ПО ДЕЛУ ЗЕМСКОГО НАЧАЛЬНИКА ХАРЬКОВСКОГО УЕЗДА КАНДИДАТА ПРАВ ВАСИЛИЯ ПРОТОПОПОВА, ОБВИНЯЕМОГО B ПРЕСТУПЛЕНИЯХ ПО ДОЛЖНОСТИ

Господа сенаторы! Кан­дидат прав и бывший земский начальник Харьковского уезда Протопопов жа­луется на несправедливость приговора судебной палаты и с фактической, и с юридической точки зрения.

Власть имеет сама в себе много привлекательного. Она дает облеченному ею сознание своей силы, она выделяет его из среды безвластных людей, она создает ему поло­жение, с которым надо считаться. Для самолюбия заман­чива возможность приказывать, решать, приводить в ис­полнение свою волю и, хотя бы в очень узкой сфере, ка­рать и миловать; для суетного самомнения отраден вид сдержанной тревоги, плохо скрытого опасения, искатель­ных и недоумевающих взоров... Поэтому люди, относя­щиеся серьезно к идее о власти, получая эту власть в свои руки, обращаются с нею осторожно, а вызванные на про­явление ее в благородном смущении призывают себе на память не только свои права, но также свои обязанности и нравственные задачи. Ho бывают и другие люди. Оболь­щенные прежде всего созерцанием себя во всеоружии от­межеванной им власти, они только о ней думают и забо­тятся — и возбуждаются от сознания своей относительной силы. Для них власть обращается в сладкий напиток, ко­торый быстро причиняет вредное для службы опьянение. Вино власти бросилось в голову и Протопопову. Мы не знаем, что он думал о своей новой должности, когда воз­можность получения ее впервые выросла гіеред ним, не знаем и того, как готовился он к ней со времени назначе­ния до дня вступления, но вступил он, очевидно, с твер­дым представлением, что ему надо проявить власть про­стейшим и, по его мнению, не возбуждающим никакого сомнения средством. «Я всегда бил и буду битъ мужи­ков», — заявил он, по словам свидетеля Евсея Руденко. «При постоянном обращении с народом исполнение обязанности не может не сопровождаться иногда резким сло­вом, без чего и служба была бы невозможна», — заявляет он сам. Ho прежде разбора отдельных случаев его дея­тельности по водворению порядка или, вернее, по произ­водству беспорядка во вверенном ему участке, нужно за­метить, что свидетели по делу распадаются, как и всегда, на две категории — свидетелей обвинения и свидетелей оправдания.

9 сентября Протопопов, на другой день вступления B должность, является в Золочев и делает выговор двум го­родовым, не узнавшим в нем земского начальника, а за­тем приказывает старшему городовому Ивану Гладченко сказать им, что если они не будут вежливее, то он «будет бить им морды». Так определяется им с первых же шагов внутреннее содержание и внешнее проявление своей вла­сти по отношению к подчиненным. Иван Гладченко, под­твердивший такое приказание у судебного следователя, ныне отрицает его, но получившие его от него Борох и Семен Гладченко при всей своей сдержанности не забыли, что именнѳ так передал им приказание Протопопова стар­ший городовой. «Я говорю одним языком, городовой дру­гим,— объясняет подсудимый* HO оба мы имели в виду

сказать одно и то же». Ho старший городовой — не слу­чайный и болтливый собеседник земского начальника, а подчиненный, получивший приказание сделать внушение нижним чинам и передающий слова начальства* конечно, без произвольных вариантов. Поэтому, доверяя его перво­му показанию, я вполне соглашаюсь и с подсудимым.

его тоненъкою тросточкою, — объясняет последний, TO

кельзя же это считать ударом палкою». K сожалению, тоненькая тросточка — не магический жезл, прикоснове­ние которого не может быть вменяемо в вину, да и Ак­сененко— эта опора оправданий подсудимого — говорит об угрозах палкою...

