя в примаки, обязался пожизненно выдавать отцу «на пропитание» по 15 p. ежегодно,и.

Любопытным путем в 1808 г. обеспечивал свое существование зажиточный никольский крестьянин Николай Константинов, отделив с передачей тягла женатого сына и оставшись с женой и дочерью ,м. K сыну Степану перешло почти все хозяйство — двор, пашня, земля, зерно, скот, «торговое заведение» в Петербурге с товарами и деньгами. Себе H. Константинов оставил, помимо икон, одежды, постелей и посуды, свою долю зерна (ржи, овса, льна и гречи), двух коров, часть пустоши для их выпаса, а также часть огорода и «капустпика».

Степан обязывался на их же дворовом участке построить родителям и сестре «келью» для житья и помещение для «поклажи» хлеба и корма для скота, а также засевать для них ежегодно четверик льняного семени. Тем самым коровы, овощи и урожай с льняного поля должны были удовлетворять повседневные потребности родителей и их дочери. Основу же своего существования H. Константинов видел в другом — он обязал сына одолжить e>iy в рассрочку на пять лет весьма значительную сумму в 1400 p. с тем, чтобы, по-видимому, с торговых или ростовщических операций выплачивать этот заем и иметь еще дохода по 100 p. в год. Никаких иных обязательств по отношению к отдельно поселившимся родителям на сына не возлагалось.

Иначе обусловил самостоятельное существование небогатый никольский крестьянин Елизар Стрюков в 1815 г. По разделу с двумя сыновьями Елизар оставил за собой половину дворового участка и перебрался жить в «келью» вместе с дочерью. За собой он оставил корову и ягнят, третью часть огорода, «капустника» И запаса зерна. Сыновья единовременно выдали отцу 50 p. и каждый обязался платить ему и сестре до их смерти «пензию» по четверти ржи в год, засевать по полчетверика льна и обеспечивать скот сеном и соломой. После смерти Елизара его часть двора, «келья» и скот должны были остаться дочери, а сыновьям до этого имущества «никому дела нет» ***. Известен случай, когда в нерехотской вотчине князя Г. А. Голицына с. Писцове в 1814 г. крестьянин Яким Давыдов обязал трех своих выделенных сыновей оказывать материальную помощь для «прокормления» их малолетних братьев и сестер; по раздельному акту взрослые сыновья должны были в течение пяти лет выплатить для этой цели отцу 1000 p.[776] [777] [778] [779]

Право обеспечения родителей со стороны выделившихся сыновей использовали даже очень богатые отцы. B 1798 г. в с. Спдо- ровском Иван Пискунов, выделив двух сыновей и выдав на обеспечение каждому по 6750 p., обязал их платить ему «на прокормление» по 100р.вгод‘в,.Там же в 1795 г. Григорий Васильев, оставшись с двумя взрослыми сыиовьями, обязал отделенного старшего не оставлять родителей «при их старости» «во всяких надобностях» '87.

Ha более скромпых условиях обеспечивались сыновьями матери-вдовы, отошедшие от руководства хозяйством. При разделах, когда матери оставались с кем-либо из сыновей, случалось, что ие оговаривалось даже имущество, которое бы восстанавливало приданое, принесенное ими когда-то в семью. B 1796 г. в с. Никольском при разделе двух братьев Феклиных их «родительнице» была предоставлена возможность лишь выбрать одного из сыновей, с кем она желала бы жить. B раздельном акте братья даже сочли нужным специально оговорить полное отстранение матери от участия в разделе между ними двора, хозяйства и прочего крестьянского добра ***. Таким образом, мать обеспечивалась одним из сыновей пропитанием, но не более того. Иначе сложились отношения в семье братьев Федоровых, разделявшихся в том же 1796 г. Старший брат Трофим остался в старом их доме, а двое младших совместно выселились в новый. Их мать Прасковья осталась с Трофимом и получила от всех сыновей 45 p. деньгами, несколько четвертей ржи, овса и пшеницы, корову, стог сена и особо ценившуюся в семье одежду — тулуп, полушубок, кафтан,и. Можно полагать, что в данном случае сыновья восстановили материнское приданое, а старший из них принял на себя обязанность по ее пропитанию. B иных случаях при разделах братских семей в с. Никольском в начале XIX в. матери, оставаясь в семье одного из сыновей и питаясь в ней, получали от своих детей только денежную «пензию». B 1811 г. каждый из трех братьев Журавлевых обязался выплачивать матери по 10 p. «на пропитание» в год[780] [781] [782]; в 1811 г. при сопровождавшемся ссорами и спорами разделе двух братьев Чекуновых их мать Марфа Михайлова, принимавшая активное участие в составлении «дележного письма» и оставшаяся жить с одним из сыновей, обязала другого выплачивать ей 10 p. в год и взяла в свою собственность одну корову, причем только потому, что братья никак не могли договориться о ее судьбе [783]. B с. Сидоровском в 1808 г. вдова Авдотья Ильина, выделяя среднего сына и оставаясь с двумя другими, оставляла «в собственное свое владение» пасеку и корову [784].

