§ 1. ФОРМИРОВАНИЕ РЕАЛЬНЫХ ПРЕДПОСЫЛОК КОНСТИТУЦИОННОГО РАЗВИТИЯ B ПЕРИОД ПРАВЛЕНИЯ АЛЕКСАНДРА Il

Александр II5[973] сменивший на престоле Николая I и прозван­ный в народе освободителем,[974] по-видимому, совершенно не по­дозревал о своей «освободительной» миссии[975] и своим поведением

вызывал тревогу за будущее страны.

Более того, в либеральных кругах он имел неважную репута­цию крепостника,[977] повесы и большого любителя охоты. Наконец, при жизни отца Александр никак не проявил себя и, будучи в тени власти Николая, не отличился особыми способностями[978] и не высказывал какого-либо отношения, в том числе критического, к политической и государственной деятельности отца. Николай не очень любил сына, ему не нравились его сентиментальность, слезливость, а главное — ленивая апатия. Поговаривали, что он иногда подумывал об устранении сына от престола. Однако этого не произошло, и наследник постепенно стал участником заседа­ний Государственного совета и Комитета министров.

Первые шаги молодого императора не предвещали никаких особых перемен.[979] Было также известно, что на заседаниях секрет­ных комитетов, посвященных вопросам освобождения крестьян, его отец, Николай I, занимал более лояльную позицию, чем на­следник, склонявшийся к идее все оставить как есть.[980] Кроме того, сановники-либералы прошлого царствования были частью ней­трализованы: П. Д. Киселев отправлен послом во Францию, Д. H. Блудов, как и некоторые другие, был так стар, что во время заседаний «не то чтобы засыпал, но, скорее, не просыпался», так что не вызывал беспокойства у консерваторов.

Надо сказать, что объективные обстоятельства жизни России того времени, оскорбительное для национального достоинства и разрушительное для экономики поражение в войне распространи­ли в ближайшем к трону окружении реформаторский дух. B от­ставку были отправлены наиболее консервативные и одиозные николаевские сановники. B это время появилась наивная теория славянофила А. С. Хомякова о чередовании «хороших» и «пло­хих» российских правителей, по которой выходило, что Петр Ш был плохой, Екатерина II — хорошая, Павел I — плохой, Алек­сандр I— хороший, Николай I— плохой, а новый царь будет хорошим. Над всем этим можно и посмеяться, но факт остается фактом — политика каждого русского царя не имела преемствен­ности, часто в той или иной степени была тупиковой, исчерпан­ной, создавая тем самым у наследников престола основания для критики и иллюзию, что достичь цели можно противоположными действиями.

Исторически сложилось так, что вокруг русских царей ком­плектовалось два лагеря сановников.

Думаю, не ошибусь, если скажу, что немногие из русских ца­рей придерживались только одного из перечисленных вариантов поведения, многие же за время своего царствования неоднократно переходили от одной логики понимания реформ к другой, от ре­форм к реакции, от либерализма к консерватизму. Bo всяком слу­чае, большинство из них были склонны к сомнениям, неуверен­ности, относительно легкой смене идеологических ориентиров. Можно, конечно, сказать, что причинами такого поведения были громадная ответственность, уникальность государственной орга­низации и вообще исторического развития, громадность террито­рии, особая национальная психология; главное же то, что русские цари выстроили такую систему власти, которая поглотила их са­мих, сделав русского монарха условно самодержавным и не вполне свободным, ибо «рабское восторженное поклонение, без­мерный фимиам...

Как же сложилась команда реформаторов? Кем, по образному выражению Александра I, «взял» свои реформы новый россий­ский царь, где нашел он себе сподвижников и помощников? Еще летом 1857 r. председатель Государственного совета, пожилой уже человек, Д. H. Блудов, на обычное для России сомнение — «найдутся ли люди?» — ответил: «Законодатель не должен ви­деть препятствия в недостатке хороших людей в России. Если он будет действовать под влиянием этой мысли, что у нас нет людей, то в таком случае не представляется никакой надобности в улуч­шении». Что ж, очень по-русски, так сказать, в границах традици­онной отечественной схемы развития: люди — быдло, исполни­тели, которые всегда найдутся, главное же в процессе развития — политическая воля монарха, онапервична.[984]

Партия сторонников реформ создавалась в основном из двух источников: плеяды молодых чиновников-либералов, грамотных, трудолюбивых, преданных делу и воодушевленных горькой лю­бовью к отечеству. Среди них наиболее яркими личностями были H. и Д. Мимотины, С. И. Зарудный и др. Другой надежной опо­рой преобразовательных замыслов, как ни удивительно, стали «старые бюрократы», люди, которые, быть может, всю жизнь ждали своего часа. Воспоминания об идеалах юности, политиче­ская дальновидность и житейская мудрость, реализм оценки си­туации и годами выработанный прагматизм заставляли их при­соединиться к партии реформаторов.

Среди указанных выше обстоятельств, которые подталкивали царя к действиям, был и страх перед невидимой до времени си­лой — народом, который время от времени волновался, бунтовал и требовал воли, теперь же, в силу традиционных царистских ожиданий добра от нового монарха, готовился к позитивному изменению своего положения. И этот страх перед молчащим и ожидающим народом был больше, чем перед народом бунтую­щим. Наконец, высшие сановники государства, а вслед за ними и царь, вдруг увидели в поведении народной массы возможности относительно быстрой самоорганизации. Объединительными идеями были: освобождение от крепостной зависимости и, что наиболее тревожно, желание улучшить собственную жизнь, не ожидая государственных мер, своей волей. Признаками нового явления было стремление записаться в армию в период Крымской кампании после пущенного кем-то слуха о том, что добровольцы

получат вольную,[987] и зарождение в раде губерний «трезвенного движения», когда сельские общества по своей инициативе запре­тили сотням тысяч крестьян пить вино под угрозой жестокой рас­правы.