C 24 сентября неправильный взгляд Протопопова на свою задачу принимает особенно широкие размеры и про­является с крайнею резкостью. Явившись на сход в Зо- лочев, где для выбора волостных судей собрано было до тысячи человек, он приступает к объяснению этой толпе «значения реформы». Приказав, согласно показанию сви­детелей Завадского и Семена Гладченко, полицейскому «дать по морде» мальчику, выглядывавшему в шапке из- за забора, и сбить шапку, Протопопов указал, по его словам, что крестьяне должны жить по-братски, избегая су­тяжничества и столкновений, оканчивающихся судом, и, по единогласному удостоверению ряда допрошенных па­латою свидетелей, заявил требование, чтобы крестьянене подавали ему жалоб и прошений, угрожая, что если они этому не подчинятся, то «всякая жалоба будет на морде, а прошение на...

За сходом в Золочеве быстро следуют остальные про­исшествия, принявшие, по отношению к подсудимому, уго­ловную окраску. 25 сентября к нему пришел крестьянин Забийворота с жалобою на сына крестьянина Мирона Се­рого, нанесшего ему побои. Лежащие на земском началь­нике обязанности прямо указывают на образ действий, обязательный в этом случае. Его, по-видимому, и захотел держаться Протопопов. Он послал Забийворота тс вра­чу для освидетельствования следов побоев. Оставалось затем передать дело в волостной суд и наблюсти за ско- рым и справедливым решением. Ho 26 сентября, собрав­шись ехать в этот день в Мироновку, Протопопов прика­зал привести в волостное правление сына Серого, чтобы, как он объясняет, «поговорить с ним относительно его вчерашнего поступка». Очевидно, что для этого разговора нужно было дознать, какой именно из сыновей Серого ви­новен в этом поступке, так как Забийворота не мог на­звать его по имени. Сначала хотели привести Игната, но посланный за ним сторож Олейников выяснил, ото ви­новным мог быть не Игнат, а Михаил Серый. От вторич­ной посылки уже за Михаилом и от того, что он должен был запереть содержимую им гостиницу, произошло не­избежное промедление. Подсудимый объясняет, что Се­рый будто бы выразил нежелание «идти к начальнику», но судебным следствием это ничем не подтверждено, а удостоверено лишь то, что при самом входе Серого в во­лостное правление Протопопов спросил его: «Слыхал ли ты о новом законе?» и начал его бить кулаками по лицу, говоря: «Я вас выучу по-своему, чтобы вы знали новые порядКи». Обучение продолжалось четверть часа и при­том так усердно, что не только лицо Серого было разбито в кровь, которая перепачкала и его одежду, но Протопо-. пов не пожалел и собственных рук, разбив себе на них пальцы. Затем без всякого протокола Серый был посажен в карцер. Побоев Серому не отрицает и сам подсудимый, только в них и сознаваясь. Это сознание было для него, впрочем, неизбежно, ибо вслед затем он уехал на сход в Мироновку, где, по показанию восьми свидетелей, про­изнес речь о том, что отныне у крестьян не должно быть ни краж, ни неуважения к родителям и старшим, а если это будет продолжаться, то виновных он будет до суда жестоко бить и поколотит так, как Сейчас поколотил одно­го богача в Золочеве: «До сих пор рука болит, перчатки снять невозможно!» Таким образом, опьянение ложным взглядом на свою власть совершило свой круг. Начавшее­ся угрозами «побить морды» 9 сентября — 26 сентября оно выражается уже в похвальбе совершившимся в этом смысле фактом. Наконец, 27 числа подсудимый в Дол­жике, на выборе волостных судей. Когда предложение его идти в церковь помолиться пред выборами встречает за­явления, что собравшиеся были накануне в церкви, а крестьянин Старченко громко возражает, что «Нонче не праздник», то он, с возгласом: «Что, что?!» бросается на него, в толпу, с поднятою палкою. Это приводит толпу в волнение, ему кричат: «За что сунулись драться! Ниче­го не разъяснили, а стали биться», раздаются крики: «Бьют нас, бьют! Бей его!» — и начинаются беспорядки, которые, быстро разрастаясь, продолжаются до 5 октября, требуя призыва военной силы и вызывая строгий судеб­ный приговор.