B некоторых семьях матери-вдовы, выделяя одних сыновей и оставаясь во главе хозяйства с другими, тем не менее считали вправе обусловливать в свою пользу ежегодную денежную помощь со стороны отделившихся детей. Так поступила в 1809 г. Прасковья Емельянова, обязавшая выделившегося старшего сына Михаила «для подкрепления и поддержания моей старости» платить ей «каждогодпо» по 10 p.191 Еще более жесткие условия поставила в 1824 г. Аина Белова перед своими тремя сыновьями. Оставаясь со старшим сыном во главе дома, она по «любительной» записке получила единовременно с каждого из сыновей по 25 p. и обязала их выделять ей ежегодно по четверти ржи и по 10 p. деньгами т.

Иногда главы семей — отцы, по-видимому, не желавшие при жизни выделять сыновей, но предвидевшие неизбежность раздела после своей смерти, заранее определяли его условия, оговаривая во избежание ссор обеспечение нетяглых членов семьи — жен, сестер, дочерей и др. Так, в 1812 г. никольский крестьянин Федор Власов оставил своей жене Афимье Семеновой «доходное завещательное письмо», по которому оставлял за ней, женатым сыном и сиротой-внуком дом, амбар, мякинницу, овин, житницу, погреб; на равных же правах за ними была оставлена дворовая тяглая земля, но жене передавался купленный участок в полдесятины; сестре Федор оставлял «келью», которая была ей поставлена еще их отцом и матерью[785] [786] [787]. Тогда же Степан Константинов наказал в «духовном завещании» двум сыновьям жить совместно в согласии с матерью и сестрами, но в случае каких-либо «несогласий» разрешал с согласия жены разделиться. Поставленные им условия полностью отвечали нормам деревенского имущественного права — все крестьянское хозяйство с купленной пустошью, двор, лавки передавались в полное распоряжение сыновей; жена и две дочери обеспечивались отдельным небольшим жилищем — «кельей», им передавался запас зерна, корова и 2000 p.[788] Наконец, в «духовном завещании», относящемся к тому же времени, Степан Богданов разделил пополам все имущество, находившееся в деревне и Петербурге, между женой с малолетними детьми и женатым сыном; исключение составляла лишь купленная пустошь, которая целиком оставлялась в обеспечение жены и дочери[789].

При всех обстоятельствах, когда матери-вдовы хотели жить самостоятельно, сыновья должны были их обеспечить жильем и минимальными средствами к существованию. B 1809 г. два брата Бухаловых при разделе в Никольской вотчине ассигновали поровну на постройку матери «кельи» 100 p., выделили ей треть имевшегося во дворе запаса зерна, корову, и каждый обязался ежегодно платить по 10 p. и поставлять по четверти ржи и четыре четверика овса[790]. Ha более скромных условиях в 1812 г. там.же обеспечивалась двумя сыновьями Аграфена Иванова; она получила от них также 100 p. на постройку «кельи», корову, десять четвертей ржи и овса и одежду иокойиого мужа. B их «дележном и договорном письме» предусматривалось содержание ее коровы за счет «общественного корма», но никаких иных обязательств сыновья впредь па себя пе брали "*.

Подобное обеспечение матерей было распространено и в иных местностях. B 1827 г. крестьянка Екатерина Галактионова требовала в Аксеновском правлении чухломской вотчины графа M. А. Дмитриева-Мамонова, чтобы ее сын построил ей «келью» и выдавал ежегодно по 25 p. Община сочла это требование справедливым и обязала сына обеспечить мать [791] [792]. По обычному праву деревни даже минимальное обеспечение вдов-матерей сыновьями подразумевалось, по всей вероятности, как компенсация их приданого, ибо ни в одном из рассмотренных раздельных актов оно как понятие не упоминалось.

Ha примаков распространялись обязанности по обеспечению не только своих матерей, но и тещ и своячениц, с которыми они проживали. B 1808 г. в Никольской вотчине примак Гаврила Егоров обязывался платить матери по 10 p. в год «на пропитание», а теще, если она пожелает жить отдельно, построить на огородной земле «келью с горенкой» и «двориком» и выделить корову и 15 четвертей ржи и овса[793]. По другому соглашению примак Василий Матвеев должен был построить теще с ее сестрой «на задворке» «келью» и выделить им «хлебный запас» и корову (1807 г.) [794].

B 1805 г. с. Никольском примак Иван Поляков совместно с тестем обязался падчерице поставить «келью» и выдать «из общественного нажитка» корову. B 1807 г. там же крестьянин Михаил Никифоров с женой Варварой обеспечили двух ее взрослых сестер целым небольшим хозяйством — выстроили «келью» с горенкой, дали двух коров, 30 четвертей ржи и овса, пять саженей дров, выделили половину купленной земли под пашню и покос, небольшую житницу, а также разрешили в своей бане мять льняное волокно [795] [796]. Сохранилось также обязательство (1819 г.) примака Гаврилы Петрова выдать падчерице Пелагее 200 p. на постройку «кельи» 20‘.