B частности, Д. H. Блудов направил императору Александру П записку К. С. Аксакова, в которой тот высказал ряд свойственных славянофилам мыслей по поводу оценки ситуации и дальнейшего развития событий в России. По его мнению, правительство, при всей неограниченности своих возможностей, не может добиться правды и честности, а без свободы общественного мнения это и невозможно. Bce лгут друг другу, видят это, продолжают лгать и неизвестно, до чего дойдут. Всеобщее развращение или ослабление нравственных начал в обществе дошло до огромных размеров. «В то же время, — писал К. С. Аксаков, — русский народ чужд всякого стремления “государиться”. Будь это хоть немножко иначе — давно бы в Рос­сии была конституция. Государственный гнет, разрушая народ-

ные воззрения на отношения подданных и власти, развивает, с одной стороны, рабские инстинкты, с другой— политическое властолюбие. Правительство и народ не понимают друг друга, отношения между ними не дружественные...» К. С. Аксаков пред­лагал вернуться к допетровским основам и отношениям между землей и государством. B то же время он говорил о том, что не­медленно собирать Земский собор не следует, так как на него явятся разобщенные люди сословий, неспособные выразить мыс­ли и чаяния земли. Поэтому Аксаков считал возможным ограни­читься организацией чисто сословных собраний.[990]

B январе 1857 г. создается последний Негласный комитет по крестьянскому вопросу, которому суждено было довести дело до определенного окончания. Открыв работу этого комитета, Александр заявил, что крепостная зависимость в том виде, в ко­тором она существовала в России, себя изжила. Он достаточно осторожно сформулировал главную задачу комитета— следует ли государству предпринимать какие-то шаги для освобождеяия крестьян? И если комитет, состоявший в основном из либерально настроенных деятелей, на словах, поддержал царя, то ход последующих событий показал, что бюрократический аппарат намерен разрешать эту проблему по старой схеме: долго разраба­тывать проекты, не затрагивающие суть проблемы, искусно редактировать тексты и сохранять старые порядки. Причинои этого был, конечно, консерватизм аппарата и его руководителей, которые не восприняли радикальное намерение царя. Даже члены Негласного комитета, поняв, до какой крайней точки намерен продвигаться Александр в своем намерении, по существу, отказали ему в поддержке. Ситуация осложнялась тем, что реаль­ная стоимость земли, основного богатства помещиков, была в разных районах России различной, значит, и интересы помещи­ков и их ожидания результатов грядущих изменений часто были диаметрально противоположными. Поэтому разрабатывае­мые в тиши министерских кабинетов планы устраивали одних и совершенно не устраивали других собственников.

Наконец, слухи о царских намерениях, несмотря на все предосто­рожности, все же просачивались и вызывали тревогу как среди дворян, так и в крестьянской среде. Таки образом, проводя кре­стьянскую реформу силами центрального бюрократического ап­парата,[991] царь, по существу, не мог рассчитывать на какую-либо поддержку снизу и поэтому объявил о выборах дворянских коми­тетов в каждой губернии для обсуждения «местных особенностей и дворянских пожеланий».

Завеса секретности снимается, и 20 января 1858 г. Александр преобразовывает Негласный комитет в Главный комитет по кре­стьянскому делу для рассмотрения постановлений и предложений о крепостном состоянии. Несмотря на тщательный отбор членов данного органа, многие из них продолжали считать, что быстрое освобождение крестьян непременно приведет к необратимым нарушениям государственности. Так, на первом же заседании комитета председатель Государственного совета А. Ф. Орлов бросил явно провокационную фразу о том, что освобождение кре­стьян может навести людей на мысль о необходимости конститу­ции. Тем самым он как бы предупреждал царя о возможной поте­ре трона или значительной части самодержавной власти. Эту реплику царь, по-видимому, воспринял как угрозу и отреагировал на нее чрезвычайно жестко: «Что ж, если это точно будет жела­ние России и если она к этому созрела, — я готов!»[992]

Впрочем, борьба между сторонниками и противниками пре­образований продолжалась практически во время всего царство­вания Александра. Однако важно было начать реформы. Показа­телем состояния императора в это время может служить разговор, произошедший между умирающим Я. И. Ростовцевым и посе­щавшим его практически ежедневно царем. Я, И. Ростовцев обра­тился к Александру с ободряющим напутствием: «Государь! He бойтесь!»[993]

Александр начал реформирование страны, и грандиозность замысла его окружения не может не удивлять и сегодня. За отме­ной крепостной зависимости (19 февраля 1861 г.) последовали реформы: финансовая (4 июля 1861 г.), земская (Іянваря 1864 г.). образования (14 мая 1864 г.), судебная (20 ноября 1864 г.), шечати (6 апреля 1865 г.) и др. Их главными особенностями были кон­цептуальное единство преобразований и практически одновре­менность проведения, что само по себе свидетельствовало о воле царя, силе государства и запоздалости проводимых мероприятий.

Bce проекты Александра и его окружения, безусловно, вели к развитию России в границах правовой государственности, да и, проводя подобные реформы, невозможно было обойтись без из­вестной демократизации чуть ли не в каждой сфере обществен­ных отношений. Bce это объективно ускоряло решение конститу­ционной проблемы. Однако заметим, что власть не очень хотела говорить о каких-то кардинальных изменениях в устройстве госу­дарства и общества, не упоминала о правах и свободах, о гряда- щей конституции.

Еще во времена Николая I генерал П. Д. Киселев, открывая план будущего развития, писал, что «дело будет сделано без про­изнесения слова “свобода”, рабство исчезнет незаметно для само­го раба». Таким образом, человек должен был стать свободным, не ощущая себя таковым, а чиновник, как часть освобожденного народа, по сокровенному замыслу реформаторов, также не дол­жен был заметить изменений. Начала действовать чрезвычайно любопытная и совершенно уникальная схема: за изменением формы не следовало изменения содержания. B результате госу­дарство, декларируя многие изменения, не разрабатывало меха­низмов их реализаций либо разрабатывало такие механизмы, ко­торые сводили на нет все новации. И если добавить к этому, что не создавалось условий для изменения ментальности, что госу­дарство будто забывало учить народ культуре свободы и каждый должен был доходить до лонимания своего нового положения самостоятельно, то свобода стала уделом только образованной части населения и распространялась только в центрах империи.[994] Этим упущением сразу воспользуются более радикальные обще­ственные силы, и в стране развернется движение народников, а затем и терроризм.