Подсудимый оправдывается тем, что народ был вооб­ще восстановлен против власти земских начальников, что ходили слухи о предстоящем будто бы восстановлении крепостного права, что Серый пользовался прежде, по своему влиянию, явною безнаказанностью, которой надо было положить предел. Я готов согласиться, что все это именно было так, что, быть может, нужно было устано­вить в некоторых из обществ, подведомых Протопопову, большее благочиние и согнуть выю каких-нибудь мирое­дов под справедливое ярмо закона. Ho этого следовало достигнуть законными мерами и приемами. Положение о земских^участковых начальниках 12 июля 1889 г. дает для этого средства. Оно вводит земского начальника в близкое соприкосновение со всеми сторонами сельской жизни, вооружает его судебною и административною властью, дает ему контроль над местными крестьянскими учреждениями. Он может судить виновного, он может ли­шать свободы не исполняющего его законные требования, он может «бить его рублем», т. e. штрафовать. И твердое, но справедливое проявление такой власти, спокойное, не­отвратимое и неизбежное, в связи с доброжелательным и верным объяснением нового закона крестьянам, без сом­нения, сразу рассеяло бы все народные толки о нем и про­извело доброе действие, заменив тревожные слухи ободри- гельными фактами. Как же поступает Протопопов? «Го­рячие» речи о необходимости мира и согласия он сопро­вождает бранью и побоями, постоянно приходит в такое состояние, когда, по его же собственным словам, «рассу­док уступает место раздражению», грозит и хвалится эти­ми действиями пред смущенною и без того толпою, за­прещает прибегать к себе за защитою нарушенных прав и вызывает, наконец, верную оценку своей системы в упре­ках этой толпы: «Ничего не разъяснили, а начали биться».

Вся известная нам по делу деятельность его с 8 по 27 сентября представляет нечто вроде музыкальной фуги, в которой звуки раздражения и презрения к закону все расширяются и крепнут, постоянно повторяя ОДИН И TOT же начальный и основной мотив — «побить морду». И эти- ми-то средствами думал он внушить спокойствие, уваже­ние к старшим и к порядку, зная, что именно этих-то средств, о которых ходили смутные и злые толки, и боял­ся тот народ, с которым ему нужно было стать в близкие отношения. Он думал внушить не опасение законной от­ветственности, а просто житейский страх. Ho одним стра­хом, и только страхом, не поддерживается уважение и не создается спокойствие. Имея возможность рассеять лож­ные слухи о «новом законе», Протопопов, безрассудно от­носясь к своей задаче и грубо-самонадеянно к области своей деятельности, так «по-своему учил новым порядкам», что усиливал волнение, и, предшествуемый правдивыми, к сожалению, слухами о своих подвигах, дал в Должике окончательный толчок возродившимся беспорядкам. Кста­ти, я должен припомнить, что, по словам подсудимого, свидетелям его поведения в Должике нельзя доверять, ибо они все были привлеченными к суду за участие в бес­порядках. Это неправда. Из восьми свидетелей, допро­шенных по этому поводу, лишь двое — Чайка и Крапка — были в числе привлеченных. Поэтому надлежит признать, что фактическая сторона обвинения доказана и что с этой точки зрения приговор палаты должен быть утвержден.