Очень четко обычно-правовые нормы по обеспечению падчериц проявились в договоре о примачестве, заключенном в 1809 г. в с. Сидоровском. После смерти богатого крестьянина Евдокима Заковаева остались полными сиротами его две дочери Наталья и Мария. Чтобы сохранить хозяйство, их дядья-опекуны подыскали племяннице Марии жениха и заключили с его отцом «условие», по которому Степан, вступив в брак, становился владельцем дома и лавки в торговых рядах села и получал из денежных средств жены 150 p. «для заведения мастсрства» и необходимую сумму для выплаты рекрутской очереди. Сестры делили пополам иконы, оставшиеся деньги и одежду отца, а «часть» их умершей матери передавалась Марии. Степан обязывался поить, кормить и «призирать» свояченицу, а в случае ее свадьбы обеспечить из своих средств «управу столов»; прочие необходимые для Натальи расходы по свадьбе оставались за ней[797] [798]. Таким образом, ее приданое фактически обеспечивалось только «частью», оставшейся ей после отца, а примак — муж сестры брал на себя те свадебные расходы, которые касались непосредственно свадебной церемонии.

B крестьянском быту прочно удерживалась норма, отраженная еще в Пространной Русской Правде и сохранявшаяся в дальнейшем законодательстве, согласно которой отец обеспечивал дочерей приданым; эта правовая норма, функционировавшая в равной степени как в писаном, так и в обычном праве, после смерти отца переходила на братьев. Обычно приданое состояло из различного движимого имущества, причем его выделение не должно было нанести хозяйству ущерб и привести его к расстройству. Так, например, в 1806 г. в Никольской вотчине уже упоминавшийся Николай Константинов «наделил» свою сестру Анисью 200 p. и купленным ей платьем[799]. B 1809 г. разделявшиеся два брата Кирьяк и Иван Михайловы договорились о том, что обязательства по отношению к сестре берет на себя старший, у кого в доме она остается, а Ивану до нее «уже дела нет»; согласно «приказанию» покойных родителей братья выделили сестре в приданое часть имевшегося во дворе зерна и по ее выбору — корову; кроме того, судя по контексту «дележного письма» между братьями, Кирьяк и впредь должен был чем-то сестру «удовольствовать» [800].

Обеспечение дочерей или сестер, если они по возрасту или каким-либо физическим недостаткам не могли выйти замуж, но хотели жить самостоятельно, несколько даже расширялось. Они прежде всего обязательно обеспечивались жилищем. B 1781 г. в Никольской вотчине братья Тякины, разделяя родительский дом между собой, решили сестре и тетке, если они пожелают жить отдельно, из «общего капитала» выстроить на тяглой своей земле «келью с особливым покоем» и «наградить» скотом, хлебом и платьем «без всякой обиды» 20e. B 1796 г. братья Федоровы обязались обеспечить сестру «кельей», зерном и деньгами [801]. B конце XVIII в. Алексей Егоров при продаже ранее купленного участка земли соседу— Ивану Петрову заранее частично обеспечил существование своей дочери Татьяны. Иван Петров, приобретая этот участок, обязался за себя и своих наследников засевать в пользу Татьяны ежегодно до ее смерти два решета льняного ce- мони н однп «загон» репы21". B 1812 г. братья Ивановы, исполняя волю покойного отца, обеспечивали самостоятельное существование сестры Пелагаи «кельей», коровой, запасом зерна и 150 р.2И Также обеспечивалась жильем по «духовному завещанию» 1815 г. никольского крестьянина Трофима Нащекина его дочь Авдотья. Ee два брата, оставшись владельцами двора, возводили на дворовой земле «келью с горницей», в которой вместе с Авдотьей могла жить ее золовка Пелагея с дочерью. Обе женщины получили запас зерна и двух коров2І2.

Te же обязательства сохранялись за племянниками в отношении теток. По всей вероятности, в спорном случае по мирскому приговору в с. Никольском в 1780 г. вдове Марье Григорьевой с дочерью определено было получить от племянника житницу, которую следовало перестроить для жилья, одну из пяти имевшихся в хозяйстве коров с телкой, 200 p. деньгами, запас зерна — десять четвертей ржи и пять четвертей овса, две гряды для посадки капусты, землю для ежегодного посева трех решет льна, а также четвертую часть семейной одежды (шубу «цветную», овечий полушубок, две нагольные шубы, тулуп, два синих каф- т0наи4,5аршинасукна«василькового»)213. B следующем, 1781 r., как уже указывалось, в той же вотчине братья Тяковы обеспечивали вместе с сестрой и тетку «кельей», скотом, хлебом и платьем «без всякой обиды» 214. B 1793 г. мирская комиссия Ницольской вотчины при разрешении спорного вопроса о разделе семьи санкционировала «награждение» тетки с дочерью жильем («келья»), запасом зерна, коровой, деньгами, а также иконами215. Ha более скромных условиях была отделена в 1824 г. чухломским Аксенов- ским вотчинным правлением Капитолина Иванова после ее жалобы на племянника в «обидах». Мирским решением ей присуждалась «келья», более девяти четвертей разного зерна и одежда (полушубок, кафтан и проч.)21в.

B сложном материальном положении в неразделенных семьях оказывались невестки — солдатки или вдовы, оставшиеся с дочерьми, а тем более бездетные. Ha долю имущества в крестьянском дворе они претендовать не могли и всецело зависели от милости свекров и деверей.

По общинному мнению, цевестки, оставшиеся с девочками, все же заслуживали обеспечения. Так, известны решения Никольского общинного правления, согласно которым свекры обязывались «в награждение и на воспитание» девочек обеспечить невесток «кельями», коровами и зерпом217. Там же в 1814 г. мирские «третейские люди», разделяя крестьянина Данилу Федорова

210 ЦГАДА, ф. 1384, оп. 1, д. 347, л. 1 об.

