ПО ДЕЛУ O НАНЕСЕНИИ ГУБЕРНСКИМ СЕКРЕТАРЕМ ДОРОШЕНКО МЕЩАНИНУ СЕВЕРИНУ ПОБОЕВ, ВЫЗВАВШИХ СМЕРТЬ ПОСЛЕДНЕГО

оспода судьи, господа присяжные заседатели!

Мне предстоит произнести перед вами обвинительную речь, которая должна составлять развитие оснований и соображений, изложенных в обвинительном акте.

Предмет дела — нанесение побоев, от которых, рядом последовательных явлений, произошла смерть. Иными сло­вами, предмет дела — действия, являющиеся последствием желания проявить свою личную грубую силу, послед­ствием нарушения своих обязанностей по отношению к чу­жой личной безопасности. Г рубость нравов и малое понимание важности и строгости закона, охраняющего лич­ное достоинство всех и каждого, — вот условия, при кото­рых наносятся обыкновенно такого рода побои в той сре­де, где они наиболее часто встречаются, в среде простого народа. Ho в настоящем случае обвиняемым является ли­цо более развитое, стоящее выше подсудимых, обыкновен­но встречаемых в суде. B действиях его не может уже ска­заться непонимание закона, а скорей должно являться полное неуважение к этому закону. Подсудимый — чело­век образованный, знакомый с судебною практикою, со? знающий, конечно, важность падающего на него обвине­ния, и потому он, без сомнения, гораздо более искусен в выборе и распределении средств защиты, чем обыкновен­ные подсудимые.

Вторая особенность дела — шаткое направление, полу­ченное им при первоначальном возникновении, направле­ние, которое характеризует отживший ныне судебно-поли- цейский порядок. Мы не имеем права входить в подроб­ный разбор и оценку этого направления дела, так как это не относится к обвинению подсудимого, но не можем не заметить, что по отношению к настоящему разбиратель­ству первоначальный ход дела представляется причиною того, что многое, необходимое для разъяснения истины* осталось неразъясненным и заставляющим прибегать к предположениям и догадкам. Отсюда трудность обсужде­ния, в основание которого кладутся вскрытие трупа, про­изведенное после четырехмесячного гниения, и показания свидетелей, данные впервые почти через год после проис­шествия. Мы знаем, что это дело началось заявлением Северина о нанесенных ему в Григоровке тяжких побоях. Вместо немедленного подробного освидетельствования сле­дов побоев был сделан им поверхностный осмотр и произ­ведено «легкое» дознание вместо передачи дела судебному следователю. Дознание это было прочитано здесь. Око прописано в акте осмотра врача. По нему оказалось, что Северин грубил Дорошенко и был им оттолкнут, но по­боев ему никто не наносил, как удостоверили свидетели Ковалевский, Стефанович и Шевченкова — все лица, близ­кие к подсудимому в качестве служащих у него или полу­чающих от него работу. При этом, к сожалению, не был епрошен один свидетель — Склаво, . показания которого могли иметь большое значение: Склаво — единственный человек из бывших свидетелями происшествия, независи­мый от Дорошенко. По окончании дознания, заключаю­щего в себе такой существенный пробел, дело останови­лось, а, между тем, через 12 дней после нанесения побоев Северин умирает. По получении известия о его смерти найдено нужным вскрыть его труп, но кто первый признал это нужным, до сих пор осталось неразъясненным.

Переходя к этому акту, нельзя не остановиться по пути на дальнейшем ходе дела, окончившегося преданием под­судимого суду. Здесь, на суде, Северинова подробно рас­сказывала свои похождения после смерти мужа, указывала на надежды, возлагавшиеся ею на Дорошенко, который, по ее мнению, должен был обеспечить участь ее детей, на опасения, внушаемые ей окружающими о «погибели дела», и на препятствия, встретившиеся ей к тому, чтобы до­биться правды. Показаниям ее, женщины, лишившейся мужа и потому неспособной хладнокровно относиться к делу, трудно безусловно доверять, и, быть может, ей, удрученной и напуганной случившимся с нею несча­стьем, могли представляться препятствия в таких разме­рах, которых в действительности не существовало, и обыч­но равнодушное отношение различных лиц к ее горю ка­заться действиями, направленными против нее, бедной и одинокой. Так, вчера на суде она много и долго толко­вала о какой-то записке исправника Танкова к Дорошен­ко, в которой предлагалось ему уплатить ей требуемую ею сумму и которая была впоследствии у нее Танковым от­нята. Содержание записки поэтому осталось неразъяснен­ным, но, во всяком случае, будем думать, это не была за­писка о даче Севериновой денег для примирения с нею, так как господин исправник как лицо должностное не мог не знать, что дела, подобные делу о Северине, примире­нием прекращаемы быть не могут.

Tретъя особенность настоящего дела состоит в том, что ввиду шаткости первоначальных данных, имеющихся в деле, здесь на суде пришлось допросить большое количе­ство свидетелей, отличающихся самыми разнообразными свойствами. Я не считаю уместным входить в оценку нрав­ственного достоинства тех или других показаний по отно­шению к личностям, их дававшим, я ограничусь лишь пе­речислением свидетелей, дававших здесь свои показания. Первою была спрошена Северинова, откровенно и просто, несколько непоследовательно, но крайне подробно расска­завшая все, что знает о деле. Ee показание дышит иногда некоторою аффектациею, некоторою излишнею картинно­стью, но это вполне понятно. Показание это дается не

хладнокровным зрителем происходившего, не посторонним наблюдателем, а женщиною, потерявшею мужа и остав­шеюся с тремя детьми на руках, в виду грозящей нужды и в совершенном сиротстве. Полного хладнокровия в рас­сказе от нее и требовать нельзя. Ho она в то же время не старается искажать истину: стоит припомнить ее показание о ступеньках крыльца в их доме. Количество их играло важную роль на судебном следствии ввиду вопроса об одышке у Северина, одышке, составляющей один из при­знаков чахотки, — и Северинова, зная, что ее слов нельзя уже теперь, сейчас, проверить, все-таки утверждала, что крыльцо невысоко, хотя ей ничто не мешало надбавить ступеней 20 и тем повернуть вопрос об одышке B свою пользу, — вопрос, значение которого ей, как видно из ее показания, вполне понятно. Показания других свидете­лей— Стешенко и Бардакова — тоже заслуживают дове­рия, показание последнего преисполнено искренности и простоты. Видимо, сочувствуя несчастию Севериновой, он, однако, не забывает сказать, что Северин приезжал к нему верхом, а это обстоятельство, надо сознаться, слу­жит во вред обвинению. Просто и бесхитростно расска­зывал, что знает, Бардаков отвечает на вопросы о пред­положениях его о причинах смерти Северина: «Этого я не знаю! Что видел — то и говорю, а чего не видел, о том и говорить не буду». Затем были спрошены свидетель Стефанович, живущий вместе с Дорошенко, жена Доро­шенко и свидетельница Екатерина Шевченкова. O пока­заниях первых двух свидетелей особого ничего нельзя сказать, можно только припомнить ту энергию, с которою они оба утверждали, что подсудимый никогда не носи и не мог носить кольца на правой руке — энергию, к со­жалению, потраченную даром, так как здесь же, пред все­ми нами, кольцо в руках профессора Грубе входило легко и свободно на палец правой руки подсудимого. Шевчен­кова— свидетельница довольно оригинальная: ей всего

