Именно стремление императрицы Екатерины установить основополагающие принципы для российского самодержавного правления и всего действовавшего в России законодательства вызвало к жизни "Наказ, данный комиссии о сочинении проекта нового уложения"

Появление этого документа сама она описывала следующим образом: "В первые три года царствования моего, усматривая из прошений, мне подаваемых, из сенатских и разных коллегий дел, из сенаторских рассуждений и прочих многих людей разговоров не единообразные, ни об единой вещи установленные правила, законы же по временам сделанные, соответствующие сему умов расположению, многим казались законами противуречащими; и требовали и желали, дабы законодательство было приведено в лучший порядок.

Екатерина начала работу над текстом "Наказа" в январе 1765 года. 30 июля 1767 года он был опубликован. Документ состоял из 526 статей, распределенных по 20-ти главам. В первые месяцы 1768 года к ним были добавлены 21-я и 22-я главы. Материал для своего произведения российская императрица брала в сочинениях французских философов Ш. Монтескье и Ф. Кене, итальянского мыслителя Ч. Беккариа, немецких мыслителей баронов Бильфельда и Й.X. Готтлоба фон Юсти, русского правоведа С.Е. Десницкого.

Наиболее масштабное заимствование было сделано из трактата Монтескье "О духе законов" - 294 статьи "Наказа" были составлены на материале данного труда. Екатерина II сама признавалась (в письме к философу Д'Аламберу) в том, что при написании своего трактата "обобрала" Монтескье на пользу своей империи*(149).

Сопоставление содержания "Наказа" с текстом произведения "О духе законов" показывает, что Екатерина II заимствовала у Монтескье отдельные фразы, определения, идеи, но не доктрину монархической власти. Французский философ описывал природу монархического правления (гл. 4 кн. II трактата "О духе законов"), имея в виду сословно-представительную монархию. В его представлении настоящая монархия - это правление одного лица "посредством основных законов", необходимо предполагающих существование "посредствующих каналов, по которым движется власть". Эти каналы составляют, по мнению Монтескье, сословия духовенства, дворянства, горожан. Они выступают в качестве не только проводников власти монарха, но и сил, ограничивающих ее. "Уничтожьте в монархии прерогативы сеньоров, духовенства, дворянства и городов, и вы скоро получите в результате государство либо народное, либо деспотическое", - утверждал Монтескье.

Екатерина II повторила в своем "Наказе" изречение французского мыслителя об основных законах, предполагающих каналы или протоки, по которым протекает власть, но при этом добавила к нему два слова. "Законы, основание державы составляющие, предполагают малые протоки, сиречъ правительства, чрез которые изливается власть Государева" (ст. 20)*(150) (курсив мой. - В.Т.). Добавлением слов "сиречь правительства" Екатерина II существенно изменила конструкцию монархической власти, представленную Монтескье. Посредствующими для власти монарха каналами или протоками в "Наказе" названы были "правительства", то есть административные учреждения. Монархическая власть предстала в произведении российской императрицы имеющей свое продолжение не в сословиях, а в бюрократии. Именно такая монархия существовала на практике в России. Административная реформа Петра I и такие его акты, как "Табель о рангах" и "Духовный регламент", создали фундамент бюрократической монархии в России, в которой сословия дворянства и духовенства теряли свой прежний характер и фактически выступали в качестве составных частей бюрократии.

В конструкции монархической власти, представленной в трактате Монтескье, ограничением данной власти и соответственно гарантией от превращения ее в деспотическую служили прерогативы сословий. В доктрине самодержавной власти, развитой в "Наказе" Екатерины II, ограничением этой власти мыслились пределы, установленные ею самой. Об этом прямо говорилось в статье 512 названного документа: "Правда, есть случаи, где власть должна и может действовать безо всякой опасности для государства в полном своем течении. Но есть случаи и такие, где она должна действовать пределами, себе ею ж самою положенными"*(151).