2.1 ЦГАДА, ф. 1384, оп. 1, д. 544, л. 55.

2.2 ЦГАДА, ф. 1384, оп. 1, д. 544, л. 103, 104.

2.3 ЦГАДА, ф. 1384, оп. 1, д. 28, л. 13 об,— 14.

214 ЦГАДА, ф. 1384, оп. 1, д. 39, л. 3.

2,5 ЦГАДА, ф. 1384, оп. 1, д. 253, л. 28, 29.

213 ДГАДА, ф. 1268, оп. 3, д. 6, л. 15.

217 ЦГАДА, ф. 1384, оп. 1, д. 583, л. 108 об.- 110, 181 об.- 184.

со снохой Акулиной Григорьевой, присудили ей строившуюся BO дворе новую избу, любую корову с тслепком, третью часть имевшегося в хозяйстве зерна, а также долю урожая, который должен был быть собрап, треть домашней птицы, «умеренную часть» посуды и даже почему-то денежную компенсацию за лошадиную сбрую[802]. Такие решения выносились, когда в семьях возпикали ссоры. Однако они основывались на опыте повседневной жизпи. При отсутствии конфликтов подобные коллизии «полюбовно» разрешались порой именно таким же образом: B 1807 г. в Никольском вдова Афимья Дмитриева по «любительному письму» «поступилась» деверю всем, что «при доме имеется», кроме коровы и принесенного ею приданого — небольшого запаса ржи и овса. Деверь обязывался выдать ей в рассрочку на полгода 15 p. или отдать под жилье горницу, а также предоставить «полосу» земли для посева льна[803]. Выше уже приводилось «духовное завещание» Трофима Нащекина (1815 r.), который совместно с дочерью обеспечивал иевестку Пелагею с девочкой, своей внучкой, «кельей», коровами, зерном и одеждой. B 1814 г. на своеобразных условиях обусловил существование вдовы-невестки никольский крестьянин Федосей Борисов; он обязывался уплатить долг ее мужа, а ей отделял небольшую часть дворового участка, огораживал ее, ставил там «келью» с небольшой горенкой и сенцами, обязывался Катерину одевать, обувать и высевать по 1,5 четверика льна на ее нужды. Ha этих условиях она могла жить пять лет, после чего должна была или платить за жилье или уйти, получив от деверя две четверти ржи и одежду покойного мужа [804]°.

Существенно облегчалось положение бездетных невесток, если их покойные мужья имели какое-то имущество вне родной деревни, приобретенное в отходе. Ha такое имущество они обладали с деверями равными правами, что, разумеется, отражалось на условиях их раздела. Так, в 1806 г. в с. Никольском при разделе Фрола Андреева с невесткой Федорой Васильевой деверь в течение года обязывался построить ей на своей земле «порядочную келью»; выдать более 12 четвертей разного зерна и корову; со своей стороны Федора отдавала Фролу и свекрови часть одежды своего мужа (тулуп, шелковый кушак, шляпу, кафтан, шесть овчин). Весь же «нажиток» ее мужа в Петербурге делился пополам между Федорой и Фролом[805].

Ha более скромных условиях материально обеспечивались невестки, оставшиеся с дочерями, если они уходили к своим родственникам. B 1808 г. в с. Сидоровском вдова с девочкой, пожелавшая вернуться к своему отцу, получила от деверя свое платье и «в награду» по четыре пуда льняного семени, ржаного и ячменного зерна и две шубы — «китайчатую» и нагольную [806].

H иных случаях положоние бездетных солдаток и вдов становилось жалким, и они могли рассчитывать только на свое приданое. B 1812 г. мирское правление Никольской вотчины, постановив об «отделении» вдовы Ульяпы Борисовой от свекра, санкционировало «оставить ей во владении» 30 p., «шубейку» и два повойника. Вовсе в жалком положении в 1819 г. оказалась солдатка в чухломском сельце Аксеново, поссорившаяся с деверем. Ee просьба в мирское правление о постройке «кельи» не увенчалась успехом; мир обязал деверя лишь выдавать ей по две четверти ржи «на пропитание» [807].

Обеспечение со стороны пасынков распространялось и на их овдовевших мачех, если они не имели детей мужского пола. Так, когда в 1816 г. уже упоминавшаяся невестка Трофима Нащекина Пелагея вышла второй раз замуж и вместе с дочерью переехала в соседнюю деревйю, ее муж Андрей Синицын цисьменно оформил в общинном управлении ее имущественные права; в случае рождения Пелагеей сына он считался во всем имуществе «половинщиком» с Кузьмой, сыном Андрея от первого брака; если же у Пелагеи не будет сына, то Кузьма после смерти отца оставался единоличным владельцем двора, но обязывался передать мачехе 500 p., выстроить ей на дворе «келью», дать корову и пожизненно обеспечивать ежегодным посевом льна[808] [809]. Аналогичное содержание имел «акт», заключенный между Степаном Константиновым и его второй женой Ольгой Тихоновой (1816 r.). Шенившись второй раз, Степан не разделился с двумя сыновьями от первого брака. По условиям «акта» при бездетности Ольга в случае смерти мужа получала от пасынков 1000 p., платье Степана, иконы, три четверти зерна и корову 2“.