22 года, она молода, живет трудом, следовательно, тру­довые дни ее едва ли так богаты впечатлениями, чтобы заставлять забывать явления повседневной жизни, а, меж­ду тем, свидетельница отличается удивительною беспа- мятливостью, не помнит, когда она была у Дорошенко в Григоровке, в котором часу ушла оттуда, не слышала даже, был ли там шум или ссора, потому что она, моло­дая девушка, просидела целый вечер и половину ночи одна, в пустой комнате, не выходя в другую комнату к другим свидетелям, ее знакомым. Впрочем, она, быть мо­жет, и выходила, да и это позабыла, так как другие сви­детели уличали ее в том, что она не только была с ними в другой комнате, но даже играла в карты и пила пиво. Чрезвычайно забывчивая свидетельница: она даже и до сих пор, постоянно работая на семейство Дорошенко, не слышала ничего о происшествии, подавшем повод к на­стоящему разбирательству. Был здесь спрошен и свиде­тель Стефанович, бывший при Дорошенко конторщиком григоровской экономии. Он дал четыре показания или, лучше сказать, его показание состоит из четырех частей, одна другой противоречащих. Сначала, по его показанию, извозчик «грозит», потом только «говорит дерзости», по­том только «грубо говорит». Он входит сначала в комнату и говорит дерзости, потом уходит и, стоя в неосвещенной передней, требует прибавки, причем Дорошенко показщ- вает часы, а он ломится в двери передней, которые за­творены, наконец дверь отворяется и извозчик толкает Дорошенко ее ручкою, а Дорошенко его выталкивает вон, то есть, прибавляет потом свидетель, отворив дверь, из­возчик махает руками и толкает Дорошенко, который тогда уже выталкивает его вон и т. д., все в этом роде. Одним словом, в показании свидетеля самым очевидным и неискусным образом смешаны понятия об угрозах и дерзостях, о грубом обращении и о требовании следую­щего по уговору, о руке и ручке двери, причем извозчик то ударяет подсудимого рукою, то дверью, «ломится» B притворенную дверь, которую никто не держит, и не до­веряет часам, которые Дорошенко показывает ему сквозь запертые двери... Защитник во время судебного следствия на указание этих противоречий заметил как бы с упре­ком, что ведь свидетель вызван самою обвинительною властью. Что же из этого? He думает ли защитник уко­рять обвинительную власть за то, что она, в интересах истины, вызывает на суд и свидетелей, выставленных под­судимым в свою защиту? Представители обвинительной власти, по существу своих обязанностей, не заинтересо­ваны лично в том или другом исходе дела и поэтому без боязни исхода могут содействовать обвиняемому в соби­рании средств к своему оправданию, буде только таковое возможно. Затем здесь было прочитано показание Склаво и показание «лесного пана», поручика Ковалевского. Под­судимым был возбужден вопрос о том, что при следствии права его были нарушены тем, что ему не дано было оч­ной ставки с Ковалевским. Ho подсудимый, заявивший, что занимается хождением по делам, должен знать Судеб­ные уставы и, следовательно, знать 292 статью Устава уголовного судопроизводства, по которой если окажется нужным допросить свидетеля, живущего-, вне^ участка, где следствие возникло, то сняъие допроса возлагается на местного судебного следователя, причем показания отби­раются по допросным пунктам. Он должен также знать, что присутствие обвиняемого при допросе не всегда тре­буется Уставом и что необходимо только предъявление всех показаний обвиняемому при заключении следствия. Показание Ковалевского было предъявлено подсудимому, и он выставил против него трех свидетелей о кольце, ко­торые и были здесь допрошены; следовательно, права его ни в чем нарушены не были. Показание это дано под присягою, святость и значение которой свидетель ясно сознавал, ибо сознался даже в том ложном объяснении, которое дал при дознании, сознался, ничем к тому не вы­нуждаемый и движимый только голосом совести. Пока­зание Ковалевского должно было особенно поразить под­судимого. Это был человек, как видно из его показания, про которого подсудимый мог думать, что «приобрел» его в свою пользу — и что же? Этот человек платит ему черною неблагодарностью, забыв и данные обещания, и рекомендацию новому управляющему, и полученные в подарок серые драповые брюки! Ha предварительном следствии Дорошенко возражал на это показание лишь относительно кольца, хотя вчера эксперты и подтвердили блистательным образом, что Ковалевский, говоря о коль­це, был прав, но здесь он выставляет новое опровержение этого показания. Ковалевский, говорит он, украл у меня пальто, но я его не хотел преследовать и потому (почему же потому?) он показывает теперь на меня по злобе и ложно. Это неправдоподобное и ничем не подтвержденное заявление сделано здесь впервые. Ha следствии, когда по­казание Ковалевского было предъявлено подсудимому в первый раз и должно было особенно поразить его и вы­звать в нем взрыв негодования, если только оно могло иметь место, о таком заявлении и помину не былр. Появ­ление этого заявления здесь нам вполне понятно — это одно из средств, которыми защищается подсудимый, одна из тех особенностей, на которые было указано в начале обвинительной речи. Мы не станем строго судить подсу- димого за подобные приемы защиты: некоторая неразбор­чивость в средствах защитысосторонычеловека,сидящего на скамье подсудимых, более или менее понятна, Следует, однако, быть уверенным, что защитник подсудимого не поддержит таких приемов своего клиента. A цель этих приемов вполне ясна. При предварительном следствии еще не было известно, явится ли сам Ковалевский на суд, теперь оказывается, что он не явился, следовательно, что бы про него ни говорили, возражать не будет, а потому можно и взвести на него бездоказательное обвинение в краже. Положительных данных никто не потребует, судьи, быть может, даже и не поверят рассказу, но все-таки не­которая тень на показание опасного свидетеля наброшена, все-таки мысль об украденном пальто закинута в голову судей и, быть может, незаметно для них самих повлияет на их решение. Сделать смешным противника в деле пу­стом, сделать его лицом подозрительным в деле серьез­ном— это старая и жалкая, но, к сожалению, довольно верная и испытанная уловка... Я полагаю, однако, что расчет, подобный настоящему, не всегда бывает удачен, и чтоѵ показанию Ковалевского будет дана полная вера. Остается указать на показание свидетеля священника Со­коловского, которое, по моему мнению, не может иметь большого значения в деле. Это хвалебный отзыв о До­рошенко как о человеке смирном, который не любил драться. Ho подсудимый вовсе не обвиняется в наклон­ности драться, а лишь в нанесении однажды побоев Севе­рину. Притом свидетель показал, что он не часто видался с Дорошенко, откуда возникает вопрос: да знает ли он хорошо привычки и жизнь Дорошенко, который далеко не все время проводил в Григоровке и который не мог быть особенно близок с Соколовским? Кому не известно поло­жение сельского священника на Руси, кто не знает тех, не всегда согласных с достоинством его сана отношений, в которых он находится к помещикам и большим арен­даторам (а Дорошенко был полномочным управляющим Григоровкой), от коих он вынужден, при своей скудной обстановке, ожидать пожертвований и вспомоществова­ний? He таковы эти отношения, чтобы способствоватьизу- чению характера и привычек местного властелина! Для полноты свидетельских показаний можно еще указать на показание кучера Буймистрова. Показание это служит лучшим мерилом точности объяснений людей, бывших под­чиненными Дорошенко, в деле, где их хозяин играл та­кую небезопасную для него роль. Нам скажут, что Буй- мистров и другие при опросе во время следствия уже не служили у Дорошенко. C этим мы согласны. Ho они слу­жили при дознании. Данные при дознании показания — краткие и категорически-оправдательные — стесняли и не могли не стеснять их в дальнейших показаниях при след­ствии. Притом — это все русские люди, люди уступчивые, снисходительные. Дорошенко, как видно, обходился C ни­ми ласково, быть может, дарил им что-нибудь, а «русский человек добро помнит», и вот явилась в их показаниях мягкость выражений и некоторая уклончивость. Лучше всего это видно из показания Буймистрова. При дознании на краткий и определенный вопрос: «Избил ли барин его Се­верина?» он отвечал: «Я этогоневидел» и стем был отпу­щен, но при следствии, объяснив, что его более не спраши­вали ни о чем, показал, что был свидетелем спора подсуди­мого с Севериным, видел, как первый толкнул Северина и тот пошатнулся, «поточился»; был ли нанесен ему удар в лицо — он не видел и объясняет это тем, что, стоя сзади Дорошенко, в шести шагах, в темной передней, мог не ви­деть нанесения удара. Показание, таким образом, приобрело совсем другой характер; свидетель, показавший столь кате­горически при дознании, вследствие полного отсутствия рас­спросов, не желая обвинять подсудимого, не отрицает, од­нако, при следствии возможности нанесения ударов Севе­рину, а только утверждает, что находился в положении, в котором мог не видетъ нанесения ударов. He проглядывает ли и тут желание по мере возможности «не ломать души», желание, на осуществление которого Склавою так надеялся, умирая, Северин. Такова третья особенность настоящего дела: сложность, разнообразный внутренний характер и мотивы свидетельских показаний.

Приступаю к развитию обвинения. Подсудимый обви­няется в том, что он нанес фаэтонному извозчику Севе­рину удары, от которых последовала смёрть. Нанесение таких ударов или побоев, по мнению некоторых, есть про­ступок, близко граничащий с простым оскорблением дей­ствием, которое преследуется по Уставу о наказаниях, на­лагаемых мировыми судьями. Правда, преступление это довольно далеко от убийства и закон смотрит на него вовсе не так сурово, как на убийство, но, однако, ечй- тает нужным относиться строже к побоям, вызвавшим смергь, чем к простым побоям. Хотя в данном случае и не было желания причинить смерть этими побоями, HO, тем не менее, эти побои сами по себе очень важны, вызвав смерть. Поэтому обвинению нужно, во-первых, доказать, были ли нанесены побои и, во-вторых, произошла ли от них смерть, т. e. были ли они причиною смерти? Обра­щаясь к первому вопросу, необходимо признать, что на­несение побоев представляется вполне доказанным. Покой­ный Северин 17 сентября прошлого года вечером выехал с фаэтоном на биржу; затем его позвали в квартиру Ben- рицкого, у которого в то время находился подсудимый До­рошенко; оттуда он развозил некоторых гостей и, воз­вратившись опять в квартиру Веприцкого, был совершен­но здоров и мог совершить такую довольно дальнюю по­ездку, какова поездка с подсудимым в Григоровку. До того времени, как поехать в Григоровку, будучи нанятым Дорошенко, он вообще всегда пользовался здоровьем и на нанесение побоев никому не жаловался. Нанявшись везти Дорошенко, он едет в Г ригоровку и оттуда возвра­щается домой окровавленный, говоря, что его «убили». Очевидно, что побои нанесены в течение времени, про­шедшего с отъезда его от Веприцкого с Дорошенко до возвращения его из Григоровки домой. Можно бы пред­полагать, что побои эти могли быть нанесены кем-либо другим на дороге, когда он возвращался домой, но для этого нет никаких данных, на это нет никакого намека, на это даже не указывает и сама защита, и, наконец, та­кое предположение опровергается всеми сведениями, ко­торые имеются в деле. Правда, Северинова здесь заявила, что ее муж, приехавши домой окровавленный, говорил, что его побили «разбойники», но, очевидно, этому выражению придавать никакого особого значения нельзя, так как вид­но, что покойный вообще любил выражаться иносказа­тельно. Так, отказываясь от закуски и говоря о побоях, он замечает, что «уже выпил и закусил», поэтому и слова его, что он побит разбойниками, иметь прямого значения не могут, ибо под именем разбойников он, очевидно, имел в виду то лицо, которое побило его в Григоровке. Итак, побои нанесены подсудимым. Это подтверждается свиде­тельскими показаниями трех лиц: показанием Склаво, ко­торое было прочтено здесь, показаниями Ковалевского и кучера Буймистрова. Склаво и Ковалевский вообще подробно передают обстоятельства этого дела. Склаво рассказывает, что извозчик остановился на пороге пе­редней и стал требовать прибавки денег. Насколько за­конно требование этой прибавки, я разбирать здесь не буду и входить в подробное рассмотрение этого обстоя­тельства совершенно излишне потому, что было ли это требование законно или незаконно — для дела это не имеет никакого значения, так как все-таки оно не давало права подсудимому драться. Как видно из показаний не­которых свидетелей, требование это было законно, ибо относительно требования прибавки у свидетелей и под­судимого существует недоразумение. Свидетель Стефано­вич показал здесь, что извозчик требовал 20 коп., а на предварительном следствии он же показал, что извозчик требовал 40 коп., тот же самый свидетель показал, что Дорошенко уплатил ему только рубль 20 коп., между тем сам подсудимый утверждает, что он отдал извозчику рубль 40 коп. Таким образом, вопрос этот остается не­разъясненным, хотя и разъяснение его не имеет никакого значения, тем более, что, во всяком случае, для Северина явилась возможность требовать прибавки, так как свиде­тель Веприцкий показал здесь, что он не может сказать, платили ли извозчику те гости, которых он отвозил от него. Извозчик Северин просил прибавки денег, подсуди­мый говорит ему, что он прибавки ему не даст, и в то время, когда извозчик начал доказывать справедливость своего требования, подсудимый, говоря: «Как ты смеешь рассуждать!?», начал, как это видно из показаний Склаво, бить его по лицу. Из объяснений того же Склаво оказы­вается, что в словах извозчика никакой дерзости не было; Ковалевский и Буймистров, в свою очередь, тоже утверж­дают, что дерзостей со стороны Северина не было ника­ких. Итак, извозчик из Григоровки выехал побитым. Сви­детель Склаво, бывший в это время у подсудимого До­рошенко, слышавший удары, продолжавшиеся минуту, и голос обиженного извозчика, обращался к подсудимому и, чтобы прекратить эти удары, говорил ему: «He смейте бить человека, который не заслуживает», на что подсуди­мый отвечал: «Я хозяин дома, а вы не смеете распоря­жаться!» Склаво, желая помочь извозчику и, быть может, возмущенный всем виденным, хотел ехать вместе C ним. Извозчик недаром рассчитывал на него, когда, приехавши домой, говорил, что если этот человек не поломает души, то он покажет правду. Ho перед тем, как Склаво хочет выйти вслед за извозчиком, в темной передней щелкает замок и подсудимый его не выпускает, а дает приказание выпроводить извозчика из Григоровки и лишь только че­рез полчаса, когда извозчик уже уехал, Склаво мог выйти из комнаты. Это показание Склаво подтверждается пока­занием Ковалевского и Буймистрова.