Главным среди таких ограничительных "пределов" являлась, в представлении Екатерины II, цель, к которой обязывался стремиться при осуществлении своей власти самодержец. "Какой предлог самодержавного правления? - вопрошает императрица в ст. 13 "Наказа" и отвечает: "Не тот, чтоб у людей отнять естественную их вольность, но чтобы действия их направить к получению самого большого ото всех добра". "Самодержавных правлений намерение и конец есть слава граждан, государства и Государя", - заявляет она в ст. 15 рассматриваемого произведения.

Самодержавная власть ограничивалась в "Наказе" также тем, что самодержец устранялся от непосредственного управления всеми государственными делами. По мнению Екатерины II, он должен был воздержаться и от того, чтобы судить, "по чему и надлежит ему имети других особ, которые бы судили по законам" (ст. 149)*(152). "Существо правления" составляют, согласно "Наказу", "власти средние, подчиненные, и зависящие от верховной" (ст. 18). Государь же объявлялся здесь по своей сущности источником "всякой государственной и гражданской власти" (ст. 19)*(153). Ему прилично, по смыслу статьи 510 "Наказа", довольствоваться только "главным надзиранием" за деятельностью правительственных органов.

"Наказ" предусматривал, что самодержавная власть осуществляется преимущественно путем издания на основе "благоизволения" государя общих законов. Однако и в законотворчестве "Наказ" налагал на самодержца определенные ограничения. "Надобно иметь хранилище законов"*(154), - провозглашала Екатерина в статье 22 "Наказа". Это учреждение могло пребывать, по ее мнению, только при "государственных правительствах". В задачу "хранилища законов" императрица вменяла наблюдение за тем, чтобы "воля Государева" находилась в соответствии "с законами во основание положенными и с государственным установлением" (ст. 28)*(155). Это предписание "Наказа" означало, что самодержец обязан был в своем законотворчестве согласовывать издаваемые законодательные акты с ранее изданными основополагающими законами. Екатерина II выражала надежду, что подобные правила "возбранят народу презирать указы Государевы, не опасался за то никакого наказания, но купно и охранят его от желаний самопроизвольных и от непреклонных прихотей" (ст. 29)*(156).

Принцип законности выступал в "Наказе" в качестве важнейшего свойства представленной в нем конструкции самодержавной власти. Такие общественные явления, как равенство, вольность, безопасность граждан и т.п., увязывались Екатериной II с соблюдением законов. При этом, однако, принцип законности не сочетался в "Наказе" с признанием субъективных прав граждан. Законы выступали здесь в качестве инструмента обеспечения исключительно государственных или общественных интересов.

Так, гражданские законы представлялись в "Наказе" лучшим средством исправления пороков, воспитания граждан. "Книга добрых законов не что иное есть, как недопущение до вредного своевольства причинять зло себе подобным"*(157), - говорилось в статье 246 этого документа. Глубинный, философский смысл законности как общественного явления императрица Екатерина видела в поддержании такого общественного порядка, при котором обуздываются дурные свойства людской природы и поощряются добрые людские качества.

Одним из главных средств предупреждения преступлений она считала распространение просвещения (ст. 245) и поощрение людской доброты. "Еще можно предупредить преступление награждением добродетели", - заявляла Екатерина в статье 247 "Наказа".

Екатерина II отождествляла власть государя-законодателя с властью отца, заботящегося о своих детях. В законах, подчеркивала она, "содержится не наука, предписывающая правила человеческому уму, но простое и правое разсуждение отца о чадах и домашних своих пекущагося" (ст. 452)*(158).

Подобные представления о роли закона вполне соответствовали идеологии "просвещенного абсолютизма". Не противоречила данной идеологии и выраженная в "Наказе" идея божественного происхождения самодержавной власти. Признанием титула государя "Богом данным званием" (ст. 625) Екатерина II подтверждала свои сентенции о том, что главное назначение самодержавной власти заключается в содействии благополучию подданных, получению ими "самого большого ото всех добра". "Закон Христианский научает нас взаимно делати друг другу добро, сколько возможно"*(159), - говорилось в статье 1 "Наказа". Принимая верховную власть от Бога, самодержец обязывался тем самым строго соблюдать этот "Закон".