19 февраля 1861 г. в 11 часов пополудни Александр II прика­зал отпереть церковь, помолился в одиночестве, затем стреми­тельно возвратился в кабинет и подписал Манифест об освобож­дении помещичьих крестьян из крепостной зависимости:[995] «Быть по сему. Александр, 1861 г. февраля 19-го».[996]

Будет ошибкой считать, что все крестьяне в Россин до 1861 г. находились в крепостной зависимости. Народная перепись 1858­1859 гг. показала, что в России проживало около 60 млн жителей, из них 12 млн составляли дворяне, духовенство, городские обы­ватели, казаки, крестьяне-единоличники. Остальные 48 млн при­мерно поровну делились на две группы сельских жителей. Пер­вую составляли государственные крестьяне, для которых единственным ограничением свободы был запрет покидать свою землю без дозволения властей. Поскольку они не платили аренды и не работали на помещиков, то для них была установлена более высокая подушная подать, заплатив которую они могли записать­ся в ряды городских торговцев или рабочих.[997] Вторую группу составляли помещичьи крестьяне, которые жили на частной земле и были закреплены за помещиками. Таковых было 22,5 млн чело­век.[998]

Процесс освобождения крестьян начался 4 марта, когда на Петербурга в разные губернии империи отправились 40 генералов свиты и флигель-адъютантов, которые совместно с 1714 мировы­ми посредниками от дворян должны были наблюдать и контроли­ровать ход реформы.

Ha Западе были уверены, что аграрная реформа, предприня­тая Александром П без надлежащей подготовки и не без ошибок, вызовет волнения.[999] Действительно, освобождение крестьян вна­чале проходило достаточно мирно, во всяком случае, об этом пи­сали и сторонники, и противники преобразований. Однако затем произошел мощный всплеск крестьянских выступлений.[1000]

Строго говоря, отмена крепостного права несла в себе скорее полишческую цель повышения международного престижа Рос­сии, чем социальную или тем более экономическую. Крестьянин, уже освобожденный, оставался приписанным к миру, общине, где по-прежнему существовала круговая порука и периодические переделы земли. Для того чтобы покинуть деревню, требовалось разрешение властей. Так сказать, рабство было, а рабов не было. Кроме того, запутанная система выкупа земли ставила в ложное положение как помещиков, так и крестьян. Наконец, сами дворя­не оказались неподготовленными к изменившимся экономиче­ским отношениям, многие из них так и не сумели организовать современное сельскохозяйственное производство. Bce это не спо­собствовало быстрому развитию капиталистических отношений.

C 1 января 1964 г. в стране вводится земское и городское са­моуправление. До освобождения крестьян все органы самоуправ­ления носили сословный характер, после 1861 г. требовалось соз­дать всесословные органы для заведования местными делами. B связи с этим многие реформаторы, например H. А. Милютин, восприняли земскую реформу как предтечу реформы политиче­ской. Прежде чем страна сможет управлять собой, она должна быть отдана на первоначальную выучку местному самоуправле­нию, находящемуся под опекой и контролем верховной власти. По его мнению, приобретать политический опыт надо было не сверху, а снизу.[1001]

Согласно положению 1864r., органами местного самоуправ­ления в уездах были «уездные Земские собрания», состоявшие из «земских гласных», избираемых на 3 года тремя куриями избира­телей: местными землевладельцами; крестьянскими обществами; городскими избирателями (владельцами «недвижимости» и тор­говых промышленных предприятий). Уездное земское собрание, председателем которого становился предводитель уездного дво­рянства, избирало из своей среды в качестве своего исполнитель­ного органа уездную земскую управу в составе председателя и 2­6 членов, а также «губернских земских гласных», которые затем составляли губернское Земское собрание, заседавшее под предсе­дательством предводителя губернского дворянства. Губернские Земские собрания избирали губернскую Земскую управу (предсе­датель и 6 членов). Немаловажным было и то, что председатель уездной Земской управы утверждался губернатором, а председа­тель губернской управы— министром внутренних дел. Надзор администрации за деятельностью земств ограничивался наблюде­нием за тем, чтобы их работа не противоречила существующим законам; окончательное решение спорного вопроса между земст­вами и администрацией принадлежало Сенату.

B это же время, когда вводились земские учреждения в уездах и губерниях, в верхах решался важнейший вопрос о введении Всероссийского земства. И если бы это случилось, то Россия по­лучила бы слабый, больше совещательный, но все же представи­тельный орган, и сбылась бы мечта М. M, Сперанского об огра­ничении самодержавия законодательным органом. Тем не менее земство стало серьезным шагом в процессе политизации общест­ва, под воздействием реформы местного самоуправления оно превратилось в кузницу политических кадров XX в.

Учебная реформа началась осенью 1862 г., когда император назначил министром народного просвещения А. В. Головнина, к 1863 г. подготовившего новый университетский устав, самый демократический в истории России. Устав расширил автономию высшей школы и лишил полицию возможности появляться в уни­верситетах. B дальнейшем А. В. Головнин отделил от министер­ства цензурное производство, что чрезвычайно серьезно сказа­лось на авторитете Министерства просвещения и лишило цензуру контроля над научными изданиями,[1002] Головнин считал интересы образования самыми насущными интересами общества, поэтому предложения по реформе разрабатывали не столько в министер­ских кабинетах, сколько на местах, так как каждое учебное заве­дение страны должно было выразить свое отношение к перспек­тивам образования.[1003]