Перехожу к юридической стороне дела. Протопопов признает неправильным применение к нему первой части 348 статьи Уложения, говорящей о взятии кого-либо под стражу хотя и по законным, достойным уважения причи­нам, но без соблюдения установленных на то правил. Па­лата усмотрела несоблюдение этих правил в отсутствии установленных ст. 61 Положения о земских участковых на­чальниках протоколов об арестовании Слепущенко и Се­рого. Подсудимый находит, что протокол по 61 статье не есть постановление, ограждающее личную свободу, ибо он должен быть составляем и при наложении штрафа, а лишь простое письменное изложение приказа начальника об арестовании, для составления которого нет ни формы, ни срока; протокол этот не относится к заключению под стражу, о котором говорится в 348 статье Уложения и в 187 статье Правил о производстве судебных дел у зем­ских начальников, а есть лишь результат наложения ди­сциплинарного и притом дискреционного взыскания, ко­торое почитается, согласно 64 статье Положения, оконча­тельным и тотчас же приводится в исполнение. Ho с эти­ми возражениями никак нельзя согласиться. B ст. 61 совершенно точно сказано, что о каждом случае ареста до трех дней или денежного взыскания до 6 руб. должен быть составлен особый протокол. Содержание под стражею по ст. 348 Уложения имеет в виду всякого рода места заклю­чения, не исключая и волостного правления, как это разъ­яснено Правительствующим Сенатом еще в 1871 и 1874 годах по делам Тарабанина и Казинцёва, почему всякое йрестование уполномоченным лицом есть лишение свобо­ды, соответствующее взятию под стражу. Несоставление протокола по 61 статье прежде всего нарушает права аре­стованного. Несомненно, что он не может жаловаться в порядке инстанций на наложение взыскания по 61 статье, опровергая действительность оказанного им неисполнения Законных требований земского начальника; но если это требование вовсе не было предъявлено или было в явном противоречии с законом, не вытекало из прав земского начальника и составляло превышение им власти, т. e. пре­ступное со стороны его действие, то арестованный имеет to4Ho так же несомненное право, на точном основании 66, 121, 132, 135 и 136 статей Положения о земских началь­никах и статьи 1085 Устава уголовного судопроизводства, обратиться к начальству земского начальника — губернато­ру или губернскому присутствию с жалобою или с прось­бою о вознаграждении за вред и убытки. Для выяснения правильности этих жалоб, для проверки при ревизиях за­конности действий земских начальников и должны быть составляемы протоколы по 61 статье. Особой формы их и не нужно. Она ясно указана содержанием ст. 61. Протокол, очевидно, должен содержать в себе изложение причин за- арестования, указание на то, какое именно требование не исполнено, и определение срока ареста или размера денеж­ного взыскания. Он должен быть составлен немедленно по наложении взыскания, в первую свободную для этого ми­нуту. Без такого протокола не останется никакого следа распоряжения, не будет налицо основания для права жа­лобы на превышение власти, права, которое возникает тот­час по отбытии наказания, не будет и материала для над­зора начальства и для ревизии по ст. 66, 101 и 102 Поло­жения, которая может наступить ежечасно. Предоставить земскому начальнику составлять такой протокол, когда ему вздумается, не указывая для этого срока, значит подвер­гать должностное лицо соблазну составлять такие прото­колы лишь при наступлении ревизии, по памяти, которая нередко изменяет людям, имеющим сложные обязанности; значит, с другой стороны, подвергать считающего себя оби­женным соблазну прибегать к лживым уверениям, что он бесконтрольно и бесследно засажен на больший срок или уплатил большую сумму взыскания, чем разрешает закон. Ссылка на 187 статью Правил о производстве судебных дел не представляется убедительною для подтверждения той мысли, что только постановление о протоколах по той статье служит для ограждения прав арестуемого. И эта 187 статья, и статья 430 Устава уголовного судопроизвод­ства говорят об арестовании не наказанного, а лишь обви­няемого. Если обвиняемому разрешается жаловаться на неосновательность его арестования по ст. 422 Правил о про­изводстве судебных дел и ст. 491 Устава уголовного судо­производства и, конечно, на незаконность этого арестова­ния, то не может же последнее право быть отнято у нака­занного. Ha этой почве могли бы в некоторых случаях развиться злоупотребления и со стороны тех, кто подвергает аресту, и со стороны тех, кто фактически осуществляет этот арест. A чтобы оставить это право жалобы, закон требует составления протокола по 61 статье. He убеждает меня и ссылка на то, что наказание по 61 статье есть дисципли­нарное взыскание. Во-первых, это взыскание, только более мягкое и не требующее формального производства, за на­рушение вовсе не дисциплинарного характера, а в сущности предусмотренное 29 статьей Мирового Устава, во-вторых, и дисциплинарное взыскание налагается не бесследно. Ес­ли бы председатель суда арестовал кого-нибудь из публи­ки на сутки по ст. 155 Учреждения судебных установлений или обер-прокурор подверг чиновника канцелярии аресту на семь дней по 262 и 267 статьям того же Учреждения так, просто, на словах, не отдав письменного приказа, с ука­занием причины и срока арестования, он подлежал бы, по моему мнению, уголовной ответственности по первой части 348 статьи Уложения.