Заявляя о необходимости бороться с правонарушениями посредством воспитания и поощрения доброты в людях, Екатерина II вместе с тем декларировала и применение с этой целью различных наказаний. При этом она не считала смертную казнь эффективным средством предупреждения преступлений. "Смерть злодея слабее может воздержать беззакония, нежели долговременный пример человека, лишенного своей свободы для того, чтобы наградить работою своею чрез всю его жизнь продолжающеюся вред им сделанный обществу"*(160), - писала императрица в "Наказе" (ст. 212). По ее мнению, смертная казнь допустима только в одном случае, а именно: когда преступник, будучи лишен свободы, "имеет еще способ и силу, могущую возмутить народное спокойство" (ст.

Приведенные идеи о бессмысленности применения смертной казни в качестве средства борьбы против беззакония и даже некоторые выражения указанных идей Екатерина II позаимствовала из произведения Ч. Беккариа "О преступлениях и наказаниях" *(164). Правда, она внесла в них ряд существенных поправок. Одна из них довольно любопытна.

Ч. Беккариа допускал смертную казнь в двух случаях - во-первых, когда преступник, даже лишенный свободы, обладает "такими связями и таким могуществом, что это угрожает безопасности нации и его существование может вызвать переворот, опасный для установленного образа правления"*(165); и во-вторых, когда смертная казнь преступника "будет действительным и единственным средством удержать других от совершения преступления"*(166). В этом последнем случае смертная казнь, по мнению Беккариа, "может считаться справедливой и необходимой".

Российская императрица полагала смертную казнь дозволительной, как было отмечено, только в одном случае - в первом из названных итальянским правоведом. То есть в отрицании этого жестокого наказания Екатерина II шла дальше Ч. Беккариа.

В представлении Екатерины II законность предполагала состояние защищенности человека от произвола других людей. Именно такой взгляд на законность императрица выражала в статье 153 своего "Наказа". "Нет ничего опаснее, - отмечала она, - как общее сие изречение: надлежит в разсуждение брать смысл или разум закона, а не слова. Сие не что иное значит, как сломити преграду противящуюся стремительному людских мнений течению... Всякий человек имеет свой собственный ото всех отличный способ смотреть на вещи его мыслям представляющиеся. Мы бы увидели судьбу гражданина пременяемую переносом дела его из одного правительства во другое, и жизнь его и вольность на удачу зависящую от ложного какого рассуждения или от дурного расположения его судии. Мы бы увидели те же преступления наказуемые различно в разные времена тем же правительством, если захотят слушаться не гласа непременяемого законов неподвижных; но обманчивого непостоянства самопроизвольных толкований"*(167).

Приведенную мысль Екатерина так же, как и многие другие идеи своего "Наказа", заимствовала у Чезаре Беккариа*(168). Но тот факт, что российская императрица включила эти идеи в документ, призванный служить руководством для комиссии по составлению нового уложения, свидетельствует, что она полностью соглашалась с ними.

Екатерина II составляла "Наказ" прежде всего для Комиссии, предназначенной сочинить новое уложение. В связи с этим она включила в его текст целый ряд практических рекомендаций относительно того, как писать законы. Вот некоторые наиболее примечательные из них.

Статья 448 - "Всякий закон должен написан быть словами вразумительными для всех, и при том очень коротко; чего ради, без сомнения, надлежит, где нужда потребует, прибавить изъяснения или толкования для судящих, чтоб могли легко видеть и понимать как силу, так и употребление закона"*(169).

Статья 452 - "Законы не должны быть тонкостями, от остроумия происходящими наполнены: они сделаны для людей посредственного разума, равномерным образом как и для остроумных"*(170).

Статья 453 - "Надлежит, чтобы в законах видно было везде чистосердечие: они даются для наказания пороков и злоухищрений; и так надобно им самим заключать в себе великую добродетель и незлобие"*(171).