После вступления Александра II на престол ряды русской ин­теллигенции были серьезным образом пополнены разночинной молодежью. Bo всяком случае, сословный состав учащихся сред­ней школы в период 1833-1885 гг. изменилось кардинально. Чис­ло дворян уменьшилось с 78,9 до 49,1%, в то время как число других податных сословийувеличилось с 19,0 до 43,8 %. Совер­шенно естественно, что те же процессы происходили в универси­тетах. Bce это не могло не сказаться на радикализме идейных течений того времени.[1004]

Судебная реформа 1864 г. оказалась наиболее последователь­ным и целостным актом высшей власти. По существу, до 1864 r. Россия не знала независимого суда. Юстиция была частью адми­нистративной системы, служила государству, охраняя его от об­щества и тормозя развитие правосознания народа.[1005] Теперь же впервые суд провозглашался независимым. Этому способствова­ло ограничение вмешательства власти в судебные дела, сравни­тельно высокая заработная плата судей, ограниченная, но все же выборность и несменяемость судей и судебных следователей. Относительная независимость суда компенсировалась гласностью судопроизводства, судебные рапорты стали отныне заметным явлением в прессе, которая вторгалась в темные закоулки следст­вия и суда. Следующей чертой реформируемого суда стала его бессословность, а это уже было попыткой сделатъ требования закона одинаковыми и для дворянина, и для крестьянина. Прин­цип состязательности привел к усилению роли адвоката, в резуль­тате чего появилась целая плеяда блистательных судебных орато­ров, которые, используя возможности суда присяжных, часто добивались оправдательных вердиктов для своих подзащитных.

Реформа образования будила воображение человека, а зем­ская и судебная реформы способствовали автономизации, посте­пенному отделению общества от государства. Земства, система провинциальных дум и суды были «кусочками конституции» и теми уступками обществу, на которые могло пойти в то время самодержавие. Однако и этого было достаточно, чтобы общество из объекта политического влияния стало превращаться в субъект политической деятельности. Посредством органов городского и земского самоуправления, через печать, суд присяжных, колле­гию адвокатов и университеты люди стали выражать и отстаивать свои интересы. Образовались первые в истории России относи­тельно независимые от государства ячейки гражданского общест­ва, которые должны были стать партнером государства в реализа­ции намеченных реформ. Таким образом, новации Александра II следует рассматривать как попытку раскрепостить не только кре­стьянство, но и все общество, привлечь какую-то часть его, хотя и без предоставления серьезных возможностей и прав, к участию в выработке основных политических решений государства.

He будем подробно останавливаться на технологии проведе­ния реформ, об этом много написано, однако скажем, что именно «на их плечах» была предпринята попытка ограничить самодер­жавие.[1006] Bo всяком случае, в годы пика реформ множество проек­тов ограничения самодержавной власти[1007] предлагалось со сторо­ны дворянских и Земских собраний. Многие из них носили либерально-демократический характер. Разрабатывались проекты расширения Государственного совета за счет выборных предста­вителей, обсуждался вариант созыва совещательных органов на­подобие Земских соборов, предлагалось максимально демократи­зировать местное самоуправление, расширить компетенцию его органов и посредством их включить в активную общественную деятельность дворян-землевладельцев. Наиболее радикальные предложения призывали созвать народных представителей для выработки конституции.[1008] C точки зрения изменений в государст­венном устройстве России эти проекты имели значительный раз­брос мнений. Одни предлагали ввести олигархические порядки, другие — учредить конституционную монархию с передачей час­ти полномочий императора законодательному органу. Одни уси­ливали бюрократический элемент в управлении и оставляли мо­нархию как ширму, прикрывающую истинную власть бюрократов, другие оставляли все по-прежнему и предлагали разнообразные совещательные органы при царе.

Обобщенных вариантов такого ограничения было два. Пер­вый основывался на идее «политической компенсации» дворянст­ву: дворяне получали прямое влияние на самодержавное правле­ние путем создания постоянных дворянских учреждений, где высшая власть должна была советоваться с выборным дворянст­вом. Это сложное по составу выдвигавшихся требований движе­ние получило в общественном восприятии тех лет не совсем точ­ное определение дворянского конституционализма. «Консти­туция— вот что составляет теперь предмет тайных и явных мечтаний и горячих надеж дворян; она у всех на устах и в каждом сердце; о ней толкуется во всех кружках, в столицах и захолусть­ях, это теперь самая ходячая и любимая мысль высшего сосло­вия», — писал К. Д. Кавелин, профессор Петербургского универ­ситета, один из идеологов освобождения крестьян и критиков идеи «политической компенсации» дворянству.[1009] Однако реаль­ные требования конституции при Александре II начались с 1859 г., когда в Петербург съехались депутаты губернских коми­тетов для представления правительству разъяснений по поводу улучшению быта крепостных крестьян. Причем многие перифе­рийные предложения совпали с запиской помещика Пермской губернии, сенатора и камергера М. А. Безобразова.[1010] Она отлича­лась очень резким тоном и содержала в себе обвинение прави­тельства в том, что оно намеревается ввести в России конститу­цию по западноевропейскому образцу. Представляя себя сторонником самодержавия, он предлагал созвать выборных дво­рян от губерний и, првдав им статус депутатов от губернских комитетов, составить всероссийское совещательное дворянское собрание для обсуждения разных государственных вопросов.[1011]