По общинным обычаям старые и нетрудоспособные крестьяне, порвавшие имущественные связи со своими родственниками, в случае необходимости также имели возможность получить средства к существованию. Правда, они были минимальйы, и нет оснований думать, что отягченные феодальными повинностями крестьяне-общинники проявляли какой-либо альтруизм в отношении своих беспомощных соседей. Такая соседская помощь устанавливалась при сдаче тягольной земли или продаже двора.

Как уже указывалось выше, каждый крестьянин, если он не мог нести тягло и в его семье не было мужчины, который заменял бы его в качестве тяглеца, должен был сдать общинную землю — пашню и отказаться от своего права на деревенский покос. Обычно одновременно со сдачей тяглой земли такие крестьяне вынуждены были поступаться и комплексом своих дворовых владений — огородом, капустником, гуменником. B то же время дворовый участок, на котором находились жилые и хозяйственные постройки, по общинным представлениям, находились в личном владении крестьянина, даже если он переставал быть тяглецом. Формально от пашонпоіі надельной зомли крестьянин отказывался безвозмездно, так как она считалась общинной; дворовые же владения могли продаваться членам общины. При ликвидации хозяйства крестьяне соблюдали это принципиальное различие между надельной и подворной землей. Однако в заключаемых актах, где фиксировались условия передачи земельных угодий двора из одних рук в другие, нередко можно заметить слитность представления о владении двором и тяглым^ земельными угодьями; это отражалось в формулировках актов о «продаже» как двора, так и всей земли. Помимо денежной компенсации за двор, в таких случаях бывшие тяглецы оговаривали еще ряд условий; их следует рассматривать как отражение права на обеспечение сельского существования бестяголыюго члена общины.

Выше также указывалось на право каждого крестьянина, даже нетяглого, на поселение в родной деревне. Помимо этого, бывшие тяглецы оговаривали за собой, правда весьма ограниченные, возможности получения сельскохозяйственных продуктов. B 1806 г. в Никольском две наследницы умершего крестьянина Василий Головкина «поступились» соседу, в «вечное владение» полевой и покосной землей. B их «договорном условии» подчеркивалось, что дом, где оставались жить эти две женщины, должен «вечно» стоять на своем месте, и, таким образом, дворовый участок оставался по-прежнему за старыми владельцами. Более того, сосед Федор Алексеев и его два сына обязывались поставить им новый дом на том же месте, если старый придет в ветхость, оставить за ними пожизненно гуменник под покос, часть огорода и капустника, засевать для- них по своему усмотрению «в любом месте» ежегодно по четверику льна, «загон» репы и гороха [810] [811] [812]. B 1808 г. там же вдова Акилина Степанова при сдаче тягла Семену Ушакову получила от него в пожизненное пользование три гряды своего бывшего огорода и полосу пашни для посева четверика льняного семени 227. От следующего, 1809 r., сохранилось «условие», по которому Иван Прокофьев «отдал» весь свой земельный тягольный комплекс «в вечное владение» соседу Степану Ильину и его наследникам, а дворовую, гуменную землю и капустник продал за 30 p. За собой и своей женой Иван оставлял пожизненно дом и огород и оговорил перед Степаном и соседями свое право на место под «келью», если вынужден будет продать свой дом; в последнем случае Иван обязывался отдать Степану и огород228. Ha почти аналогичных условиях в том же с. Никольском в 1813 г. крестьянин Сергей Забродин с женой отдал «всю без остатка» тягольную (полевую, луговую, лесную) и дворовую землю «в вечное владение» односельчанам братьям Конаковым с условием по-прежнему жить в своем доме, владеть амбаром, гумном и двумя грядами в капустнике [813].

Значительно чаще, сдавая тягольную землю, крестьяне продавали и двор. 13 этих случаях обязательно оговаривалось их пожизненное поселение в «келье» на старом дворовом участке; когда «келья» пустела, ее стоимость могла быть выплачена родственникам, но та часть дворового участка, на котором она стояла, обязательно переходила во владение крестьянской семьи, принявшей на себя тягло и купившей двор. Такие бестяглые крестьяне или одинокие вдовы обычно обеспечивались в Никольском незначительными огородными участками и посевами на их нужды льна. Так, в 1806 г. вдова Дарья Егорова, сдавшая все земельное хозяйстпо и продавшая двор соседу Степану Степанову, обеспечивалась им пожизненно местом под «келью», а для «продовольствия и пропитания» — ежегодным посевом полчетверика льна, грядами в огороде и капустнике [814]. B 1808 г. на тех же условиях после продажи за 590 p. двора со всей тяглой землей обеспечивалось существование вдовы Анны Киселевой крестьянином соседней деревни Алексеем Ригиным[815]. B 1809 г. такая же чисто хозяйственная сделка была заключена между «родными», по- видимому, сводными по матери братьями — Василием Чернухи- ным, с одной стороны, и Федором и ДМитрием Кононовыми. Василий так же продал двор со всеми постройками и «владеемые» тяглые и дворовые земли за 600 p. Кононовым, но оставил за собой небольшой, точно вымеренный дворовый участок для «кельи», весь свой довольно значительный огород и обязал братьев засевать в свою пользу два решета льняного семени. Это соглашение интересно тем, что в нем отразилось преимущественное право родственников на приобретение продаваемой дворовой земли; Чер- нухин оговорил владение огородом «вечно» за собой и своими наследниками, но сделал характерную оговорку — если этот огород его наследникам не понадобится, то они, кроме Кононовых, никому не могут его отдать [816]. Такая же оговорка имелась в соглашении между Акулиной Васильевой и ее племянником Кузьмой Камагиным (1809 г.) [817] [818]. За 1809—1815 гг. в делах Никольского вотчинного правления сохранилось еще несколько подобных же соглашений, условия которых отличались лишь незначительными деталями 23‘.