Затем возникает вопрос: как, каким образом и куда были нанесены удары Северину? Для этого есть показа­ния только что упомянутых свидетелей, из которых один слышал, что побои, судя по их звуку, наносились рукою по лицу, другой видел, как подсудимый толкнул извоз­чика так, что тот «поточился» и разронял деньги, а тре­тий присутствовал при самом нанесении Северину подсу­димым, со словами «пошел вон», ударов рукою со сталь­ным перстнем в лицо. Кроме этих показаний о том, что извозчик пошатнулся после удара, упал и согнулся на полу, что скорей всего могло произойти от удара в лицо, удара столь обыкновенного при кулачной расправе, из по­казаний всех свидетелей, видевших Северина после про­исшествия, оказывается, что у него было разбито лицо и разбито, как уже мною сказано, в Григоровке. Показаниям о нанесении побоев противоречит показание Василия Сте­фановича, по словам которого извозчик, оттолкнутый под­судимым, отскочил в переднюю, а вовсе не пошатнулся и не падал. Ho, не говоря уже о неправдоподобности пока­зания Стефановича о показывании часов, о том, что из­возчик «ломился» в едва притворенную дверь, и даже не говоря о противоречии этого показания с объяснениями самого подсудимого, нельзя не заметить, что свидетель Стефанович, несмотря на все старания при перекрестном допросе, не мог ни удовлетворительно объяснить сбивчи­вости своего показания, ни разъяснить, что он понимает под словом «отскочить» — придает ли он этому слову об­щеупотребительное значение прыжка назад или разумеет что-либо другое. Здесь возникал вопрос о кольце. При­знаюсь, указания Склаво и Ковалевского на ношение под­судимым кольца на правой руке, кольца весьма солидного и тяжелого, я считал довольно слабою уликою для обви­нения ввиду настойчивых уверений подсудимого, что OH никогда на правой руке кольца на четвертом пальце не носил. Эти уверения, подкрепленные показаниями домаш­них, продолжались и здесь на суде с прежнею настойчи­востью, сам подсудимый даже примерял пред нами свое кольцо на правую руку, и оно, очевидно, для всех, несмотря на видимые усилия подсудимого, не входило ни на один из больших пальцев правой руки. Приходилось сознаться, что одна из улик, и ввиду заключения экспертов при вто­ричном вскрытии — улика довольно важная, пропадала. Оставалось прибегнуть к последнему, почти безнадежно­му после всего предшествовавшего, средству — просить господ экспертов рассмотреть, нет ли на правой руке обыч­ных следов от долговременного ношения кольца, нет ли полоски, ободка на пальце... Эксперты, с свойственным им вниманием, рассмотрели правую руку обвиняемого, не­повинную в ношении кольца, и нашли не только ободок, не только следы ношения кольца, нашли даже, чего, по­лагаю, никто уже не мог ожидать после происходившего пред этим, нашли, что и самое кольцо, не входившее на палец в руках подсудимого, довольно легко и без особых усилий, при небольшом поворачивании, входило на четвер­тый палец правой руки подсудимого. Вы помните, господа присяжные, этот опыт, и я полагаю, что и на вас, как на всех, он произвел впечатление неожиданности и неко­торого удивления. Удивления этого нельзя не разделить. Остается думать, что или подсудимый Дорошенко забыл, что еще в прошлом году носил на правой руке это зло­счастное кольцо, или же что он, приготовляя доводы B свою защиту, несколько неосмотрительно избирал приемы и способы этой защиты, забывая, что если извета о краже не­благодарного Ковалевского и нельзя проверить тотчас, то во­прос о кольце подлежит зато проверке воочию, проверке, ко­торая неминуемо должна повести к оценке искренности опра­вданий подсудимого и к некоторым неблагоприятным для него выводам относительно свойств тех способов, которыми он думает защищаться здесь на суде, где все происходит гласно. Итак, побои были Северину нанесены в лицо ру­кою, на которой был тяжелый чугунный перстень.

Остается решить, чем вызваны были эти побои и на­сколько при нанесении их Дорошенко действовал созна­тельно, понимая, что он делает? Подсудимый объясняет, что был раздражен и рассержен грубостями и дерзким обращением извозчика. Ho свидетели Склаво, Ковалевский и Буймистров единогласно утверждают, что в требова­ниях извозчика не было ничего дерзкого и он грубостей никаких не говорил, а тем более не размахивал ру­ками и не задевал подсудимого. Он, быть может, только громко говорил, но это еще не причина к раздражению. Отсутствие раздражения доказывается и тем, что другие лица, находившиеся на месте происшествия, не видали поводов к раздражению, и одно из них даже сделало за­мечание Дорошенко в защиту Северина. Притом, это был не единичный случай, не случай, в котором человек тихий и смирный был выведен из себя и на время забыл и бла­горазумие, и осторожность. Побои, нанесенные Северину, не были припадком вспыльчивости, в которой человек не помнит себя, но затем тотчас же остывает. Это было, по- видимому, делом довольно обыкновенным для подсуди­мого. «He смеете распоряжаться в моем доме, здесь я хо­зяин!» — кричит он в ответ на замечание Склаво о том, что извозчика бить не за, что, и затем объясняет, что «бьет всех извозчиков без различия». Защита старалась выяснить здесь своими вопросами свидетелям — хорошо ли обращался подсудимый с женою? Я хорошенько не по­нимаю, к чему служат эти вопросы. Что же доказывается хорошим обращением с женою? Дорошенко не обвиняется в отсутствии семейных добродетелей, и хорошее обраще­ние с женою нисколько не доказывает, чтобы он не был способен дурно и самоуправно обращаться с другими ли­цами, а особенно с извозчиками, которых он «бьет всех без различия». Притом если бы и было доказано, что под­судимый действовал в пылу раздражения, более или ме­нее основательного, то и это не может" служить к его оправданию, а лишь, по закону, к смягчению его вины. Пе­рехожу к вопросу о том, действовал ли подсудимый со­знательно? Вопрос этот должен быть решен утвердитель­но. Подсудимый не только не был пьян до бесчувствия, до отсутствия сознания своих поступков, HO OH не был даже просто в состоянии опьянения. Он был лишь только навеселе, т. e. в том состоянии, когда человек может себе отдавать полный отчет в своих действиях. «Господин До­рошенко уехал от меня слегка навеселе, как обыкновенно после именинного ужина», — говорит свидетель Веприц- кий. «Господин Дорошенко приехал в Григоровку не пья­ный, — говорит Стефанович, — а только «под фантазией». Из показаний свидетелей ясно, что подсудимый действо­вал с полным сознанием и своих обычаев, и своих прав. Он понимал также и значение того, что делал, понимал, что наіесение им извозчику побоев не есть действие за­конное — и вот почему, когда Склаво собирается ехать с Севериным и выходит в переднюю, в темной передней щелкает ключ, кто-то пробегает и слышится голос Доро­шенко: «Теперь можете ехать!» Склаво, таким образом, насильно удержан, а Ковалевскому дано приказание по­скорее выпроводить извозчика из Григоровки. Ковалев­ский в точности и покорно выполняет это поручение, как покорно вносил за Дорошенко в комнату привезенное им вино и как покорно обещал впоследствии скрывать истину, если возникнет дело о побоях. Только последнего пору­чения он во всей точности не исполнил: пришлось пока­зывать под присягой, и совесть взяла верх над благодар­ностью за рекомендацию и подарок. Таким образом, До­рошенко сознавал свои действия и старался предотвратить их последствия, конечно, последствия только по отноше­нию к себе. Я полагаю, кончая первую часть обвинения, что едва ли может возникнуть сомнение в том, что побои были действительно нанесены Северину подсудимым со­знательно и с намерением, т. e. с целью причинить именно какую-либо телесную боль Северину, без всякого, впро­чем, умысла на убийство, на причинение ему смерти. Од­нако смерть причинилась...