Поэтому Протопопов, не составивший после схода в Зо- лочеве протоколов об арестовании Слепущенко и затем об арестовании Серого, во всяком случае нарушил 348 статью

Уложения и притом без всякого к тому повода. Я допу­скаю, что земский начальник, присутствуя во время выбо­ров на сходе и вынужденный арестовать нарушителя поряд­ка, может не иметь времени писать протокол, подобно то­му, как председатель, арестуя во время судебного заседания такого нарушителя, не может прерывать, для писания по­становления, судебного следствия или, в особенности, пре­ний, но затем, освободясь от присутствования, требующего непрерывности, оба они должны оформить свое распоряже­ние. И подсудимый поступил бы более правильно и закон­но, если бы посвятил хоть частицу того времени, в течение которого он утруждал себя нанесением побоев Серому и Слепущенко, на написание приказов об их арестовании. Ему не следовало бы жаловаться на эту часть приговора. Прокуратура и палата отнеслись к нему мягко, и он подвергнут слабейшему из всех наказаний по первой части 348 статьи — строгому замечанию, тогда как он мог быть, по моему мнению, обвиняем прокуратурою, от которой за­висит, согласно 1096 статье Устава уголовного судопроиз­водства и решению Сената по делу Алексеева 1880 года за № 36, квалификация преступных деяний должностных лиц по второй части 348 статьи, подвергающей виновного в арестовании кого-либо, без всяких достойных уважения причин, наказанию как за противозаконное лишение сво­боды, гораздо более строгому, чем замечание. Он ничем не доказал, чтобы им было предъявлено Серому законное тре­бование, которое Серым не было исполнено, и, следователь­но, не доказал, что имел достойные уважения причины для применения к нему 61 статьи Положения о земских началь­никах. Я не хочу сказать этим, что по соображении всех обстоятельств дела к подсудимому неправильно применена первая часть ст. 348 Уложения, но думаю указать этим, как преувеличены жалобы Протопопова на чрезмерную су­ровость приговора.