Статья 454 - "Слог законов должен быть краток, прост; выражение прямое всегда лучше можно разуметь, нежели околичное выражение"*(172).

Статья 455 - "Когда слог законов надут и высопарен, то они инако не почитаются, как только сочинением, изъявляющим высокомерие и гордость"*(173).

Статья 458 - "Законы делаются для всех людей, все люди должны по оным поступать, следовательно, надобно, чтобы все люди оные и разуметь могли"*(174).

Статья 459 - "Надлежит убегать выражений витиеватых, гордых или пышных, и не прибавлять в составлении закона ни одного слова лишнего, чтоб легко можно было понять вещь законом установляемую"*(175).

Статья 460 - "Так же надобно беречься, чтобы между законами не были такие, которые не достигают до намеренного конца; которые изобильны словами, а недостаточны смыслом; которые по внутреннему своему содержанию маловажны, а по наружному слогу надменны"*(176).

Приведенные статьи "Наказа", посвященные технике законотворчества, Екатерина II в значительной мере заимствовала из произведения Шарля Монтескье "О духе законов". Так, статья 452 имеет своим источником следующее высказывание французского философа: "Законы не должны вдаваться в тонкости; они предназначаются для людей посредственных и содержат в себе не искусство логики, а здравые понятия простого отца семейства"*(177). Вместе с тем императрица обобщила в указанных статьях "Наказа" опыт законотворчества своих предшественников на царском троне. Давая рецепты написания законов, она ссылалась на памятники русского права (Воинский артикул Петра I, Уложение царя Алексея Михайловича), указывала на способ изложения их правовых норм как на образец, которому надлежит следовать составителям законов. "Слог Уложения блаженныя памяти Царя Алексея Михайловича, - отмечала императрица, - по большей части ясен, прост и краток; с удовольствием слушаешь, где бывают из оного выписи; никто не ошибется в разумении того, что слышит; слова в нем внятны и самому посредственному уму" (ст. 457)*(178). Во второй половине XVIII века юридическое образование и научная юриспруденция в России только зарождались*(179). Знание законов, навыки обращения с ними приобретались российскими законоведами, как правило, непосредственно из практики их применения. Какие-либо учебники, дающие знания в области российской юриспруденции, разъясняющие смысл тех или иных институтов российского права, обучающие правилам составления и применения законов, отсутствовали. Те, кто желал получить теоретические знания о праве, вынуждены были поэтому обращаться к трудам западноевропейских правоведов.

Императрица Екатерина штудировала "Комментарии к законам Англии" Уильяма Блэкстоуна*(180). "Блакстон не присылал мне своих записок, - писала она 4 августа 1776 года в письме к барону Гримму, - а между тем он один уже два года имеет честь быть читаем ее величеством, и его записки со мною неразлучны. Это неистощимый доставитель предметов и мыслей"*(181). По распоряжению ее величества русский правовед, профессор Московского университета С.Е. Десницкий, обучавшийся юриспруденции в университете г. Глазго и знакомый с терминологией английского права, перевел произведение У. Блэкстоуна на русский язык. В 1780 году этот перевод был напечатан в Москве, в университетской типографии, под названием "Истолкования аглинских законов г. Блакстона, переведенныя по всевысочайшему повелению великой законодательницы всероссийской с подлинника аглинского".

Восхищаясь произведением английского правоведа, Екатерина вполне сознавала, что описанные им правовые институты неприменимы в условиях России. "Я ничего не делаю из того, что имеется в его книге; но это мои нитки, которые я разматываю по-своему"*(182), - заявляла она.

Подобным образом российская императрица смотрела и на правовые идеи французских мыслителей. В 1774 году она говорила в беседе с гостившим у нее Д. Дидро: "Я вполне понимаю ваши великие начала: только с ними хорошо писать книги, но плохо действовать. Вы имеете дело с бумагой, которая все терпит, а я, бедная императрица, имею дело с людьми, которые почувствительнее и пощекотливее бумаги".