B 1865 г. на Московском губернском дворянском съезде М. А. Безобразов, В. П. Орлов-Давыдов и другие поддержали принятие конституции. B результате губернское дворянское соб­рание подавляющим большинством голосов («за» голосовало 270, «против» — 36 человек) приняло петицию, в которой призывало императора созвать общее собрание «выборных людей земли рус­ской». Решительно возражая по поводу таких притязаний дворян­ства, К. Д. Кавелин писал: «Политические гарантии не нужны и не достижимы в стране, только вступившей на путь реформ. Воли народ просто не готов к представительному правлению, то ис­ключительно дворянская конституция встретит единодушное противодействие правительства, масс народа и всего просвещен­ного, либерального в России». He осуждая конституционализм в принципе, Кавелин понимал необходимость длительной подго­товки к установлению конституционных порядков. Он призывал начать с провинции, с малого, с обучения пользованию теми пра­вами, которые уже есть. Он советовал не тратите силы на идеалы, а заняться тем, что можно и что у каждого из нас под руками, так как только «от нас зависит ускорить или замедлить ход истории». Впрочем, и правительство занимало по этому поводу достаточно жесткую позицию. Так, H. А. Милютин,[1012] один из высших саяов- ников государства, писал: «Никогда, пока я стою у власти, я не допущу каких бы то ни было притязаний дворянства на роль ини­циаторов в делах, касающихся интересов и нужд всего народа. Забота о них принадлежит правительству, ему и только ему при­надлежит и всякий почин в каких бы то ни было реформах на благо страны. Bce для народа— ничего через народ». Такая массированная атака либералов, выстроивших достаточно строй­ную программу реформ, на дворянский конституционализм по­нятна, так как они прекрасно осознавали, что иного, кроме дво­рянского, парламента в рамках дворянской же конституции, в дворянско-крестьянской России тех лет быть просто не может. Ho такое устройство, основанное не на народной конституции мень­шинства, без доверенности большинства, есть, по их мнению, ложь и обман.[1013]

Второй вариант шел еще дальше: предполагалось ограничить самодержавие не в пользу крепостников, а путем созыва предста­вительного собрания, где будут участвовать депутаты разных сословий. Тем самым депутаты как бы предупреждали императо­ра, что крестьянская реформа должна начать процесс преобразо­вания политической структуры государства. Однако этот путь был еще опаснее. Вот что писал К. Д. Кавелин в письме А. А. Корсакову в 1871 г.: «Я за уравнение сословных прав и от­мену привилегий, но отнюдь не за подавление образованных эле­ментов общества, которых у нас так мало и которые надобно вся­чески беречь и холить». К. Д. Кавелин, как и многие мыслители того времени, опасался консервативного мужицкого сословия, его свободы, которую русский человек будет воспринимать букваль­но. B связи с этим невозможно не вспомнить В. Г. Белинского, который в 1837 г. говорил, что «в понятии нашего народа свобода есть воля, а воля — озорничество. He в парламент пошел бы ос­вобожденный народ, а в кабак побежал бы он пить вино, бить стекла и вешать дворян». И уж совсем мрачно пророчествовал

К. H. Леонтьев. Предчувствуя крах режима, он подчеркивал, что ему все равно, будет ли заменено самодержавие «мещанской» или «коллективно-социалистической» системой, так как оба эти вари­анта представлялись ему грядущими триумфом «толпы», «ста­да».[1014] Ратуя за сохранение благородного дворянского, аристокра­тического неравенства, он утверждал, что только царская власть могла бы возглавить новый рыцарский орден, который спас бы Россию от «грядущего хама».

После нескольких лет проведения земской реформы многие увидели в земских учреждениях «громадную целительную силу для наших недугов», а в провинциальном дворянстве — «единст­венный источник обновления России», У дворянства появлялась возможность превратиться из замкнутой в себе и своих интересах касты в первенствующее сословие, более понятное и удобное для мужиков. Из непредсказуемого, взбалмошного, порой необъяс­нимо щедрого, а временами нестерпимо взыскательного барина дворянин постепенно должен был стать расчетливым хозяином, строгим, но знающим цену труду земледельца. Задача, которую формулирует в связи с этими изменениями К. Д. Кавелин, состоит в том, чтобы придать этому новому человеческому типу, заро­дившемуся в купеческой и промышленной среде и начинавшему проникать в деревню, нравственные и культурные начала. Пра­вильно организованные крупные частные хозяйства, используя в качестве орудия просвещение и сельские школы, рядом с ними стоящие, должны возродить крестьянство и поднять культурУ народных масс.

Как видно, между этими проектами немалое различие, Один вел назад, в Средневековье, к конституционализму феодального образца, другой в большей степени учитывал народные интересы и мог привести к конституции буржуазного типа.

Если обобщить все наиболее значимые возражения против конституционных предложений, высказанных как представителя­ми бюрократии, так и монархистами, то можно сказать следу®' щее: введение парламентских начал внесло бы дезорганизацию в систему централизованного управления государством и было бы воспринято радикальными противниками самодержавия как сла­бость власти, со всеми вытекающими отсюда последствиями. По­сле введения конституционной монархии началась бьт борьба за республиканскую форму правления. Однако пока царь не воспри­нимал ни вариантов конституционалистов, ни замечаний их про­тивников. Он убеждал себя и окружающих в том, «что не из тще­славия не хочет поступиться своими правами», более того, говорил, что «в любой момент готов подписать любую конститу­цию, если бы был уверен, что это полезно для России». Сдержи­вало его только то, «что на следующий день после подписания такого документа Россия распадется на куски».[1015] Думаю, что он еще более опасался разрушительной силы русской интеллиген­ции, во многом копировавшей поведение французских револю­ционеров в канун революции, и не желал себе судьбы Людовика XVI. Ho ухудшение общественной ситуации, рост на­строений революционного радикализма вынудили Александра продолжить преобразования. Девизом его деятельности стали слова: «Ни слабости, ни реакции...» Однако, подталкиваемый революционерами, он отказывается от всех проектов (либераль­ных и консервативных), имевших основу в общественных струк­турах, и делает ставку на предложения, исходящие из бюрократи­ческих кругов. Уверенный в своей правоте реформировать страну сверху, посредством бюрократического начала, успокоенный от­носительными успехами первых шагов, Александр окончательно исключил из процесса преобразований общество. Тем самым все проводимые реформы, включая проектируемую конституцию, как бы прогрессивны они ни были, постепенно потеряли обществен­ную ценность, стали все более ориентированы не на общество, ради прогресса которого затевались, а на интересы бюрократиче­ского аппарата, в руках которого сосредоточивалось все больше и больше власти.[1016]