Обращаюсь к обвинению в превышении власти. Каза­лось бы, что о нем не может быть и спора. Что такое все судимые деяния Протопопова, во всей своей совокупности, как не одно сплошное превышение им вверенной ему вла­сти?! Закон не может предусмотреть заранее всех разно­образных способов и случаев злоупотребления чиновником своими правами. Это злоупотребление обусловливается местом и временем. По существу своему административ­ная деятельность объемлет такие разнообразные стороны практической жизни, так живо и близко соприкасается со всеми ее сторонами, что законодатель никогда не мог бы выполнить удовлетворительно задачу, решив заранее пере­числить всевозможные случаи превышения власти в области административных действий. Потребности и условия жизни быстро растут, видоизменяясьи,развиваясь,азаконвыраба- тывается с осторожною оглядкою и вдумчивостью. Он ли­шен возможности заранее отметить все, что может сделать орган власти, но он дает ему, в ряде своих постановлений, общие руководящие начала и основные правила деятель­ности, он вручает ему своего рода компас, который всегда и при всех условиях указывает, где север и как надо направ­лять свой путь. Поэтому и наше Уложение о наказаниях в об­щей главе о превышении власти и о противозаконном ее без­действии, перечисляя в ст. 344—350 отдельные, точно обо­значенные случаи превышения власти, вовсе не упоминает о таковых же случаях бездействия, а в ст. 338 и 343, опреде­лив общие понятия и условия превышения и бездействия власти, назначает за то и другое, смотря по обстоятельствам и последствиям, различные наказания. Должностное лицо признается, говорит между прочим ст. 338 Уложения, пре­высившим власть, ему вверенную, когда, выступив из пре­делов и круга действий, предписанных ему по званию или должности, учинит что-либо в отмену или вопреки суще­ствующих узаконений или предпишет или примет меру, ко­торую мог бы установить лишь новый закон, и т. д. Дейст­вуя по закону, а не вопреки ему, говорит эта статья чинов­нику, не присваивай себе права, принадлежащего лишь вла­сти законодательной, но если ты находишь нужным сделать какое-нибудь распоряжение, на которое у тебя нет прямо­го уполномочия от твоего высшего начальства, то испроси таковое, а не действуй с самонадеянным самоволием. Это требование с достаточною полнотою указывает на образ поведения должностного лица, ставя основанием ему закон или основанное на законе же разрешение высшего началь­ства. C достаточною полнотою — потому, что неведением закона, на основании 62 статьи Законов основных и 99 статьи Уложения о наказаниях, никто отговариваться не может, что чиновники приносят, на основании 714 статьи Устава о службе гражданской, присягу «исправлять свою должность по существующим Уставам и Учреждениям» и что, наконец, по ст. 715 того же Устава «всякий служащий должен поставить себе в непременную обязанность ведать законы и Уставы государственные», не простирая, как го­ворится в ст. 717, «своей власти за пределы, предназначен­ные ей законом», который должен быть исполняем бёз «об­манчивого непостоянства самопроизвольных толкований». Вот почему совершенно справедливо составители нашего нового Уложения признают, что превышение власти, преду­смотренное 338 и 341 статьями настоящего Уложения, со­ответствует превышению полномочий, присвоением себе власти законодателя, вот почему уголовный кассационный департамент еще в 1870 году, в решении по делу Егорова, № 377, высказал, что нарушение основных форм и обря­дов, установленных для деятельности должностного лица, есть превышение власти, предусмотренное 338 статьейУло- жения. A что, как не ряд действий, вопреки закону и с на­рушением всяких допустимых законом приемов и форм, представляют все меры, которыми знакомил с «новыми по­рядками» крестьян Протопопов? Эти меры выросли как сильные и быстрые побеги из бывшей их зерном мысли, что для водворения того, что подсудимый называл поряд­ком, никакой закон не писан, никакая власть не имеет пре­делов в своем усмотрении. Ho мысль эта ложная и опро­вергается целью издания Положения об участковых зем­ских начальниках. Этот закон вызван, как то выражено в именном высочайшем указе Сенату, одною из главных при­чин, затрудняющих правильное развитие благосостояния в сельском населении России, состоящею в отсутствии близ­кой к народу твердой правительственной власти, соединяю­щей попечительство над сельскими обывателями с обязан­ностями по охранению благочиния, общественного порядка, безопасности и прав частных лиц в сельских местностях. Положение о земских начальниках должно, по мысли зако­на, «устранить этот недостаток и поставить местную власть в подобающее ей и согласное с пользою государства поло­жение». Поэтому, сам нарушая благочиние, которое он был призван охранять; вызывая в имеющих с собою дело лю­дях опасение за свою безопасность, нарушая их права по­боями, бранью и угрозами, подсудимый коренным образом искажал идею и задачу учреждения, которому он служил, и превышал, действуя вопреки существующим узаконениям и уставам, свою власть, создавая себе не подобающее и не согласное с пользою государства положение.

Одним из выдающихся проявлений наличности превы­шения власти в действиях подсудимого является приказа­ние его не сметь подавать ему прошений и жалоб, сопро­вождаемое угрозою принимать их «на морде» и «на задней части тела». Оно сделано на сходе, при разъяснении соб­равшимся крестьянам нового закона, сделано лицом, при­бывшим как представитель новоустановленной власти, пра­ва и обязанности которого темному люду не могут быть в точности известны. Поэтому это не пустая и не простая угроза. Это есть предварение, под угрозою беззаконной расправы, о том, что пользование правом жаловаться, искать защиты у власти отныне в участке подсудимого осу­ществлению не подлежит. Внушение сделано властью опре­деленно и вразумительно — и притом человеком, который доказал уже и которому предстояло тотчас же опять дока­зать, что он шутить не любит и часто выражение о морде не одна лишь метафора, человеком, который и в апелляции своей говорит о произнесении «довольно резких» речей C целью показать, что он не из тех начальников, распоряже­ния которых могут быть не исполняемы, и который упре­кает Серого в том, что тот сразу подает жалобы губерна­тору, прокурору и в уездный съезд за побои, имеет наме­рение жаловаться министру и, лишь сознав, что в земском начальнике можно нажить «опасного врага», начинает дей­ствовать другим путем. Поэтому судебная палата совершен­но правильно признала это внушение приказанием, состав­ляющим преступление, предусмотренное первой частью 341 статьи Уложения. Такое приказание было распоряже­нием, идущим вразрез с прямыми обязанностями земского начальника.