Приступаю ко второй части обвинения, к доказыванию, что смерть Северина последовала от побоев, нанесенных ему подсудимым. Основанием к разрешению этого вопро­са служит главнейшим образом акт судебно-медицинского вскрытия, произведенного вторично, так как первый акт вскрытия, составленный врачом Щелкуновым, составлен незаконно; он подложен и должен быть вычеркнут, выбро­шен из числа каких бы то ни было доказательств в деле. Затем, важное значение в деле имеют объяснения господ экспертов, разъясняющих судебно-медицинские вопросы B деле. Судебная медицина — важное подспорье для разре­шения многих уголовных дел — не есть еще наука вполне развившаяся. Многие части ее вовсе еще не разработаны или разработаны очень мало. Сами деятели этой науки сознаются, что главная задача их состоит пока еще в со­бирании примеров, и воздерживаются от общих выводов и твердых положений, признавая, что для этих выводов еще не все приготовлено и что многие настоящие положения нередко недалеко отстоят от простых предположений. Су­дебная медицинастоит в теснойсвязис.общею медициною, т. e. со всеми остальными медицинскими познаниями, а медицина вообще допускает не мало предположений и догадок. Факты, добытые наукою, составляют ее драгоцен­ное достояние и непреложные ИСТИНЫ, HO выводы из этих фактов в их взаимной связи, толкование этих выводов, по­нимание их могут быть весьма различны и нередко совер­шенно противоположны один другому. Это не лишает вы­воды эти своей цены и достоинства, это только лишает их безусловной непреложности и указывает на возможность смотреть с разных точек зрения на предмет. Недаром ста­рая латинская поговорка, сопоставляя имена двух великих врачей древности, говорит, что «Гиппократ твердит одно, а Галлиен совсем другое». Ho если медицина, обладая из­вестным количеством твердых правил и положений, пред­ставляет в то же время обширное поле для предположений и догадок, то из этого вовсе не следует, чтобы этим пред­положениям нельзя было доверять, чтобы ввиду того, что приходится встречаться иногда с несколькими предположе­ниями, можно было отказываться от разрешения представ­ляющихся вопросов и умывать руки. Можно ли в тех слу­чаях, когда действия обвиняемого и многое множество бы­товых причин соединились так, что затруднили отыскание очевидной истины и добытие определенных, осязательных результатов и заставили прибегать к предположениям, можно ли, повторяю, отказываться от исследования исти­ны? Необходимость довольствоваться предположениями, если только в основание их положены данные действительно существующие, не должна останавливать правосудие в оты­скании истины, так как предположения, исходящие от лю­дей, близко и хорошо знакомых с наукою, суть добросо­вестные выводы, к которым они приходят, идя разными путями, смотря с разных точек зрения и в конце концов иногда приходя к одинаковому результату. Какое их пред­положение вполне согласно с истиною — сказать трудно, да и невозможно, да и не нужно; но для определения, по мере сил человеческого разумения, какое из предположений ближе всего подходит к истине, есть могучее и верное средство. Средство это — здравый смысл. Он не останав­ливается на одних выводах науки, он вслушивается во всю совокупность свидетельских показаний, всматривается во всю житейскую обстановку дела, посредством нее, посред­ством указаний практического опыта проверяет он разно^ образные и многосторонние выводы науки и приходит, на­конец, к заключению, к заключению, по возможности вер­ному... Вот почему обвинение считает весьма хорошим яв­лением то, что эксперты в настоящем деЛе высказали три различных мнения. Это указывает, что они обсудили пред­мет со всех сторон и дали большой материал для обсужде­ния суду, который должен постановить приговор, мыслен­но проследив все слышанное и виденное здесь и оценив свидетельские показания относительно болезненных явле­ний у Северина, в связи с объяснениями экспертов и с указаниями практической жизни. Ho, прежде чем присту­пить к оценке показаний экспертов, необходимо припом­нить, что при вторичном вскрытии доказано, что носовая кость у Северина переломлена. Основываясь на найденном, судебные врачи, производившие вскрытие, признали, что, судя по виденному ими и слышанному о ходе болезни- Се­верина, надо прийти к убеждению, что смерть его после­довала вследствие горячечного состояния, которое было обус­ловлено потерею крови, бессоницею и душевным волне­нием. Причинную связь между повреждением носа у Северина и смертью его врачи не отрицали, но заявили, что не могут ее безусловно признавать, а только предполага­ют. Это свидетельство врачей и послужило исходною точ­кою для заключений, данных здесь на суде почтенными представителями медицинской науки, профессорами уни­верситета Питра, Грубе и Аямблем. Я внимательно сле­дил вчера за этими заключениями, старался уловить все их оттенки и особенности и, как полагаю, могу их здесь повторить перед вами, господа присяжные заседатели, в главнейших и существеннейших чертах. Так, на предложен­ные вопросы господин Питра отвечал, что вообще смерть последовала с припадками горячки, но причины, вследст­вие которых произошла горячка, вскрытием не обнаруже­ны. Профессор Лямбль нашел, что колотые раны и ране­ния от удара, ушиба, разможжения отличаются тем не­благоприятным обстоятельством, что они сопровождаются обыкновенно сотрясением. Сила, производящая это сотря­сение, недостаточна для того, чтобы прекратить жизнь или отправление важных органов, но вполне достаточна для того, чтобы произвести такой беспорядок, такое наруше­ние нормального состава нервных центров, от которого они не легко оправляются и последствия которого, в иных слу­чаях, могут окончиться печальным исходом. Bce опытные хирурги знают, что сложные повреждения носа иногда влекут за собою важные заболевания мозговых оболочек, а именно — острое воспаление мягкой оболочки. Проводни­ком подобного заболевания могут быть, в некоторых слу­чаях, кровеносные сосуды; в других случаях может быть воспаление надкостной плевы; но главною причиною такого воспаления считается сотрясение. Перелома горизонталь­ной пластинки решетчатой кости при этом может и не быть; по опытам оказалось, что при ударе тяжелым молот­ком, нанесенном прямо на нос, при самом обширном и глу­боком разможжении носовых косточек и почти всего ла­биринта решетчатая пластинка может оказаться неповреж­денной. Обращаясь к признакам болезни Северина, про­фессор Лямбль нашел, что при исчислении их поневоле подумаешь прежде всего об остром поражении мозговых оболочек. Конечно, горячечное состояние со всеми отдель­ными признаками, как они приводятся здесь, — головною болью, слабостью, жаром, отсутствием аппетита, жаждою, головокружением, шумом в ушах, мутностью зрения, бре­дом, — все это бывает еще и при других болезнях, как-то: при тифе, скарлатине, оспе и кори. Ho тот порядок или, лучше сказать, беспорядок болезненных признаков, какой был замечен у Северина, та шаткость и незначительная резкость явлений, при которых он, еще незадолго до кон­чины, мог прощаться и говорить о приближающейся смер­ти, — это все не соответствует обыкновенной горячке, OT которой взрослый человек обыкновенно и не умирает на двенадцатый день. Так, например, тиф обыкновенно не на­чинается с побоев или ушибов, а с предвестников, т. e. не­определенных явлений, обнаруживающихся в течение не­скольких дней, с общего нерасположения, некоторой вя­лости, человек при этом не в духе, у него легкая наливная краснота глаз или же легкий насморк, а потом уже настает озноб и жар. Если же человек средних лёт умирает в ти­фозной горячке на двенадцатый день, что редко бывает, тогда он последние дни наверно находится в полном бес­памятстве и глубоком, так называемом коматозном состо­янии, а таких признаков при жизни Северина не замече­но. Острые травматические воспаления мозговых оболочек убивают человека, средним числом, на второй неделе; при остром воспалении мозговых оболочек бред у человека средних лет наступает приблизительно под конец жизни, до появления параличных явлений. Северин был до 17 сен­тября. здоров, повальных горячек в то время не было, он не находился в такой зловредной атмосфере, в которой окружающий воздух мог бы подействовать заразительным образом на его здоровье, а заболел он вслед за травмиче- ским повреждением, после которого появились преимуще­ственно головные припадки. Поэтому профессор Лямбль затрудняется допустить у него существование какого-либо другого горячечного состояния, кроме упомянутого острого воспаления мягкой мозговой оболочки. Таким образом, он пришел к заключению, что связь между наружным по­вреждением и горячечным заболеванием Северина не ока­зывается сомнительною, именно по причине невозможности подвести случай под какую-нибудь другую болезнь.

Профессор Грубе, прежде чем отвечать на заданные ему вопросы, разобрал два следующих вопроса: 1) может ли такого объема перелом носовых костей повлечь за со­бою смерть? и 2) могли ли изменения, найденные в трупе при вскрытии и описанные в протоколах, остаться без ви­димых проявлений при жизни, до ушиба? B ответ на пер­вый вопрос эксперт привел статистические выводы из мно­гочисленных наблюдений хирургов. Эксперт отрицает воз­можность смертельного исхода после столь незначительных переломов носовых костей, как в данном случае, если они не сопровождаются другими, опасными для жизни, ослож­нениями. B ряду последних первое место занимают обиль­ные кровотечения. Даже более объемистые переломы, C раздроблением не только НОСОВЫХ, HO и носовых отростков челюстных костей, в огромном большинстве случаев окан­чиваются выздоровлением. Следует, впрочем, заметить, что кровотечения, постоянно сопровождающие переломы носо­вых костей, всегда оказывают большее или меньшее влия­ние, смотря по количеству потерянной крови. Второй во­прос решен экспертом отрицательно: изменения, найден­ные в легких при вскрытии, не могли остаться без болез­ненных проявлений при жизни. Из дела же и показаний свидетелей видно, что извозчик Северин был крепкого телосложения, до нанесенных ему побоев всегда пользовался отличным здоровьём и никаких проявлений грудного стра­дания не представлял. Непосредственным следствием побо­ев было значительное кровотечение. Поэтому эксперт объ­ясняет причину смерти Северина следующим образом: у совершенно здорового человека воспоследовал ушиб с пе­реломами носовых костей, сопровождаемый сильным ду­шевным потрясением и быстро развившимся малокровием вследствие обильного кровотечения. Эти две причины, по мнению профессора Грубе, были совершенно достаточны, чтобы вызвать скоротечную просовидную бугорчатку лег­ких, которая, по обыкновению, повлекла за собою смерть. Припадки болезни вполне соответствуют такому объясне­нию. B заключение эксперт привел известный научный факт, что не только после случайных ранений, но также после различных хирургических операций, сопровождаемых кро­вотечениями и нравственным потрясением больных, неред­ко наблюдалась эта форма легочной бугорчатки.