Так на новом историческом витке повторилась ситуация на­чала века, когда между стремлением ближайшего окружения им­ператора провести либеральные реформы и обществом, готовым эти реформы воспринять, встал многочисленный государствен­ный аппарат. Таким образом, главными противниками конститу­ционных реформ были бюрократические круги государства. Ре­формы, переведенные на бюрократические рельсы, постепенно погасли. Восприняв освобождение крестьян как акт политиче­ский, а не экономический, земскую реформу — как акт экономи­ческий, а не политический, посчитав, что проблема варварской зависимости одних людей от других с отменой крепостничества решена, самодержавие сделало стратегическую ошибку. Дело в том, что крепостное право было отменено только для крестьян во отношению к помещику, но не отменено для тех и других в отно­шении к монарху.[1017] И пока общество воспринимало либеральные инициативы правительства, все было более или менее нормально, будущее многим виделось таким, каким его описывая К, С. Аксаков: «Правительству — неограниченная свобода прав­ления, исключительно ему принадлежащая, народу — полная свобода жизни, и внешней и внутренней, которую охраняет пра­вительство. Правительству — право действия и, следовательно, закона; народу — право мнений и, следовательно, слова. Вот еди­ное гражданское устройство».[1018] Когда же экономическое положе­ние крестьян не изменилось, самоуправление земств было, но существу, устранено, а учебная реформа не вошла в русскую дей­ствительность как естественный компонент жизни, тогда^го и началась апатия[1019] и революционное брожение. Устраивая время от времени покушения на царя и убийства высших сановников государства, революционеры косвенно помогали самым консер­вативным кругам государства. Как это ни парадоксально, но ле­вые и правые находились в одном лагере противников конститу­ции.

Покушение на Александра, совершенное в 1866 г. Д. В. Кара­козовым, с полной ответственностью не было воспринято вла­стью, в то время как уже несколько лет в стране зрели не извест­ные ранее идеи. B 1862 г. студент Московского университета П. Зайчневский составил прокламацию «Молодая Россия», в ко­торой писал: «Мы изучали историю Запада, и это изучение не прошло для нас даром; мы будем последовательнее не только жалких революционеров 92 г., мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения современного порядка проходится про­лить втрое больше крови, чем пролито якобинцами в 90-х го­дах».[1020] B прокламации народу предлагалось настаивать не необ­ходимости собрания Земского собора. Среди многих прокламаций того времени выделялась еще одна, в которой было прямо напи­сано, что «нам нужен не царь, не император, не помазанник Бо­жий, не горностаевая мантия, прикрывающая наследственную неспособность, а выборный старшина, получающий за свою службу жалование... Если Александр не понимает этого и не хо­чет добровольно сделать уступісу народу, тем хуже для него».[1021]

B начале 70-х гг. в целях самообразования появились кружки студенческой и учащейся молодежи, в 1876 г. возникла револю­ционная организация «Земля и воля», которая в качестве основ­ной задачи формулирует пропаганду социалистических идей в крестьянской и рабочей среде.[1022] Ha «хождение в народ» с целью его образования и воспитания в духе социализма правительство отвечает усилением полицейского надзора за неблагонадежными, арестами и высылками.[1023] Суд над участниками «хождения в на­род», несмотря на желание власти наказать пропагандистов, за­кончился оправданием большинства из них.[1024] Выстрел Д. В. Каракозова дал начало новому явлению политической жиз­ни России— революционному террору, направленному против высших сановников государства. C покушения на императора в 1879 г. начались регулярные попытки убийства последних рос­сийских царей.[1025]

Состояние верхов российского государства красноречиво вы­разил великий князь Константин Константинович, который писал о растерянности, охватившей Александра и его окружение: «Мы переживаем время террора, подобное французскому, с той лишь разницей, что парижане в революции видели своих врагов в глаза.

а мы их не только не видим и не знаем, но даже не имеем ни ма­лейшего понятия об их численности...»[1026] Рассуждая о мерах про­тиводействия революционному движению, окружение царя скло­нялось к репрессиям, что показывало определенную беспо­мощность власти перед общественными движениями. Однако причину происходивших событий многие видели в относительно упрощенном порядке получения образования и предлагали при­нять меры к недопущению простолюдинов к учебе в высших учебных заведениях. Любопытно, что правительство ясно увиде­ло проблему: образованность как фактор принадлежности к евро­пейской культуре являлась препятствием взаимопонимания раз­личных слоев общества, рубиконом между помещиком и крестьянином, между народовольцем и народом.

B это время министром внутренних дел стал М. Т. Лорис- Меликов, которому предписывалось наведение порядка в стране и предоставлялись для этого все необходимые полномочия,[1027] Нема­ловажно, что сначала ни о каких реформах и тем более конститу­циях речи не шло, цель была только одна — «положить предел беспрерывно повторяющимся в последнее время покушениям дерзких злоумышленников поколебать в России государственный и общественный порядок»[1028] Надо сказать, что М.Т.Лорис- Меликов был посторонний человек в Петербурге. Он не был по­хож на многих министров Александра: не столь воспитан, как его коллеги, простодушен и даже доверчив. He имея свойственного Другим светского лоска, он был чувд «болезням» начальственно­го положения, быстро сходился с людьми и переходил на «ты». При этом он хорошо знал жизнь, здраво мыслил и был чрезвы­чайно прагматичен. Он сделал блестящую карьеру на периферии, слыл честным чиновником и, что самое удивительное, начальни­ком, опиравшимся в своей деятельности на силы общества. Bo всяком случае, в бытность работы генерал-губернатором в Харь­кове, он не использовал массовые высылки неблагонадежных, не пренебрегал полицией, яо и не надеялся на ее методы. Тем самым он привлек на свою сторону прессу и общество, лишив этим поч­вы революционеров, за что и получил у них прозвище «лисий хвост и волчья пасть».[1029] По своим политическим убеждениям Jfo- рис-Меликов был типичным сторонником постепенных, не раз­дражающих никого эволюционных реформ. Осознавая, что Рос­сия постоянно находится в положении европейского аутсайдера, он видел выход не в политическом радикализме (государственном или общественном), а в расширении образованности и повыше­нии культуры народа. Лорис-Меликов считал главной обязанно­стью государства создание таких условий, при которых общест­венная наука могла бы свободно заниматься своими исследованиями, а народ имел бы возможности обсуждать те или иные предложения и рекомендации ученых, проекты законов и реформ. Он видел будущее через призму развития самоуправле­ния, посредством которого в обществе появятся люди, которых государство сможет привлечь для совета и обсуждения законода­тельных вопросов.