В течение 1765-1766 годов, во время своей работы над Наказом комиссии о сочинении проекта нового уложения, Екатерина II получила огромное количество различных поучений от немецких профессоров-правоведов относительно составления свода законов. Ознакомившись с этими поучениями, императрица выдала следующее предписание депутатам указанной комиссии: "Нет опаснее для сочинения сей большой работы и совершения оной, как мнения полуученых людей, из числа которых не выключается профессор М., профессор Ш. и господин К. со всею немецкою полуученою братиею. Ибо сии люди, мешая тень, наведенную дурным и жестоким узаконением на характер нации, с действительным характером оной, весьма ошибаются во всех своих о нации и ее положении рассуждениях. И действительно, лучше иметь дело с незнающими, но умными людьми, нежели с такими, кои имеют косые предрассуждения, вовсе противные моим принципиям и умоначертанию нации. Итак, весьма прошу быть примечательными, дабы их предубеждения не произвели импрессии, противной моим правилам"*(183).

Наделенная от природы сильным практическим умом, Екатерина II стремилась в своей законотворческой деятельности более приноровляться к обстоятельствам, а не к теоретическим догматам - приспосабливаться к реальным, а не вымышленным людям. В этой связи особый интерес представляет разговор, состоявшийся однажды между Екатериной и статс-секретарем В.С Поповым*(184). Желая польстить своей императрице, Василий Степанович сказал ей, что не перестает изумляться тому чрезвычайному усердию и ревности, с которыми все исполняют ее повеления и стараются угождать ей. "Это не так легко, как ты думаешь, - отвечала Екатерина, - во-первых, повеления мои не исполнялись бы с точностию, если бы не были удобны к исполнению. Ты сам знаешь, с какою осмотрительностию, с какою осторожностию поступаю я в издании моих узаконений. Я разбираю обстоятельства, изведываю мысли просвещенной части народа и по ним заключаю, какое действие указ мой произвесть должен. Когда уже наперед я уверена об общем одобрении, тогда выпускаю я мое повеление и имею удовольствие видеть то, что ты называешь слепым повиновением, и вот основание власти неограниченной. Но будь уверен, что слепо не повинуются, когда приказание не принаравлено к обычаям, к мнению народному, и когда в оном я бы последовала одной своей воле, не размышляя о следствиях. Во-вторых, ты ошибаешься, когда думаешь, что вокруг меня все делается только мне угодное. Напротив того: это я, которая, принуждая себя, стараюсь угождать каждому*(185), сообразно с заслугами, достоинствами, склонностями и привычками, и поверь мне, что гораздо легче делать приятное для всех, нежели чтобы все тебе угождали. Напрасно сего ожидать и будешь огорчаться; но я сего огорчения не имею, ибо не ожидаю, чтобы все без изъятия по-моему делалось"*(186).

Это признание Екатерины II по-своему примечательно. В одной из тетрадей императрицы, в которой она записала свои мысли, касающиеся управления Россией, содержится заметка, подтверждающая подлинность переданного В.С. Поповым. "Дело, которое наиболее сопряжено с неудобством, - пишет Екатерина, - это составление какого-нибудь нового закона. Нельзя внести в это достаточно обдуманности и осторожности; единственное средство к достижению того, чтобы быть осведомленным о хорошей или дурной стороне того, что вы хотите постановить, это велеть распространить слух о том на рынке, и велеть точно известить вас о том, что говорят; но кто скажет вам, какие выйдут отсюда последствия в будущем?"*(187)

Вслед за приведенной заметкой Екатерина записала другую не менее интересную мысль о законотворчестве: "Остерегайтесь, по возможности, издать, а потом отменить свой закон; это означает вашу нерассудительность и вашу слабость и лишает вас доверия народа, разве это будет только закон временный; в этом случае я желала бы заранее объявить его таковым и обозначить в нем, если возможно, основания и время, или, по крайней мере, обозначить в нем срок в несколько лет, по истечении которых можно было бы его возобновить или уничтожить"*(188).

* * *