B других общинах маленькие участки для «келий» выделялись общиной, по-видимому, на окраинах селений. Так, в первой половине XIX в. в Горбатовском уезде Нижегородской губ. в каждом селении имелись особые бобыльские слободы, где в «кельях» жили солдатки и бобылки. B Нижегородском уезде в то же врёмя «кельи» бсстяголыіого населения составляли шестую часть всех дворои в деревнях 23\

Обеспечение малолетних членов общины определялось правовыми установлениями по опекунству и воспитанию сирот. 13 своей книге, посвященной сельской общине в России, я весьма кратко касался проблемы опекунского надзора в деревне в связи с мизерностью имевшегося тогда в моем распоряжении материала, поэтому вопрос об отношении общины к этому юридическому институту оставался открытым23в. B настоящее время о нем можно судить более уверенно, хотя и сейчас его происхождение и нормы, бытовавшие в деревне, требуют дальнейшего изучения. H. Бржеский на материалах, относившихся к пореформенной русской деревне, утверждал, что учреждение опекунского надзора еще до 1861 г. зависело от усмотрения помещиков, а народное правотворчество не выработало порядка опеки, и она не прослеживалась в крестьянской среде большинства губерний [819] [820] [821]. Мнение H. Бржеского все же сомнительно уже потому, что опека над малолетними существовала, по данным 1840-х годов, в среде государственных крестьян Псковской, Петербургской, Пермской, Вятской, Нижегородской, Саратовской, Владимирской, Оренбургской и Курской губерний [822] [823]. Обобщенных данных о распространении опеки среди крепостного крестьянства нет. Ee существование прослеживается в некоторых помещичьих «кодексах» по управлению имениями и регулированию бытовой жизни крестьян, но нет прямых оснований считать установление опеки барским нововведением. B «кодексах» содержались лишь отдельные и далеко не единообразные конкретные наставления по ее организации, которая возлагалась на общинные власти. Так, в инструкции П. Б. Шереметева 1764 г. предписывалось над имуществом людей «невоздержанных» и детей-сирот назначать опекунов из числа родственников («надежных людей») или, если таковых не имеется, из первостатейных, заслуживающих доверия крестьян, которые отвечали бы за сохранность этого имущества 288. По инструкции князя Г. В. Грузинского (1785 г.) предусматривалось установление опекунства только над зажиточными вдовами с малолетними детьми; все их имущество описывалось и отдавалось «для соблюдения» первостатейному «доброму» крестьянину с обязательством материально отвечать за его сохранность и, пуская деньги в оборот, содержать на десятипроцентный с пих доход детей до 20-летнего возраста. B случае растраты имущество должно было взыскиваться с опекуна, а если это было невозможно, то восполняться общиной [824]. По «Уложению» rp. В. Г. Орлова (1796 г.) оиеке подлежал более широкий круг лиц — малолетние, умалишенные («дураки»), моты и пьяпицы (люди «худого распоряжения»). У всех этих лиц, не снособных к ведению хозяйства, по санкции мирского управления, производилась опись имущества и определялись средства к его приращению. Опекуны назначались конторой Орловых, по-видимому, по представлению мирского правления каждой вотчипы из числа родственников или общинников, заслуживавших доверия [825]“. B «Положении» 1837 г. графов Строгановых более полно было раскрыто содержание опеки как общественного института. Ей подлежали малолетние сироты, если у них после смерти родителей остались достаточные средства для поддержания хозяйства. Опека обязательно устанавливалась и над малолетними детьми, если их мать вторично выходила замуж, а также по просьбе самих матерей, бабушек и родных теток, оставшихся единственными воспитателями; в равной степени она учреждалась по просьбе членов семей или «по всеобщей гласности» над «расточителями», умалишенными и не способными к управлению хозяйством. Жена главы семьи, попавшего в опеку, наравне с опекунами имела права в управлении хозяйством и осуществляла непосредственный надзор над мужем. Опекунами малолетних назначались общиной двое: один — из ближайших родственников, другой — из числа общинников. Опека над ними продолжалась до 18-летия старшего сына, над «расточителями» или умалишенными — до их исправления или выздоровления пли совершеннолетия старшего сына [826].