По ст. 54 Положения он обязан принимать словесные и письменные просьбы всегда и везде. He говоря уже о про­шениях и жалобах, которые подаются ему как судье и слу­чаи подачи которых, так сказать, рассыпаны по всем «прави­лам о производстве судебных дел у земских начальников», он должен, как попечитель о нуждах сельских обывателей, принимать жалобы по 26 статье Положения неправильно избранных на должности крестьян, по 28 статье — на долж­ностных лиц волостного и сельского управлений, по 33 ста­тье — на отказы в наделах малолетним и продажу их иму­щества, tio 34 статье — на приговоры сельских обществ об удалении порочных членов и непринятии опороченных су­дом в свою среду и по 38 статье — на действия опекунов малолетних крестьян, Нужно ли говорить о значении, кото­рое могут иметь эти жалобы и для жалобщика, и для над­зирающей инстанции в лице уездного съезда, и для обще­ственного порядка? Достаточно вспомнить, что постанов­ления, о которых говорится в 34 статье, суть прямые по­следствия 48 и 49 статей Уложения о наказаниях и что ими определяется, в значительной мере, дальнейшая судьба жалобщика, а обязанность прислушиваться к жалобам на обиду малолетних касается одного из очень больных мест нашего сельского быта. Наконец по праву надзора за дея­тельностью волостного суда, земский начальник обязан принимать, по ст. 30, жалобы на решения этого суда и по 31—представлять уездному съезду жалобы на приговоры о телесном наказании. Последние жалобы при обсуждении закона о земских начальниках были предметом особого рас­суждения, и предположение предоставить право принесе­ния их лишь совершеннолетним было отвергнуто Государ­ственным советом ввиду исключительного характера это­го наказания, требующего возможной осмотрительности и того, что благодаря влиянию школы уровень умственного развития крестьянской молодежи значительно повысился, а с тем вместе развилось в ней чувство собственного досто­инства. Приказание не подавать всех этих жалоб, ставя преграду между уездным съездом и населением, освобож­дая подсудимого от значительной части обязательного тру­да, придавая законному праву жаловаться характер лично­го противодействия желанию земского начальника, было, в сущности, отказом в правосудии, а отказ этот, по смыслу 13 статьи Устава уголовного судопроизводства, карается по 341—343 статьям Уложения о наказаниях. Поэтомуприсуж- дение Протопопова к законной ответственности за превы­шение власти является, по моему мнению, справедливым.

Остается сказать об указаниях на суровость приговора, выразившуюся в исключении подсудимого из службы. Па­лата не приняла во внимание объяснений Протопопова о своей молодости... И правильно сделала! По закону зем­ским начальником можно быть с 25 лет, как и мировым судьею, судебным следователем и присяжным заседателем. Этот возраст обеспечивает известный житейский опыт, вдумчивость и выдержку, необходимые для того, чтобы пользоваться властью, проявление которой отражается на судьбе других людей. Протопопов на пять лет — ему было в 1890 году 30 лет — ушел вперед от этого срока. Когда же признает он себя зрелым человеком, считая 30-летний возраст еще таким, к которому применимо мерило, соз­данное жизнию для молодости, смотрящей на все неопыт­ными, отуманенными легкомысленною радостью существо­вания, глазами? He менее неосновательна и ссылка его на новизну дела и незнание, чем руководиться в своих дейст­виях. Приступая к новому делу по собственному желанию, он должен был изучить закон, который считал себя при­званным исполнять. Закон этот очень не велик. Ha подроб­нейшее изучение по нему своих прав и обязанностей доста­точно одной недели. Да и содержание его в большей части ничего нового не представляет для того, кто выдержал эк­замен из уголовного и гражданского судопроизводства и должен был знать, что такое Мировой Устав и Уложениео наказаниях. Характерные стороны народного быта тоже должны быть известны подсудимому. Он местный поме­щик, а следовательно, знаком с народом не из книжек. He помешала же новизна дела мировым посредникам первого призыва с честью и безупречно исполнить свои обязанности.