Обращаясь к рассмотрению мнений экспертов, я нахо­жу, что все три мнения, при своей строгой научности и одинаковости фактов, подлежавших разбору экспертов, оди­наково служат для поддержания обвинения и подкрепле­ния мысли о причинной связи между побоями и смертью Северина, причем одним из наиболее соответствующих об­винению является мнение профессора Питра. Оно дает возможность правильной оценки всего остального, относя­щегося до болезни и смерти Северина. Являясь судебным врачом в строгом смысле слова, профессор Питра ставит самые резко очерченные границы для своей экспертизы. Факты и анатомические данные — вот его материал, все остальное — одни предположения, а судебный врач дол­жен их избегать. Доказано лишь то, что открыто судеб­ным вскрытием, до чего проник анатомический нож, что рассмотрено в микроскоп; все, чего этим путем не добы­то, — не доказано. Может ли основываться судебный врач (я не говорю просто врач, прибавляет эксперт, но судеб­ный врач), спрашивает эксперт, на предположениях, а не на анатомических данных? Ero задача ограничена. По то­му, что найдено при вскрытии, он должен сказать, что именно найдено и почему найдено, без всякого предполо­жения о причинах найденных явлений, если только они сами громко не свидетельствуют о себе. Можно только сказать, утверждает эксперт, что смерть Северина после­довала от горячечного состояния, но чем вызвано это со­стояние — сказать решительно нельзя. Оно могло быть вызвано развитием чахотки, проявившейся вдруг, при кон­це жизни Северина, оно могло явиться вследствие сотря­сения мозга и его воспаления, т. e. вследствие удара, оно могло явиться и от каких-нибудь других причин, HO все это лишь предположения, очень, быть может, вероятные, но все-таки предположения, делать которые судебному ме­дику несвойственно. Мы не считаем уместным, в свою оче­редь, разбирать, насколько широким представляется по­добный взгляд на задачу судебного медика, но с глубоким уважением относимся к выполнению поставленной себе за­дачи господином экспертом. Какой Же вывод из его заклю­чения? Как судебный врач эксперт не считает себя вправе делать какие-либо выводы, кроме тех, которые не вытекают прямо из анатомических данных. Ho ведь, с другой сторо­ны, не может же все разъяснение дела покоиться на мерт­вых, глухих и молчаливых анатомических данных? Конеч­но, нет. Из этих данных могут быть, по соображении их с обстоятельствами дела, сделаны различные научные и прак­тические выводы. Выводы эти будут предположениями более или менее вероятными, но делать их, по мнению про­фессора Питры, задача обыкновенных медиков, а не судеб­ного медика, кругозор которого ограничен довольно тесны­ми рамками, которые называются анатомическими данны­ми. Суд выслушает эти предположения, применит их к жизни и выведет свое заключение. Таким образом, эксперт Питра, разъяснив, что судебно-медицинским путем он до­шел до того, что у Северина было горячечное состояние, вызвавшее его смерть, сходит со сцены, оставляя нам сво­бодное и обширное поле предположений и ставя нас ли­цом к лицу с двумя экспертами-врачами, не судебными медиками, и с целым рядом свидетельских показаний, вы­хваченных из жизни. Другие эксперты пошли разными пу­тями и пришли к одному результату, на котором построено обвинение, к выводу, что смерть Северину причинена под­судимым. Вы слышали, господа присяжные, показания экс- пертов-профессоров Лямбля и Грубе. Оба они нашли, тща­тельно проверив все добытое здесь на суде и блистательно развив свои выводы, что Северин умер от потрясения ор­ганизма, вызванного ударом и сотрясением мозга, говорит один из них, вызванного рядом ослабляющих влияний и душевным огорчением, говорит другой. Оба эксперта пош­ли путями, намеченными в виде предположений профессо­ром Питра и в его заключении, и в подписанном им акте вторичного освидетельствования трупа Северина. Этих предположений было два: смерть от чахотки и от воспале­ния мозговых оболочек. Профессор Грубе доказывал, что смерть могла произойти от скоротечной просовидной ча­хотки, вызванной потерею крови и душевным огорчением, причиненными — и то, и другое — действиями Дорошенко.

Профессор Лямбль, с своей точки зрения, доказывал, что смерть могла произойти от воспаления мозга, вызванного ударом, причиненным Северину подсудимым. Оба эксперта основывались во всем на тех анатомических данных, кото­рые имелись в виду эксперта Питры. Были при вскрытии найдены бугорки. «Бугорки эти, в том виде как они найде­ны, не могли вызвать смерти, с ними можно прожить до 75 лет», — говорит господин Лямбль; «бугорки ЭТИ, B TOM виде как они найдены, не могли существовать до нанесения удара Северину, а явились вследствие этого удара», — го­ворит господин Грубе. Таким образом, расходясь во взгля­де на происхождение бугорков, «мысля розно» в этом от­ношении, эксперты оба ссовершеннымединствомсходятсяв одном выводе, что смерть Северина вызвана деянием подсу­димого. Этот вывод очень важен. Чем больше путей к оты­сканию истины, тем лучше; нужды нет, что отыскатели идут разными путями и действуют разными способами,— важно то, что они приходят к одному и тому же выводу.

Таков вывод господ экспертов. K какому же выводу приводят обыкновенно житейские соображения? Подкреп­ляют ли они выводы науки? Можно смело сказать: вполне подкрепляют. До 17 сентября прошлого года Северин был совершенно здоров. Стоит припомнить показание всех сви­детелей, знавших его. Это был честный и смирный чело­век, хороший семьянин и усердный работник. Сколотив се­бе деньги для покупки фаэтона, он женился, прожил с же­ною в согласии пять лет и прижил двоих детей при жизни. Всегда, по показанию свидетелей, веселый, здоровый и ру­мяный, он вовсе не пил водки и вел жизнь вообще умерен­ную, отлично, «богатырски» спал сном человека трудового, никогда не страдал бессонницею или ночными потами, ни­когда не кашлял, разве после горячего чаю .выбежит зимою на крыльцо или на двор. 17 сентября он уезжает в Григо- ровку здоровый, а возвращается побитый, с разбитым пере­носьем и окровавленным платьем и лицом. Он глубоко оскорблен полученными им побоями, отказывается от пред­ложения закусить, так как еще в Г ригоровке «выпил и заку­сил», и чуть свет отправился к доктору и жаловаться. Он, человек, не знавший еще нового суда или, лучше сказать, узнающий его уже после смерти, решается вести дело о на­несенных ему оскорблениях тем судом, которого так боя­лись прежде простые люди; жена его закладывает шубу, чтобы из последнего внести 3 руб., необходимые для бума- ги, на которой будет написано свидетельство врача. Видно, оскорбление не на шутку задело Северина. Он идет -рас­сказывать о нем Бардакову и, наконец, вернувшись домой, должен слечь. Еще доктор усмотрел у него налитие глаз кровью, причем нашел нужным заметить, что зрение, одна­ко, не повреждено, — значит глаза-таки порядочно были налиты кровью. У него боль головы и переносья, шум в ушах и слабость. У Бардакова он еле стоит, еле смотрит своими, «водою налитыми», по показанию свидетеля, гла- зами. Нужны бы «приличные средства», о которых гово­рил доктор, но эти средства не прописаны, потому что «об них не просили», да и купить их не на что. Дома с ним де­лается все хуже и хуже. Он не ест ничего и ничего не пьет, не может пройтись по комнате, жалуется на головную боль, не спит. Да и до сна ли?! Хозяйство стало, денег нет, едва ли «вычухается», смерть близка, а тут все, накопленное долгим трудом, придет в разорение, придется нанимать ра­ботника, платить ему 6 руб. в месяц, жена остается одна, без поддержки, — вдову-то легко всякому обидеть, да еще с детьми, да еще беременную, где тут спать! Вот что дол­жно было приходить неминуемо и вполне естественно в го­лову больному и усиливать его огорчение.

Между тем, Северину становится хуже и хуже; времена­ми сказывается у него любовь к тому скромному труду, ко­торый ему предназначила судьба, — он выходит на крыль­цо взглянуть на своих кормильцев-лошадей, посмотреть овес, но уже назад взойти не может, силы его покидают. Начинается бред, в котором воображение, рисуя недавнюю обиду, не может оторваться от обыденной, извозчичьей об­становки: ему чудится, что его бьют кнутами в Григоровке, он прощается с женою, плача и говоря, что «за ним прие­хали!» Наконец он умирает в бессознательном состоянии. Неужели же во всем ходе этой болезни мысль наша не об­ращается постоянно в Григоровку, не вспоминает о нане­сенных там Северину побоях? Можно ли, не греша против очевидности, допустить, что побои, после которых тотчас захворал Северин, «сами по себе», а болезнь и смерть тоже «сами по себе»?! Разве не видна, не чувствуется связь смерти с побоями? И где же указания на иные причины смерти?.. Нам скажут — чахотка. Ho где ее признаки? A они должны быть ясны, если только она началась до на­несения побоев. Вы слышали, господа присяжные, экспер­тов. Возьмем еще одного в помощь — знаменитого эксперта по части грудных болезней, профессора Нимейера. Какие признаки чахотки указывает он в своем «Трактате о ле­гочной чахотке»? Эти признаки: бессонница, ночные поты, кашель с кровью, одышка, золотуха на детях, рожденных или зачатых во время болезни одного из родителей. Где эти признаки у Северина? Смело можно сказать, выслушав свидетелей, что признаков этих нет... Вы слышали, что дети Северина цветут здоровьем и никогда ни золотухою, ни ан­глийской болезнью больны не бывали. Итак, Северин умер не от чахотки; он умер от многих причин, стоящих между собою в связи и сводимых к одной главной, к удару, нане­сенному ему Дорошенко. Это удар вызвал, во-первых, кро­вотечение, и кровотечение обильное, так как повреждения носа всегда влекут за собою большие потери крови, что