Актовый материал, отражавший жизнь крепостных крестьян в вотчинах Орловых в начале XIX в., свидетельствует значительно полнее о бытовании в их среде опекунства, нежели «Уложение» графа В. Г. Орлова. Известно, что оно составлялось этим крупнейшим помещиком с учетом обычно-правовых норм, если они, конечно, не препятствовали его власти и ведению крепостнического хозяйства [827]. Поэтому можно предполагать, что в «Уложении» В. Г. Орлов отразил лишь общие положения об опеке, а ее конкретные формы определялись сложившейся общинной практикой. Коль скоро в большинстве пз известных до сих пор вотчинных инструкций других помещиков по управлению имениями опека вообще не упоминалась, скорее мо>йно предположить, что она подразумевалась ими, но не отсутствовала. По сохранившейся «Книге опекунской», учрежденной в многолюдной костромской Сидоровской вотчине В. Г. Орлова, где фиксировались все случаи опекунства, видно, что в начале XIX в. оно там бытовало прочно. C 1795 но 1805 г. в вотчине было установлено 18 опекунств [828], а по «регистру» 1811 г. сохранялось IO[829] [830]. Судя по оценкам имущества, попавшего в опеку, она устанавливалась над разными по материальному состоянию хозяйствами (от 70 до 1500 p.), но преимущественно зажиточными. Опека чаще всего назначалась над малолетними сиротами или детьми крестьян, ушедших в армию. Ярославские и костромские вотчины Орловых были в конце XVIII в.— начале XIX в. втянуты в товарно-денежные отношения, и многие крестьяне занимались в отходе предпринимательством. Это, безусловно, накладывало специфический отпечаток на опекунство. При его установлении над малолетними, оставшимися сиротами, все их имущество продавалось, а полученные средства передавались с правом их обращения опекунам, которые ежегодно отчитывались перед общинным правлением и домашней конторой помещика. Так, в 1796 г. в с. Сидоровском вырученные за продажу дома девочки-сироты 60 p. через два года возросли до 98 p., а к 1805 г. эта сумма должна была достигнуть почти 138 p.[831]

Сохранился также отчет двух опекунов о состоянии вверенного им имущесТва за несколько лет, с конца 1806 по май 1809 r., в котором были скрупулезно учтены поступления и расходы [832]. По решению Сидоровского общинного правления в 1800 г. опекунские суммы пускались опекунами в рост, исходя из 12% годового дохода, своим же торгующим крестьянам 248. B 1813 г. в с. Никольском после смерти солдатки Татьяны Алексеевой ее дети — два сына и две дочери были отданы на воспитание их деду, но так как он был беден, то по решению правления их дом постановлено было продать, а полученные таким образом деньги выдавать ему «на нужные издержки» [833] [834] [835].

Случалось, что опекунство устанавливалось сразу же после отделения вдов с малолетними детьми от их родственников. B 1811 г. в Никольском правлении после раздела Павла Васильева со снохой над ней и ее детьми была установлена опека, порученная трем крестьянам. Опекуны должны были следить за их домом и хозяйством, денежную сумму в 568 p. передать в рост и «процентовые доходы употреблять вдове на домашнее содержание» 25°. Почти одновременно там же был установлен опекунский надзор над домом и «наличной суммой», доставшихся вдове с мальчиком после их отделения от его дяди; опекуны должны были хранить деньги до совершеннолетия мальчика и выдавать его матери лишь средства «на прожиток нужного ее содержания» 2М. Известны также иные условия опекунства; в 1815 г. в Никольском опекуны обязывались нести мирские повинности (ставить городьбу, подводы) с участка земли, принадлежавшего опекаемому дому. Возможно, это обязательство было прицято ими не безвозмездно, а с правом хозяйственно использовать этот участок [836].

Вовсе «недостаточных» сирот мирское нравление с. Никольского определяло «иа призрение» в семьи соседей и на общинный счет снабжало их одеждой и дровами [837]\ Ооекунство малолетних сирот могло превратиться в усыновление или удочерение опекаемых, но па несколько иных имущественных условиях. B 1808— 1809 гг. в с. Сидоровском после смерти солдатки была установлена опека над имуществом ее оставшихся сыновей; один из них вскоре умер, а другой по просьбе бездетного крестьянина отдан был ему «навсегда во усыновление»; этому приемному отцу были переданы в распоряжение 230 p., вырученные от продажи сиротского дома, а прочее имущество по описи предписано сохранять, по всей вероятности, до совершеннолетия приемыша [838]. B с. Никольском в 1811 г. мирским решением к вдове Татьяне Васильевой с малолетними сыном и пасынком было «определено» трое опекунов, которым предписано иметь «бдительное смотрение» над домом и имевшимися деньгами и не допускать мать «до лишішх издержков, кроме нужного содержания»; через полгода один из опекунов, дед пасынка Татьяны, усыновил его; по мирскому приговору половина находившейся в опеке денежной суммы как имущество, принадлежащее мальчику, была передана деду, а его опекунские обязанности прекращены [839]\ Опекунство родственников над имуществом малолетних сирот бытовало также и в чухломской вотчине M. А. Дмитриева-Мамонова в с. Аксенове [840].

Таким образом, опекунство над малолетними, насколько можно проследить по общинной практике, преследовало цель не только предохранить, но и приумножить их имущество; обеспечивая имущество малолетних и тем самым их существование, общины гарантировали в дальнейшем функционирование тяглого крестьянского двора. B рассмотренных актах и мирских приговорах трудна усмотреть какую-либо материальную выгоду, которую извлекали опекуны лично для себя. Опекунство было мирской службой, хотя, конечно, выгода от ее несения не исключалась, особенно когда опекаемая сумма пускалась в оборот. B некоторых случаях, например когда оговаривался 10—12%-ный доход с такого оборота на содержание опекаемых, все полученное свыше того могло оставаться у опекунов. .