Протопопов ссылается на то, что приговор палаты унич­тожает его права на дальнейшую службу. Таким образом, пропали годы его университетского учения и преимущества, даваемые степенью кандидата прав! Да, пропали! Это гру­стно, но заслуженно. Напрасно ищет он в ссылке на свои университетские годы основание для особого снисхождения. Своею деятельностью он доказал, что они прошли для него бесследно. Студент обязан выносить из университета не один багаж систематизированных сведений, но и нравст­венные заветы, которые почерпаются в источнике добра, правды и серьезного знания, называемом наукою; эти за­веты и в конце жизни светят студенту и умиляют его при мысли об университете. Наука о праве в своих обширных разветвлениях везде говорит о началах справедливости и уважения к достоинству человека. Поэтому тот, кто через год с небольшим по окончании курса бросил эти заветы и начала, как излишнее и непрактичное бремя, кто, вместо благодарной радости о возможности послужить на добро и нравственное просвещение народа, со смиренным сознанием своей ответственности пред законом, вменил спасительные указания этого закона в ничто, напрасно ссылается на свой диплом. Звание кандидата прав обращается в пустой звук по отношению к человеку, действия которого обличают в нем кандидата бесправия. Лишены значения и указания апелляции на третировку имени подсудимого неразборчи­вым общественным мнением и советы суду не прислуши­ваться к этому мнению, а просвещать его. Общественное мнение действительно было бы очень неразборчиво, если бы его не смущал образ действий Протопопова и если бы оно находило его заурядным и не стоящим внимания явле­нием. Суду не следует служить органом общественного мне­ния, которое бывает изменчиво и слагается иногда случай­но, под слишком разнородными и неуловимыми влияниями. Ho суд, оставаясь живым организмом, а не мертвым меха­низмом, не может не отражать в своем приговоре голоса общественной совести, которая выражается и в твердом слове закона, и в проникающем этот закон духе. И если пред судом есть доказанное обстоятельство, оскорбляющее такую совесть, — суд исполняет свою обязанность, произ­нося слово осуждения без той ложной чувствительности, за которою столь часто скрывается черствое равнодушие к положению потерпевших.

Подсудимый настаивает пред Правительствующим Се­натом об отмене приговора палаты во всех частях, кроме одной, и об открытии ему вновь дверей государственной службы. Будучи в настоящем деле прокурором апелляцион­ного суда, т. e. представителем обвинительной власти, я выражаю надежду, что Правительствующий Сенат оставит приговор палаты в силе, а ходатайство подсудимого без по­следствий. Устав о службе гражданской т. III Свода зако­нов определяет в ст. 712 «общие качества должностного лица и общие обязанности, которые должны быть всегда зерцалом всех его поступков». K ним принадлежат: здра­вый рассудок, человеколюбие, радение о должности, пра­вый и равный суд всякому состоянию и т. д. Мы видели, как часто гнев потемнял здравый рассудок подсудимого, мы знакомы с характерными способами выражения им сво­его человеколюбия, мы знаем, как радение о должности об­ращалось у него в радение о своей власти, нам известно, как облегчал он обращение к своему правому и равному суду... Он не может, безюпасения причинения дальнейшего вреда поручаемому ему делу, оставаться матросом на ко­рабле государственной службы. Ero следует высадить за борт, и когда он, предавшись частной жизни, сольется с массою людей, не имеющих никакой власти, он взглянет на последнюю снизу вверх и, вероятно, поймет, как дурно для других и опасно для себя распоряжался он тою вла­стью, которая была ему с доверием дана...