объяснено здесь экспертом Грубе. Что крови вышло много-------------

это видно из того, что она полилась у Северина еще в Григо- ровке, как видно из показания Склаво: он уехал из Григо- ровки в 2 часа ночи, а приехал домой в 4, и кровь, по пока­занию свидетелей, еще сочилась из поврежденного места, следовательно, она шла слишком 2 часа. Во-вторых, удар вызвал повреждение костей носа и, конечно, повреждение всех окружающих мест на голове; в-третьих, удар этот был причиною крайнего ослабления Северина, так как от потери крови неминуемо должен был произойти упадок сил, рас­полагающий к дальнейшему развитию всякой болезни; в-четвертых, он вызвал, вследствие истощения сил, припадки скоротечной чахотки и, в-пятых, вызвал сильное душевное потрясение. B последнем сомневаться нельзя: последние ми­нуты Северина указывают на это потрясение, возможность же его нельзя отрицать у Северина как по той обстановке, в которой ему были нанесены побои, так и по тем последст­виям, которыми они грозили участи этого бедного рабочего человека, будущности его жены и детей. Я не полагаю, что­бы мне решились возразить, что Северин, будучи извозчи­ком, не мог иметь достаточно развитого чувства чести для того, чтобы оскорбиться побоями. Для этого вовсе не нуж­но утонченного развития чувства чести, и притом здесь чувство нанесённого оскорбления, вероятно, играло не глав­ную роль, а на первом плане должен был стоять страх и огорчение за последствия, которые Северин ясно предви­дел, говоря, что «ему не вычухаться»... Наконец, можно с полной уверенностью сказать, что, к чести русского просто­го народа, в нем встречаются, и весьма даже нередко, лич­ности, которые, несмотря на грубоватую внешность и «чер­ную» работу, имеют настолько развитое чувство справедли­вости, что могут весьма оскорбляться и огорчаться грубым и незаслуженным поруганием над собою или над другими. Bce указанные причины произвели в Северине горячечное состояние, кончившееся его смертью. Она последовала от побоев, нанесенных Дорошенко. Об этом говорят два экс- перта-профессора, твердят все свидетели, на это указывают естественный ход вещей и голос здравого смысла. Нам, быть может, скажут, что смерть не была прямым послед­ствием побоев, а была вызвана развитием указанных нами причин, тогда как если бы своевременно были устранены эти причины, то и смерть могла бы не последовать. Напри­мер, если бы своевременно было унято кровотечение, если бы подана была надлежащая медицинская помощь и при­няты «приличные средства», если бы Северин не ездил вер­хом к Бардакову и на тряском «ваньке» к исправнику и т. д. Ho влияние известных причин на тот или другой исход де­ла должно обсуждаться в связи со всею средою и обста­новкою дела. Самые серьезные повреждения могут быть излечены знаменитыми врачами, но следует ли из этого, чтобы повреждения эти, если они были нанесены где-ни­будь в глуши, где не только нет знаменитых, HO и вовсе никаких врачей, и если они вызвали смерть, могли бы не считаться причиною смерти? Нужно только, чтобы не было какой-нибудь совершенно посторонней причины смерти, но вполне достаточно, если смерть произошла от известной причины, от того или другого вызванного ею страдания, которое особенно сильно развилось вследствие неблагопри­ятной обстановки. Северин сделал возможное: лечился до­машними средствами, не имея денег для приглашения вра­ча, ставил себе горчичники, перестал выезжать на работу и т. д., одним словом — сделал все, что мог сделать для своего выздоровления человек в его звании и с его обста­новкою, его ли вина, что Григоровка далеко и что, покуда пришлось приехать домой, утрачено было много крови? Ero ли вина, что у него не было средств пригласить врача и что ездить он должен был к врачу и к Бардакову не в карете на лежачих рессорах, а верхом и на тряском «ваньке»? Он действовал согласно с условиями своего быта и с обстоя­тельствами. Да, наконец, я полагаю, что большая часть этих побочных причин не могла иметь никакого влияния на смер­тельный исход болезни Северина* так, как, по положитель­ному и категорическому заявлению экспертов, причиной — главною и единственною — смерти Северина были нане­сенные ему побои. Другой вопрос, который может быть возбужден, — о том, не могут ли такие причины, вызывае­мые неудобствами обстановки, вызывать отрицательный от­вет о существовании причинной связи между побоями и смертью? —разрешается не только указаниями закона, ко­торый нигде не говорит о том, что побои должны быть не­посредственною, прямою причиною смерти, а требует толь­ко, чтобы последствием побоев была смерть, чтобы между побоями и смертью существовал ряд разнообразных при­чин, которые все, в «начале начал», исходят из побоев и в «конце концов» приводят к смерти, но и установившеюся у нас судебною практикою. Вашим предшественникам на скамье заседателей, господа присяжные, пришлось разре­шить в этом самом суде ряд дел, где также возбуждался вопрос о том, последовала ли смерть вследствие насиль­ственных действий подсудимого, и указывалось на побочные обстоятельства, которые могли ускорить смерть, и во всех этих делах предместники ваши, выслушав заключения экс- пертов-врачей, признавали, что смерть была последствием действий обвиняемого. Вы слышали из объяснений профес­сора Лямбля, что таковы, например, были дела Сидоренко- Кравца, обвинявшегося в нанесении чубуком удара в глаз рядовому Губанову, дело Ивана Калиты, нанесшего смер­тельные удары в голову Павлу Калите, дело Тарана, убив­шего мещанку Павеличенкову, и др. Губанова везли ночью, в мороз, по тряской дороге, с начинавшимся воспалением мозга, за несколько верст, и это, без сомнения, должно было усилить развитие воспаления, но эксперты признали, что смерть была причинена рукою человека, воткнувшего Губа­нову в глаз чубук. Калита, после нанесенных ему побоев, ездил лечиться к 'знахарке в дальнюю волость, пил воду и даже покушался пировать на крестинах, но, болея посто­янно, через 10 дней умер, и смерть была признана проис­шедшею от побоев, нанесенных ему. Заключая вторую часть моего обвинения, мне остается заявить, что, по моему убеж­дению, если доказано, что Северину нанесены подсудимым побои, то не менее того доказано, что ими вызвана смерть.

Обращаюсь, наконец, к заключению моего обвинения, к определению, в каком деянии, предусмотренном уголовным законом, обвиняется подсудимый Дорошенко. Подсудимый обвиняется в нанесении Северину с намерением побоев, от которых последовала смерть последнего. Это преступное деяние указано в 1464 статье Уложения о наказаниях и возбуждало нередко различные прения и вызывало разно­образные толкования. Ввиду возможности таких прений и в настоящем деле, я считаю нужным заранее заявить, что статья эта положительно разъяснена высшим законодатель­ным учреждением в России — Государственным советом, и в смысле этого разъяснения толкуется и кассационным Се­натом. Государственный совет, рассмотрев дело помещииы княгини Трубецкой, нанесшей побои палкою больному, страдавшему удушьем старику, который через три дня за­тем умер, хотя после наказания встал и ушел и хотя смерть последовала, согласно мнению врача, от неразре- шившегося воспаления в легком, к которому он имел уже расположение вследствие давно бывшего падения с крыши и прироста легкого к ребрам, признал, что к деянию Тру­бецкой должна быть применена 1464 статья, которая, по мнению Государственного совета, говорит о таких побоях, которые, по всей вероятности, не могли подвергнуть жизнь опасности и только по стечению особенных обстоятельств причинили смерть, что иногда может произойти И OT од­ного удара, нанесенного в нежную или больную часть тела.

Очевидно, что и пример, на котором основано это ре­шение, и самое решение как нельзя более подходят под деяние, в совершении которого обвиняется подсудимый. Он нанес Северину побои в опасную часть головы — в пе­реносье, где мозг отделяется OT полости носа довольно тон­кими костями, он нанес эти побои без всякого желания причинить смерть Северину, но с определенным и ясным намерением побить его; побои не были особенно тяжелыми и, по всей вероятности, не могли подвергнуть жизнь Се­верина немедленной опасности, но вызвали, однако, раз­личные болезненные явления. Эти болезненные явления, эти особенные обстоятельства стеклись так, что вызвали смерть Северина. B деянии подсудимого закон не видит убийства, он относится к нему гораздо снисходительней, но не может, однако, не считать серьезным преступлением деяния, которым, в нарушение закона и права, отнимаются у общества граждане, а у семьи работники и кормильцы.

Обвинение мое кончено. Я представил вам, господа присяжные, все, что мог и что считал необходимым для разъяснения обстоятельств, на которых основывается об­винение в настоящем деле. Пробегая мысленно все мною сказанное, соображая вновь все сложные обстоятельства дела, его ход здесь на суде и всю его обстановку, я вы­ношу полнейшее убеждение в виновности подсудимого До­рошенко. Разделяете ли вы мое убеждение — покажет ваш приговор. Ho каков бы ни был этот приговор, осудит ли он подсудимого или торжественно признает его невин­ным, у обвинительной власти останется все-таки сознание, что она, насколько было в ее силах, выполнила свою за­дачу, возбудив настоящее безгласное и погребенное в по­лицейском архиве дело, доведя его до возможной ясности и представив на ваше обсуждение. Подсудимый обви­няется в том, что, действуя незаконно, нанес обществу ущерб, лишив жизни одного из его членов. Вам, предста­вителям всех слоев этого общества, всего лучше и спра­ведливей произнести решительное и окончательное слово о виновности подсудимого пред законом, стоящим на страже общественной и личной безопасности...

Господа судьи! Подсуди­мый, отставной штабс- ротмистр Колемин, предан вашему суду по обвинению в том, что в доме его была организована игра в рулетку. Для того, чтобы признать это обвинение правильно направленным против Колемина, предстоит разрешить два существенных вопроса. Первый из них: есть ли играврулеткуигразапре- щенная? Второй: есть ли в деянии Колемина признаки содержания им игорного дома? Оба эти вопроса тесно между собою связаны. Рассматривая первый вопрос — есть ли рулетка игра запрещенная, — следует обратиться к прямому указанию закона. Рулетка — игра, основанная на случае; в ней расчет, известные математические сообра­жения, ловкость и обдуманность в игре не могут приводить ни к какому положительному результату. Если и есть не­которые, как говорят, более или менее верные приметы в игре в рулетку, если можно замечать чаще других повто­ряющиеся нумера и т. п., то это все-таки не изменяет ха­рактера игры и она остается основанной на случае, а не на расчете. Закон наш, в 444 статье XIV тома Устава о пре­сечении и предупреждении преступлений, говорит, что за­прещается играть в азартные игры и открывать свой дом для них; статья эта основана главным образом на Уставе благочиния, изданном при императрице Екатерине в 1782 году. Устав благочиния прямо определяет, что игрой за­прещенной или азартной считается всякая игра, основан­ная на случае. Ввиду этого положительного определения, рулетка, по самым свойствам и приемам игры, не может не считаться игрой запрещенной. Власть, следя за появлением различных новых азартных игр, постепенно их изъемлет