Ty же цель преследовала опека, устанавливавшаяся общинами над взрослыми людьмй. Известно, что она устанавливалась в видо контроля жены над мужем-пьяницей или мотом [841]. Опекуны над.

престарелыми людьми могли выступать и в роли душеприказчиков по духовным завещаниям своих подопечных. Так, в 1812 г. в с. Никольском носле смерти Ульяны Григорьевой eo две сестры, будучи опекуншами, исполняли последнюю волю умершей и распределяли оставшееся имущество между собой и своими сыновьями ”*.

B отдельных случаях в отходе крестьяне становились крупнейшими предпринимателями и оставляли после себя огромное богатство. Сельскую общину оно ни в какой степени не касалось, по представляло немалый интерес для феодальных владельцев как источник оброчных поступлений. Такие опеки контролировались непосредственно домовыми конторами феодалов и их представителями в городах, где имелись предприятия крепостных крестьян. Например, в 1820 г. после смерти в Петербурге крестьянина графини А. А. Орловой-Чесменской Никиты Окладнрва там осталось его движимое и недвижимое имущество, оцененное в огромную сумму — 194 262 p. 82 к. Сыновей у Никиты не было. Надзор за всем этим богатством, оставшимся вдове и его двум дочерям, был поручен трем опекунам, избранным в петербургской конторе А. А. Орловой из числа торговавших там ее же крепостных крестьян, под неусыпным контролем действительного тайного советника Ф. А. Голубцова, доверенного лица помещицы по управлению этой конторой 259.

* * *

Выделение ограниченных и по обычаю заранее точно не обусловленных средств к существовании} нетяглых и престарелых членов общины широко бытовало в среде не только крепостного, но и государственного крестьянства. По актовому материалу ХѴІІІ — начала XIX в. известно, что в Сибири на крестьянских детей возлагалась обязанность содержать престарелых родителей и обеспечивать существование сестер 26°. B европейской части страны в неразделенных семьях государственных крестьян (по данным 1840-х годов) бездетные невестки, помимо своего приданого, лично заработанных вещей и соде^ания («попечения»), толЪко в отдельных местностях могли рассчитывать на какое- либо имущество, которое им семья выделила бы по своей доброй воле (Калужская, Пермская губернии; в Архангельской и Вятской губерниях — «награда»)2ві. B Тверской губ. вдовым невесткам с малолетними дочерьми полагалась «малая часть» 2в2. Te же имущественные права распространялись в неразделенных семьях на незамужних сестер и теток; в семье они получали содержание, при выходе замуж — приданое, но при семейных разделах претендовать ни на что не могли. По обычаю в Петербургской губ. [842] [843] [844] [845] только ножнлым женщинам полагалась «некоторая часть»; в Костромской — такую же часть сестры и тетки могли получить по воле братьев и племянников; в Вологодской губ. после смерти главы семьи проживавшие с ним сестры в получении приданого целиком зависели от оставшейся во главе хозяйства вдовы2вз.

Итак, в обычном праве отразились взгляды крестьян, с одной стороны, на имущественные права нетяглых и нетрудоспособных членов семей, а с другой стороны,— на свои обязательства по обеспечению их существования. B этих взглядах отсутствовало представление о праве нетяглых членов семьи на определенную долю какого-либо имущества. Если престарелый отец, передавая хозяйство сыновьям, мог оставить за собой какую-то его часть и обязать их его материально поддерживать даже вне зависимости от своего достатка, то уже у престарелой матери такие возможности были более ограничены; при ее выделении*когда-то принесенное в дом приданое ей не всегда даже восстанавливалось; она могла рассчитывать на жилье, пропитание и иногда на «пенсию» со стороны сыновей. Прочие же нетяглые члены семей — сестры, падчерицы, тетки, племянницы вне зависимости от своего родственного положения обладали только правом на жилье и единовременное обеспечение минимальными средствами к существованию, что зависело от доброй воли главы семьи и имущественных возможностей крестьянского двора. Эта особенность обычного права, допускавшего обеспечение существования нетрудоспособных и нетяглых членов семей, но не предусматривавшего за ними фиксированной доли общесемейного имущества, резко отличала его от писаного права, в процессе кодификации которого на первом плане стоял вопрос о личных правах членов семьи. Можно думать, что в ряде случаев именно в силу известной неопределенности в обеспечении нетяглых крестьян и членов их семей община выступала в роли суперопекуна, бравшего на себя разрешение вопроса об их существовании.

<< | >>
Источник: В. А. АЛЕКСАНДРОВ. ОБЫЧНОЕ ПРАВО КРЕПОСТНОЙ ДЕРЕВНИ РОССИИ XVIII - начало ХІХв. ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» МОСКВА - 1984. 1984

Еще по теме § 4. Обеспечение нетяглых и нетрудоспособных членов крестьянских семей:

  1. § 3. Земельное обычное право крестьянского двора в крепостной общине
  2. § 4. Обеспечение нетяглых и нетрудоспособных членов крестьянских семей
  3. § 6. Влияние на обычное право помещичьих инструкций и законодательства
  4. § 3. Земельное обычное право крестьянского двора в крепостной общине
  5. § 4. Обеспечение нетяглых и нетрудоспособных членов крестьянских семей
  6. § 6. Влияние на обычное право помещичьих инструкций и законодательства
  7. ОГЛАВЛЕНИЕ
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -