Введение

В заключении книги «Большевики-якобинцы и призрак Термидора» я утверждаю, что коллективное воображаемое, порожденное сравнениями между Французской и Октябрьской революциями, выполняло конституирующую функцию в советской действительности.

Ленин, осмыслив на опыте Французской революции пределы всякого революционного действия, использовал опыт прошлого, чтобы попытаться с помощью НЭПа предотвратить Термидор или, как он говорил, осуществить «самотермидоризацию». Сталин, осознав, что не может изменить ход истории, отраженный во французском опыте, положил конец НЭПу, чтобы избежать Термидора.

Таким образом, эти ключевые моменты в строительстве советского государства были подчинены пределам воображаемого, которое само было ограничено вариантами, связанными с Французской революцией. Отказ от НЭПа или его продолжение, этот важный выбор, от которого зависела судьба Советского Союза, отчасти был сделан и в зависимости от того, как те или иные большевистские деятели представляли себе историческую участь якобинцев и теоретический конец революции.

Книга завершается следующим вопросительным замечанием: может ли быть иначе, если дорога в неизвестное обязательно проходит через аналогии? Именно вокруг этой проблематики — как происходит обновление в истории? — была написана книга о боль- шевиках-якобинцах, именно вокруг нее построено и это новое исследование, предлагаемое русскому читателю.

Конечно, истоки этой проблематики не только научные. Она связана также с идентичностью моего поколения шестидесятых годов в СССР. До этого десятилетия, насыщенного переменами, у наших родителей было слишком много иллюзий или страхов, чтобы задаваться вопросами по поводу природы «революционных» программ, жертвами которых они без конца оказывались. После 1968 г. безразличие стало характерной чертой советских людей, разочарованных брежневской рутиной.

В отличие от тех и других, мое поколение было озабочено проблемами обновления страны. Мы сомневались, в частности, что объяснение через «культ личности», которое нам предлагали для оправдания террора и других «отклонений от линии партии», является приемлемым. Мы хотели понять основы системы. Таким образом, мы приходили к минимизации и даже отрицанию основополагающего значения Октябрьской революции. Советская си стема казалась нам пропитанной повторениями, легко распознаваемыми в русской истории. В этой связи наша шутка по поводу аббревиатуры ВКП(б), которая расшифровывалась как «второе крепостное право большевиков», была отнюдь не единственной.

Приехав во Францию в 1974 г., я была убеждена, что 1917 г. вовсе не был «началом новой эры», своего рода «нулевой точкой отсчета», и это вопреки тому, чему меня учили в Советском Союзе, и тому, что отчасти разделяла западная историография. Я полагала, что нельзя понять явления советской жизни, считая их лишь производными от идеологии. Считала, что вряд ли можно продвинуться в их познании, постоянно указывая, что коммунистическая практика далеко не соответствовала провозглашенным идеалам или, наконец, что эти идеалы были утопией. Теперь, через тридцать лет, я убеждена, что для того, чтобы понять историю Советского Союза, ее следует изучать не только в свете невыполненных обещаний по поводу «светлого будущего», но также вникая в советский опыт, корни которого следует искать в глубинных пластах истории, задолго до 1917 г. Ведь действия строителей советской системы были обусловлены традиционной политической культурой не менее, чем марксистско-ленинской идеологией2.

Маршрут аналогий с Французской революцией, который я выбрала как способ подхода к сравнительной теме, позволил мне измерить влияние коллективного воображаемого на два решающих момента советской истории. Преподавание же русской истории от истоков до наших дней, которым я занимаюсь уже тридцать лет, позволяет мне сделать более основательным размышление по поводу отношения между старым и новым.

Изучая, как выходили из положения большевики, выбиравшие между якобинской моделью и желанием создать нечто от нее отличное, я уже тем самым ориентировала поиск в сторону их эксперимента. При этом оказывается, что в формирование системы, выросшей из Октябрьской революции, была включена актуализация представлений и практик власти прошлого. Ведь большевики должны были действовать в контексте, где доминировал конфликт между революцией XX в., которую они воплощали, и традиционно русским многовековым образом жизни и управления. С этой точки зрения, особенно интересно изучить, как они реализовывали свою претензию на превосходство перед французскими революционерами в отношении равенства.

В нем предполагается, что новая система распределения, известная в целом как коммунистический опыт, должна была содержать фрагменты прошлого, преобразованные их новым применением. Система исследуется на уровне правящей элиты. Цель при этом — выявить эти фрагменты, полагая, что модель, в которую они встраиваются, послужит ключом для понимания логики всего целого. Иначе говоря, настоящее исследование направлено на то, чтобы представить в новом ракурсе способ распределения социальных благ в определенном ограниченном кругу и тем самым проложить путь к пониманию всей системы, которая считалась «социалистической». Хотя направление моей мысли может удивить, я попытаюсь показать, что микро- и макромасштабы соединяются вокруг банкетов, столов, столовых и магазинов специального снабжения.