из употребления, запрещает их, но она не может уловить все разнообразные виды игры, все новые способы и при­емы ее; Жизнь слишком разнообразна и представляет мно­горазличные способы и развлечений, и незаконного при­обретения средств к существованию. Законодательство не может никогда идти в уровень с этой изобретательностью; оно обыкновенно несколько отстает, но в нем всегда содер­жатся общие указания на главные свойства игр, которые оно считает запрещенными и против которых оно считает нужным бороться. Так и в нашем законодательстве такие указания содержатся в ст. 444 т. XIV и в силу их после­довали распоряжения администрации. Мы имеем циркуляры министра внутренних дел от 11 марта 1863 г. за № 31 и от 18 февраля 1866 г. за № 33, которыми запрещены до­мино-лото, игра в орлянку и игра в фортунку. Если вгля­деться в существо этих игр, то окажется, что все они осно­ваны на случае, на счастии, на азарте, и, в сущности, игра в фортунку есть не что иное, как вид простонародной ру­летки. Ясно, что преследование уже было направлено на игры, очень сходные с рулеткой, но чаще, чем она, прояв­лявшиеся в жизни. Наконец, и практика иностранных за­конодательств признает рулетку запрещенною игрою. Мы знаем, что маленькие, по большей части ничтожные, госу­дарства, где государственные доходы рассматриваются как личная собственность и как хозяйственный прибыток вла­детельного лица, считали возможным допускать у себя игорные дома с рулеткою, в которую, однако, не дозволяли играть собственным подданным; игра в рулетку в настоя­щее время удержалась, как кажется, только в Saxon Ies ^ bains [8] и в маленьком княжестве Монако. Как только силь­ная государственная власть вступала в обладание теми землями, где процветала рулетка, она уничтожала ее. Прус­сия, вступив во владение Нассауским герцогством, сосчи­тала дни рулетки в Висбадене и Гомбурге, а вскоре и со­всем уничтожила ее. Когда в истощенной войною Франции раздались голоса об учреждении открытой игры в рулетку, чтоб увеличить наплыв путешественников и усилить прилив золота в, стране, лучшие представители общества и литера­туры с негодованием восстали против этого, и правитель­ство отвергло предложение о таком недостойном средстве обогащения. Ввиду всего этого нельзя не признать рулетку игрой азартной, а следовательно, запрещенной. Надо при­том заметить, что для определения того, что она имеет при­знаки азартной игры, суд не нуждается в прямом указании на это карательного закона. Я уже сказал, что законодатель не может уследить за всеми проявлениями быстро текущей общественной жизни. Это, в иных случаях, задача суда. Кассационный Сенат по делу Аксенова в решении 1870года № 1791 признал, что от суда зависит разрешение вопроса, была ли та или другая игра запрещенной или нет. Если суд признает, что игра основана на случае, то он признает, что она азартная и этим самым включает ее в разряд за­прещенных игр. Такое определениесудадолжно быть осно­вано на существе дела и не может подлежать проверке в кассационном порядке. Сенат признал, что один из ми­ровых съездов имел право, вникая в существо дела, при­знавать игру в «ремешок» азартною, и не счел возможным отменить это решение съезда, несмотря на отсутствие ука­заний закона на такую игру. Очевидно, что в этом отно­шении суду предоставлена большая власть и, быть может, и в настоящем случае суд не откажется закрепить своим веским словом запрещенный характер за рулеткой.

Перехожу к разрешению другого вопроса: устроил ли господин Колемин дом для запрещенной игры в рулетку? Условия игорного дома довольно ясно определены в при­ложении к 444 статье XIV тома. B источниках, на которых она основана, указано прямо, что «запрещается играть в запрещенные игры», «открывать свой дом игрокам для за­прещенной игры днем или ночью», «запрещается иметь счетчика, продавать своим гостям или иным образом да­вать и передавать золото, серебро и иные денежные цен­ности», наконец, запрещается иметь постоянную прибыль от этой игры. Это последнее условие ясно выражено в указе императрицы Екатерины, вошедшем в Полное собрание за­конов за № 13 677. B нем прямо говорится, что в случае «раскрытия» игорного дома, «буде происходит прибыток запрещенный, то, о том исследовав, учинить по законам». Итак, вот главные условия игорного дома: он должен быть открыт днем и ночью, в определенные часы, для желающих играть в запрещенную игру; в нем должна происходить запрещенная игра; в нем могут быть лица, которые зани­маются счетом в помощь хозяину; в нем может происхо­дить для удобства размен золота, и, наконец, все это долж­но вести к общей, к главной цели учреждения подобного дама —кненравильной прибыли, к запрещенному прибытку. Я прибавлю, что, насколько можно представить себе общую картину игорного дома,жизньюещевыработано одно усло­вие в дополнение к этим условиям закона — именно до­ступность игорного дома, доступность хозяина его лицам, которые пожелают принять участие в игре. Закон, впрочем, указывает и на отрицательные данные для непризнания игорного дома. Эту отрицательную сторону закон обрисо­вывает в ст. 448 XIV тома, где говорится, что «если игра служила для забавы или отдохновения, с друзьями и в семье и не была запрещенною, то вины нет». Поэтому, если будет открыто учреждение или дом, где происходят такие запрещенные игры и происходят не в тесном кругу лиц, связанных узами дружбы, и не в кругу родных и близких, и если, кроме того, главная цель этой игры не отдохнове­ние, а неправильный прибыток, то мы имеем дело с игор­ным домом. Применяя эти общие начала к настоящему делу, я полагаю, что мы найдем, что все условия, указан­ные законодателем, существуют в деянии Колемина. Игра была запрещенная, игра происходила днем и ночью. Мы знаем из показаний свидетелей, что были определенные, ясно установленные наперед дни, в которые можно было являться играть в определенные часы. Хотя Колемин за­явил здесь, что он приглашал лиц, игравших у него, особо каждый раз, хотя господин Тебеньков показал, что он по­лучал особые приглашения каждый раз, но надо думать, что эти лица или запамятовали, или ошибаются, так как большая часть свидетелей прямо указывают, что дни и часы были всем известны заранее. Один из последних сви­детелей весьма характеристично заявил даже, что «общая молва» указывала безошибочно на эти именно игорные дни. Наконец, нельзя упускать из виду, что даже если бы по­добные дни не существовали, а существование их под? тверждается записными книгами, то несомненно, что они должны бы быть установлены для того, чтобы каждый, же­лающий играть, мог ехать не на «огонек», как объяснил подсудимый, а на нечто более определенное. Это были не одни дни, это были и ночи. Следовательно, два первых условия* требуемые законом, существуют. Затем того, что были счетчики, отрицать невозможно, ввиду показания гос­подина Тебенькова и данных, которые мы имеем относи­тельно участия в счете господина Бендерского. Из этих данных, среди которых важно показание прислуги, видно, что деятельность счетчиков была довольно определенная и исполнялась преимущественно одним лицом, привычным к этой деятельности. Она сопровождалась известным гоно­раром, который, несмотря на участие в проигрыше, имел своим результатом, однако, то, что в 8 месяцев, из которых 2 было летних, так сказать «малоигорных», составлял сум­му в 2 тыс. руб. — жалованье, весьма хорошее за обязан­ность считать. Счетчик приходил несколько ранее и уходил несколько позже остальных гостей. Господин Тебеньков объяснил, что он оставался для сведения итогов после каж­дого рулеточного дня и ночи. Следовательно, OH испол­нял все вспомогательные обязанности по рулетке и был тем счетчиком, которого разумел закон, запрещая иметь тако­вого. Наконец, последнее условие, указанное законом — выдача золота, — точно также выяснилось свидетельскими показаниями. Закон, конечно, не имел в виду соединить с понятием об игорном доме понятие о меняльной лавке. Он имел в виду другое. Для того, чтобы удобнее играть в запрещенную игру, нужно предоставить посетителям игорного дома некоторые удобства и некоторые приспособ­ления, которые дали бы им возможность приступить K игре без особенного стеснения, без особенного приготов­ления. Эта легкость приступа к азартной игре, создание этой легкости есть одна из особенностей игорного дома. Нельзя стеснять гостей необходимостью приносить на зна­чительные суммы мелкие деньги в кармане, менять их, за­ходить для этого в лавки и т. п. Предупредительный хо­зяин может сам принять эту обязанность на себя и, с воз­можно меньшею потерею, предлагать свое золото гостям, избавляя их от предварительных забот об этом. Вот что предвидел закон, запрещая такую отдачу или передачу зо­лота. Я никак не думаю утверждать, чтоб господин Коле­мин пользовался какими-нибудь выгодами от этой продажи золота; притом, при выгоде, которую ему приносила ру­летка, потеря нескольких копеек на курсе не составляла существенной потери. Таким образом, в деянии его суще­ствуют те условия, которые указаны в законе: дом его открыт днем и ночью; в доме его существует счетчик, су­ществует размен золота. Bce эти условия, очевидно, на­правлены к тому, чтоб, по возможности, облегчить игру B рулетку тем, кто пожелает в нее играть. Для чего же делается это облегчение? Для того, чтоб рулетку охотно посещали, чтоб к ней могло приступить наибольшее количество лиц. Это наибольшее количество лиц должно доставить пятое указанное законом условие: неправильный прибыток. Ha него указывают счетные книги Колемина, его собственные указания и, наконец, признание большинства свидетелей, что они остались, в конце концов, в проигрыше. Этот «неправильный прибыток» состоял в том, что содер­жатель банка, несмотря на расходы, которые он нес на угощение ужинами, как показали некоторые свидетели, «да­ром», все-таки остался в большом выигрыше. Хотя здесь заявлялось господином Колеминым, что одной книги не­достает, что вообще вычисления следователя произведены неправильно, но такое заявление запоздало, так как след­ствие предъявлялось ему; перед окончанием его подсуди­мый был спрошен, что он может еще прибавить или ска­зать в свое оправдание, и он мог своевременно обратить внимание следователя на ошибки в вычислениях, и тогда они были бы еще раз проверены при его помощи и по его указаниям. Я не отрицаю, впрочем, что у него могли быть большие траты и должники, и притом весьма неисправные. Человек, державший рулетку, несший тяжелые обязанно­сти банкомета, конечно, мог отдыхать от этой деятельности, ведя жизнь широкую и шумную и не жалея денег, выиг- раннЫх в рулетку. Я утверждаю лишь, что из книг не­сомненно можно вывести, что им выиграно с 1 августа 1873 г. по 11 марта 1874 г. 49554 руб. 25 коп. Этот вы­игрыш выводится из ежедневных заметок, сколько было в начале каждой игры в банке и сколько в конце ее. Этих цифр нельзя отвергнуть, и если даже исключить 14 тыс. руб., о которых говорит господин Колемин, как о неуплаченном ему долге, то все-таки останется достаточно значительная цифра прибытка. Закон называет этот прибыток непра­вильным, и едва ли суд может посмотреть на него иначе. Как ни разнообразны средства приобретения в современном обществе, но все-таки у большинства взгляд на свойство и происхождение прибыли и дохода более или менее одина­ков. Только то, что приобретается личным трудом или тру­дом близких лиц, есть приобретение почтенное, облагоро­женное в самом своем начале работою и усилиями; что же приобретается без труда, без усилий, шутя, что приобре­тается посредством эксплуатации дурных страстей и увле­чений других людей, есть прибыток неправильный.