Деятельность этого чиновника на столь высоком посту была короткой, но чрезвычайно любопытной. Начало ей предприимчи­вый администратор положил изданием прокламации, в которой недвусмысленно заявил: «На поддержку общества смотрю как на главную силу, могущую содействовать власти в возобновлении правильного течения государственной жизни».[1030] М. Т. Jfopnc- Меликов упразднил III охранное отделение, создав в его стенах департамент полиции, ослабил цензуру, уволил ряд одиозных чиновников, в том числе министра народного просвещения Д. Толстого. Силами чиновников Сената провел исследование состояния дел в губерниях, обратив особое внимание на выясне­ние причин экономического упадка и степень популярности рево­люционных идей. Он возлагал главные надежды на сближение власти и населения, на их непосредственное общение и содейст­вие в решении проблем друг друга. Так закамуфлированно прово­дилась мысль о представительстве как посреднике между царем и народом.[1031] М. Т. Лорис-Меликов попытался договориться с неза­висимыми средствами массовой информации. Признав их значи­мость в обществе, он попросил поддержки в деле общественного успокоения, гарантируя при этом открытость политики прави­тельства.[1032] Bce это нашло отклик у общества, многие члены кото­рого до сих пор с симпатией относились к идеям и действиям народовольцев. He без успеха М. Т. Лорис-Меликов пытался при­влечь на свою сторону городское самоуправление Петербурга, учащуюся молодежь. B результате общество вновь оживилось и стало, как и прежде, предлагать правительству различные вариан­ты преобразований. Однако самым большим завоеванием было то, что за год работы М. Т. Лорис-Меликова не случилось ни од­ного террористического акта.

B январе 1881г. М.Т.Лорис-Меликов, заручившись под­держкой общества и прессы,[1033] представил императору план ре­форм, в основу которого легли предложения Государственного секретаря Перетца, разработавшего их по поручению великого князя Константина Николаевича летом 1889 г.[1034]

Справедливости рада необходимо сказать, что и до M. T. Jlo- рис-Меликова представители высших правительственных чинов­ников не раз обращались к вопросу конституционного развития России. Среди официальных предложений следует упомянуть проект конституционных реформ, поданный на высочайшее рас­смотрение еще в 1863 г. тогдашним министром внутренних дел П. А. Валуевым. Эта попытка решить проблему политического преобразования России берет начало в 1862 г., когда император Александр II по своей инициативе поручил Валуеву изложить соображения по поводу призвания в Государственный совет представителей губерний и образования тем самым нового зако­нодательного органа Российской империи. Валуев выполнил по­ручение, и его предложения были заслушаны на одном из сове­щаний, проходившем под председательством царя. B рамках этого проекта при Государственном совете предусматривалось создать новый выборный орган— съезд государственных глас­ных с совещательными полномочиями. Однако после того как проект П. А. Валуева был крайне негативно встречен всеми при­сутствовавшими, Александр отложил реализацию идеи до лучших времен.

B январе 1880 г. П. А. Валуев при поддержке великого князя Константина Николаевича возобновил свои предложения. Ha этот раз предполагалось собрать общегосударственное Земское собра­ние, прйурочив манифест о нем к 25-летию царствования Алек­сандра II, т. e, к 19 февраля 1880 г.

Поэтому проект М. T, Лорис-Меликова, разработанный в 1880-1881 гг., можно считать развитием уже известного процесса бюрократического реформирования. B то же время проект Лорис- Меликова выгодно отличался от предыдущего, и поэтому Алек­сандр II в основном согласился с предложениями своего нового выдвиженца, сравнив их с Генеральными штатами. B это же вре­мя царь сказал одному из своих приближенных: «Я подписал эту бумагу. Надеюсь, что она произведет хорошее впечатление и бу­дет для России новым свидетельством, что я ей даю все, что толь-

£С

KO возможно».

Развивая реформы губернского управления, он рекомендовал созвать в столице несколько выборных комитетов, СОСТОЯВШИХ ИЗ представителей столичной и земской общественности, которые разрабатывали бы и рассматривали наиболее существенные во­просы хозяйственно-финансового положения страны. При этом ставить перед комитетами вопросы политического реформирова­ния не предполагалось. После окончания работы и комитеты об­разовали бы некий консультативный орган при правительстве — Общую комиссию для рассмотрения законопроектов, перед по­ступлением их в Государственный совет. Деятельность этого фор­мирования, как и самого Государственного совета, должна была носить совещательный характер. Думаю, не ошибусь, если скажу, что при разработке данного проекта М. Т. Лорис-Меликов использовал положительный опыт правительственной деятельно­сти при проведении реформы освобождения крестьян.

Как видно, проект Лорис-Меликова содержал более широкую программу административных и экономических мероприятий. Кроме того, намерения власти привлечь к подготовке реформ общественность свидетельствовали о стремлении правительства повысить собственный авторитет и расширить социальную базу сторонников реформ. Действительно, любое представительское учреждение, пусть даже с совещательными полномочиями, впер­вые ставило систему управления под некоторый контроль обще­ственности.

Воскресным утром 1 марта 1881 г. Александр подписал про­ект «Общей комиссии», и П. А. Валуев, будучи председателем комитета министров, получил от императора проект правительст­венного сообщения и распоряжение назначить на 4 марта заседа­ние комитета для окончательного утверждения проекта М. Т. Лорис-Меликова. Главным же достижением графа было то, что он сумел преодолеть сопротивление наследника престола, великого князя Александра Александровича и заручился его со­гласием.® Осуществление этого плана при определенном разви­тии событий, под давлением либеральных верхов и революцион­ных низов, могло привести к конституции и ограничению самодержавия. Однако в тот же день, 1 марта 1881 г., охота тер- рористов-революционеров на царя закончилась ■црагически: Алек­сандр H был убит взрывом бомбы, замаскированной под пасхаль­ный кулич.[1035]

Члены «Народной воли» боялись, что конституция, введя Россию в круг цивилизованных европейских государств, создаст ложное удовлетворение в обществе и уведет тем самым русский народ от грядущей революции. Реформы казались им слишком медленными.

Выполняя предсмертную волю Александра П, 8 марта под председательством Александра III собрались высшие государст­венные сановники для рассмотрения проекта М. Т. Лорис- Меликова. Историки не без сарказма называют это собрание «по­гребальным» обсуждением конституции. Bo время этого совеща­ния против проекта М. Т. Лорис-Меликова высказались старый граф А. Г. Строганов (ему было 86 лет), министр почты (бывший министр внутренних дел) Л. С. Маков и обер-прокурор Священ­ного синода К. П. Победоносцев. Bce они указали на то, что ут­верждение законопроекта будет означать переход России к кон­ституционному строю или, во всяком случае, первый шаг по направлению к конституции. Выступавшие упоминали необуз­данность прессы, потерю правительством власти и т. д. Самым любопытным было выступление Победоносцева, который, ссыла­ясь на западный опыт, назвал конституцию орудием несправедли­вости и всевозможных интриг. По существу, он отверг возник­шую при Александре II систему либерального абсолютизма, на­звав земства, городские Думы, новый суд н свободную прессу говорильнями, чуждыми и не нужными народу, а самоуправле­ние —■ клином между царем и народом. B результате в условиях настоящей паники, которая охватила правительство, даже скром­ные конституционные амбиции прагматика М. Т. Лорис- Меликова напугали противников реформ до такой степени, что наследник, вторя К. П. Победоносцеву, назвал обсуждаемый про­ект конституцией и поддержал его противников.[1036] Доводы сто­ронников проекта и особенно их полемика с К. П. Победо­носцевым не привели к его поддержке императором.[1037] Далее последовал ультиматум народовольцев от IO марта 1881 г., кото­рый вошел в нсторию под названием «Письмо Исполнительного Комитета (руководящего органа «Народной воли». — Ю. П.) Александру ПІ». B этом документе императору среди нескольких вариантов выхода из создавшегося положения предлагалось со­звать «представителей от всего русского народа для пересмотра существующих реформ государственной и общественной жизни и переделки их сообразно с народными желаниями».[1038]

Увы, Александр III не был смелым человеком, способным к решительным поступкам. После покушения на отца он удалился в

Гатчину, во дворец своего прадеда Павла I, здание которого, как, впрочем, и все дворцы Павла, больше напоминало крепость, чем царское жилище.[1039] Итак, царь выбрал такие условия жизни, кото­рые больше напоминали режим добровольного заключения. Александр руководил страной, отгородившись от нее.

Подводя итоги, следует сказать, что Александр II — фигура чрезвычайно противоречивая. Консервативный и категоричный в юности, он менялся вместе с изменениями общества. Он стремил­ся покончить с традициями того государства, которое выстраива­ли в течение столетий его предшественники. Пытаясь провести либеральные реформы, он, однако, отказался от помощи общест­ва, и, в силу тех же традиций, выбрал в качестве проводника сво­их идей бюрократический аппарат, сведя на нет собственные уси­лия и приведя страну к последствиям вовсе не либеральным. Столкнувшись с общественным радикализмом и террором, он не нашел иных средств борьбы, кроме ответной реакции, он опоздал с приглашением М. Т. Лорис-Меликова и тем самым подписал приговор как себе, так и своим реформам. Главное же заключает­ся в том, что при наличии политической воли императора, рассу­ждавшего в границах консервативного либерализма, у него не было необходимой поддержки государственного аппарата.

Князь П, А. Кропоткин в своей книге «Записки революционе­ра» оставил интересные воспоминания о царе: «Александр II унаследовал от отца много черт деспота, и они просвечивали ино­гда, несмотря на обычное добродушие его манер. Конечно, он не был заурядной личностью, но в нем жили два совершенно разных человека с резко выраженньши индивидуальностями, постоянно боровшимися друг с другом. Он мог быть обаятельным и немед­ленно выказать себя диким зверем. Он был очень мягок с друзья­ми, но эта мягкость уживалась в нем рядом со страшной, равно-

душной жестокостью. Он постоянно жил двойной жизнью: под­писывал указы об отмене крепостного права, а потом — самые реакционные запреты и приходил в отчаяние по поводу их. Ни в вопросах политики, ни в личных симпатиях он не был человеком, на которого можно было положиться и, вдобавок, отличался мстительностью. Однако перед лицом настоящей опасности Александр H являл полное самообладание и спокойное мужест­во».[1040] Однако мужества государственного деятеля ему, наверное, не хватало.

Впрочем, есть еще одна причина, укрытая пеленой времени и своеобразием русского государственного управления. Видимо, глядя в прошлое и оценивая свою деятельность, да и деятельность всего государственного аппарата России, П. А. Валуев разглядел некую закономерность российской внутренней политики и мрач­но пророчествовал; «Мы только проповедуем нравственные темы, которые считаем для себя полезными, но нисколько не стесняем­ся отступить от них на деле, коль скоро признаем это сколько- нибудь выгодным. Мы забираем храмы, конфискуем имущество, систематически разоряем то, что не конфисковали, ссылаем де­сятки тысяч людей, позволяем бранить изменою проявление че­ловеческого чувства, душим вместо того, чтобы управлять, и ря­дом с этим создаем магистратуру, гласный суд и свободу или полусвободу печати. Мы смесь Тохтамышей с герцогами Альба, Иеремией и Бентамом».[1041]