Я говорил уже, что для того, чтоб признать существо- вание игорного дома, необходимо, чтобы существовало еще

одно житейское условие: легкость и удобство доступа. Я думаю, что и это условие в данном случае существует. Я не стану повторять показаний всех свидетелей, но ду­маю, что суд не может не согласиться, что из показаний свидетелей видно, что они не состояли с господином Коле­миным в тех дружественных или семейных отношениях, O которых говорит ст. 448 XIV тома. Напротив, вгляды­ваясь в эти отношения, видим, что знакомство с господи­ном Колеминым завязывалось не лично для него, что не его личные достоинства привлекали большинство к нему в дом, что многие, будучи ему представлены впервые, ухо­дили, не сказав с ним ни слова и прямо принявшись за знакомство с тем предметом, который привлекал их более, чем хозяин, — с рулеткою. Я думаю, что не очень ошибусь, сказав, что рулетка знакомила большинство посетителей с господином Колеминым, а не их собственное желание. Знакомство завязывалось вне всяких правил общежития. Хотя человек холостой может держать себя просто и не требовать соблюдения относительно себя всех форм и об­рядов общественной жизни, HO я не думаю, чтоб по отно­шению к человеку светскому, у которого бывали люди хо­рошего круга, можно было отрицать все обрядности обще­жития, чтобы можно было приезжать к нему B 11 и 12 часов ночи в первый раз, не делать ему визита, не рассчи­тывать на его визит и не находить необходимым знакомить его со своим домом. Знакомство это имеет характер осо­бенный, оно является чем-то случайным, проникнуто от­чуждением, носит характер знакомства более с учрежде­нием, чем с лицом. Нам скажут, может быть, что круг знакомых господина Колемина был ограничен, что у него было всего человек 35 знакомых. Ho, по-видимому, госпо­дин Колемин впадает в ошибку, определяя таким образом количество своих знакомых. Bo всяком случае, большой оборот рулетки, на который он сам указывает в своей кни­ге, едва ли мог происходить при ограниченном количестве знакомых. Один из свидетелей заявил здесь, что состав гостей при рулетке постоянно менялся, что это были люди, незнакомые друг другу, которых связывала только ру­летка. Притом, количество знакомых господина Колемина и не должно быть особенно велико, чтоб соответствовать понятию об одном из условий игорного дома. Понятно, что доступ к господину Колемину не мог быть открыт всякому, что всякий не мог войти к нему с улицы, как в трактир или ресторан. Этого требовало удобство играющих. Играть в рулетку пойдут только люди со средствами, люди светские, с лоском развития и образованности; они должны быть обеспечены от разных неприятных встреч, от неблаговид­ных знакомств и приключений. Для того, чтобы обеспечить их спокойствие, необходимо было, чтоб вводимые лица бы­ли, по крайней мере, кем-нибудь рекомендованы, кто их хоть немного, хоть с внешней стороны, знает. Такая реко­мендация требовалась и у господина Колемина. Она была необходима, потому что если б доступ был открыт всем, то в число гостей попали бы на первых же порах вовсе неже­лательные чины полиции, интересующиеся рулеткою сов­сем с другой точки зрения. Наконец, надо оградить гостей от прихода человека неразвитого, нетрезвого, который мог бы ругаться, негодовать на проигрыш в грубой форме и, пожалуй, стал бы обращаться с играющими в рулетку, как обращаются с играющими в орлянку. Вот для чего были установлены некоторые гарантии, которых, однако, ока­залось недостаточно, чтобы предотвратить вход таких лиц, последствием которого явилось настоящее дело.

Подсудимый не признал себя виновным; ио я думаю, что, отрицая свою виновность, он не отрицает фактов, на­глядных и очевидных, не отрицает 8 рулеток, которые ле­жат перед судом, не отрицает темных занавесей своих окон, существование счетчиков и того, что у него было найдено 13 человек, игравших в игру запрещенную, не отрицает, ко­нечно, и того, наконец, что из них он не всех знал по фами­лиям и только трех — по имени и отчеству. Вероятно, отри­цая свою виновность, он смотрит на дело так же, как смот­рели довольно многие после того, как оно возбудилось. Начатие этого дела, привлечение господина Колемина к ответственности возбудило самые разнообразные толки в обществе. Оно для многих явилось неожиданным и непри­ятным происшествием, не находящим себе оправдания ни в законе, ни в нравственной необходимости, и вызвало го­рячие толки и нарекания. B начатии дела многие видели не только нарушение существеннейших прав русских граж­дан, но даже нарушение чуть ли не святости семейного очага... Окончательное слово суда, конечно, покажет, со­гласно ли со своими обязанностями и требованиями за­кона воспользовалась обвинительная власть по этому делу своими правами и напрасно ли нарушила она спокойствие господина Колемина и его гостей. Ho если господин Коле- мин основывает свои соображения на взглядах лиц, упо­мянутых нами, то его оправдания едва ли заслуживают уважения. Нельзя говорить, что рулетка не есть запрещен­ная игра и что всякий может играть в нее сколько хочет, по правилу «вольному воля». Этого нельзя говорить, по­тому что рулетка есть игра азартная, рассчитанная на воз­буждение в человеке далеко не лучших его страстей, на раздражение корыстных побуждений, страсти к выигрышу, желания без труда приобрести как можно больше, одним словом — игра, построенная на таких сторонах человече­ской природы, которые, во всяком случае, не составляют особого ее достоинства. Быть может, скажут, что у госпо­дина Колемина собирались люди с характером, с твердою волею, которые знали меру, не переступали границ, не увлекались. Ho кто поручится, что в числе лиц, которые могли приводить отовсюду знакомых к господину Коле­мину, не было людей среднего сословия, трудовых, живу­щих «в поте лица», особенно если бы рулетке дано было пустить свои корни в разных слоях общества? Кто пору­чится, что к господину Колемину не являлись бы играть люди, живущие изо дня в день с очень ограниченными средствами, люди семейные, которые искали бы случая за­быться пред игорным столом от забот о семействе и о ме­лочных хозяйственных расчетах, и что, входя в этот госте­приимный, хлебосольный дом для развлечения, они не вы­ходили бы из него, чтоб внести в свои семьи отчаяние нищеты и разорения? Нельзя требовать от всех одинако­вой силы характера и воздержания. Когда разыгрывается корыстолюбие, когда выигрыш мелькает перед глазами, когда перед человеком обязательно и заманчиво рассы­пается золото, нельзя требовать, чтоб всякий думал о не­обходимости давать детям воспитание, хранить для семьи средства к жизни. Это не суть соображения теоретические. Я основываюсь на соображениях, которые имело в виду правительство, запретив в клубах домино-лото, наделавшее в свое время не мало несчастий. Нельзя говорить, как, к сожалению, говорят многие, что достаточно, чтобы зло не проявлялось наружу, чтобы оно не бросалось в глаза, не причиняло публичного соблазна, и что общество не страж­дет, если зло происходит в четырех стенах. Во-первых, это взгляд не правовой. B четырех стенах дома могут совер­шаться самые мрачные преступления, и даже семья, ввиду совершаемых в ней иногда жестокостей, не совершенно изъята из ведения судебной власти. Законодатель и судья не могут смотреть лицемерными глазами на то, что проис­ходит вокруг. Они не могут закрывать глаза на зло потому только, что оно не попадается на глаза, не выставляется наружу, а существует где-то тайно, притаясь и помалкивая. Раз зло существует, будет ли оно на площади, в подвале или в раззолоченной гостиной, оно все-таки останется злом, и его следует преследовать. Господин Колемин, отри­цая свою виновность, указывает, что общество, в кото­ром он вращался, которое играло у него, есть общество людей достаточных, для которых проигрыш не составляет сильной потери, а выигрыш — не имеет значения приобре­тения. Ho он обвиняется не в том, что они проигрывали, а не выигрывали, а в том, что их небольшой, быть может в отдельности, проигрыш составлял для него весьма су­щественный выигрыш. Во-вторых, — и это главное — закон не знает сословных преступлений, не знает различий по кругу лиц, в среде коих совершается его нарушение. Он ко всем равно строг и равно милостив. B последнее время вся­кий, кто следил за общественною жизнью в Петербурге, конечно, слышал или знает, что азартные игры разви­ваются очень сильно в низшем слое населения, что BO мно­гих местах Петербурга существуют притоны, где играют в разные азартные игры люди, живущие ежедневным тру­дом,— приказчики, мелкие торговцы, прислуга, извозчики> рабочие. Им не досталось в удел развитие, у них нет или почти нет, кроме вина, других, более разумных развлече­ний. Развлечение после скучного, трудового дня представ­ляют такие притоны. Здесь проигрывается, после хоро­шего дарового угощения, заработок многих дней, и отсюда, благодаря разным ловким мошенничествам, неразвитой бедняк выпускается ограбленный и нередко со скамьею подсудимых в перспективе. Такие притоны, бесспорно, со­ставляют большое зло, и допустить существование игорных домов между простым народом решительно невозможно по их растлевающему значению. Ho если преследовать их устройство у людей низшего сословия, то на каком осно­вании оставлять их процветать между людьми высшего сословия? Разве основные условия игорного дома не везде одинаковы? Почему разгонять тех, кто на последние тру­довые деньги, после усталости от работы, не имея других развлечений, прибегает к азартной игре, и оставлять в по­кое тех, которые, ради «незаконного прибытка», устраи­вают игорные дома и строят свое блатосастояние^н& поль­зовании увлечениями своих гостей? Ввиду этого я пола­гаю, что суд не разделит взгляда на неправильность воз­буждения этого дела и согасится со мною, что в деянии господина Колемина были все признаки содержания игор­ного дома.

Что касается наказания, то его следовало бы назначить в высшей мере. Статья 990 Уложения о наказаниях назна­чает наказание в виде штрафа в размере 3 тыс. руб. Штраф этот должен, конечно, соразмеряться со степенью развития и образованности обвиняемого. Степень развития и обра­зования господина Колемина, кончившего курс в одном из высших военных учебных заведений, может быть признана достаточно высокою, чтоб применить к нему наказание в высшей мере, т. e. в размере 3 тыс. руб. Затем, из книг его видно, что он выиграл 49 554 руб. 25 коп. Деньги эти при­обретены посредством игры в рулетку, которая производи­лась в игорном доме; содержание игорного дома есть деяние преступное, следовательно, деньги эти суть плод преступного деяния; вещи же, приобретенные преступлени­ем — плоды преступления, — возвращаются тем, от кого они взяты; в случае, если не окажется хозяев, они посту­пают на улучшение мест заключения. Поэтому я полагал бы из арестованных у господина Колемина денег удержать, для соответствующей выдачи и дальнейшего распоряжения по 512 статье т. XIV Свода законов, ту сумму, которая, по мнению суда, составит его незаконный прибыток.