В терминах более конкретных гипотеза заключается в том, что тип «системы социалистического распределения», которую ввели большевики, зависел от обустройства советских руководителей в Кремле вследствие их переезда в Москву в марте 1918 г. Действительно, переезд в Кремль означал, что большевики реанимировали место власти, заброшенное на протяжении двух веков, чтобы там организовать новую власть. Они выбрали для инновации место, в котором все традиции (религиозные, художественные, культурные, политические) имели свои корни. Время же и место образуют «хронотоп», если воспользоваться очень удачным концептом, который ввел М.М.Бахтин. «Хронотоп» означает нерасторжимую взаимосвязь времени и места, непременных параметров всякой человеческой деятельности, или, как об этом писал сам Бахтин, «приметы времени раскрываются в пространстве, и пространство осмысливается и измеряется временем»6.

Можно думать, что по ходу устройства в Кремле большевики унаследовали «хронотоп», соответствующий апогею власти в этом месте в XVI—XVII вв.7 В этот период, до переезда двора в Петербург, наиболее яркой, видимой характеристикой власти была ее кормленческая функция8.

В поисках ответа на этот вопрос можно принять во внимание соображения Ю.М.Лотмана и Б.А.Успенского по поводу проблематики, связанной с восстановлением или реактуализацией прошлого9. Хотя дуалистическое моделирование русской культуры, которое они предлагали, в целом утратило свою теоретическую силу вместе со структурализмом, их наблюдения, касающиеся препятствий к обновлению, совпадают с мнениями, высказанными до и после них. Адепты православной религии не могли уклоняться от предписанного пути, т.е. осмеливаться обновлять, рассчитывая на то, что индульгенция спасет их от гнева и наказания Божьего. Новое пробивало себе дорогу с большими трудностями, чем на Западе, где вера в возможность искупления греховно содеянного сглаживала и опосредовала оппозиции. В свете такого рода наблюдений возвращение большевиков в Кремль может быть представлено следующим образом.

В XVI—XVII вв. в Кремле устоялся образ жизни и правления, соответствующий степени этнического и общественного образования у великороссов. Царский двор жил по нормам, выработанным для обеспечения признания за московским монархом титула царя- самодержца всея Руси. Петр I порвал с традиционным образом жизни в Кремле. В Петербурге он навязал боярам новые нормы, правда, вскоре его знатные слуги, одетые по-европейски, все же вернулись ко многим старомосковским порядкам. Но, как это ни удивительно, именно в Кремле разрыв с русской культурой, навязанный Петром, достиг своего пароксизма. К началу XIX в. былое царское великолепие здесь было абсолютно утрачено. Подле крем левских стен со стороны Неглинной сваливались нечистоты, старый Каменный мост у Троицких ворот известен был всей Москве как первое разбойное место, чиновники канцелярий, расположенных на территории Кремля, обезобразили всё до неузнаваемости...10 Осенью 1812 г.

Революция 1917 г , сделав заявку на новый радикальный разрыв с прошлым, изменила судьбу Кремля. Она снова вернула сюда верховную власть. На этот раз речь шла о повторной перемене, что парадоксально повело к установлению некоторых неписаных правил жизни и взаимоотношений, которые в стенах этой древней цитадели уже не практиковались со времен петровских реформ. «Европеизация» в XIX в., потом «советизация» не вытеснили собой, а по-своему определили отношения власти, воплощенные в кремлевском образе правления. Именно в новом советском Кремле следует искать то, что называется «актуальным прошлым», или темпоральность, необходимую для углубленного понимания феномена советской власти.

Явление реактивизации опыта прошлого, которое я собираюсь проследить на историческом материале, хорошо видно и уже давно отмечено в области языка В 1926 г. А.М.Селищев первым проследил изменение языка после революции14. Известный лингвист В.В.Виноградов также способствовал углублению этого поиска. В своей «Истории слов» он утверждает, что достаточно сослаться на роль славянизмов в языке Радищева, декабристов и особенно разночинно-демократической радикальной интеллигенции второй половины XIX века, чтобы получить доказательство церковнославянской контаминации революционной лексики15.

Просмотрев его «Историю слов» с интересующей меня точки зрения, можно констатировать, что в послереволюционные годы наблюдается наплыв полузабытых церковнославянских слов и арготических народных выражений. В основном это печально знаменитые для режима слова.

I

?

Слово «двурушник» — человек, имеющий «двойное лицо», которого призывали разоблачать в тридцатые годы, — простонародный жаргон южной России, которого нет ни в словарях живого языка, ни в известном словаре В.Даля.

«Отщепенец» — это термин, восходящий к XV в., который использовался вплоть до XIX в. почти исключительно в церковной среде.

«Приспешник» (пособник, сторонник политики буржуазии) - это слово очень древнее, но использовалось оно некогда в народном смысле и означало «помогающий печь хлеб, готовить» (см. словарь В.Даля).

«Жупел» — это слово унаследовано из старославянского языка, известное в XVII в., но обозначенное как устаревшее в академическом словаре 1847 г. Его возрождение к жизни связывают с персонажами из низших социальных слоев в произведениях А.Н.Островского и Ф.М.Достоевского. Его частое использование в советском идеологическом языке — характерная черта сталинского режима.

Слова «крамола» и «злободневный» восходят к церковнославянскому.

«Злопыхатель» — это архаизм среди многих других слов, которые мы привыкли встречать в литературе XIX в. и которые принято относить к казенному языку: «председатель», «истина», «кругозор», «искание», «кулак», «поприще», «пошлый», «пресловутый», «распад», «разложение», «светоч», «сплотить», «убедить», «убеждение», «халатный», «халатность».

Фраза «Да здравствует Советская власть!» — несомненно, современное выражение, в то же время, как утверждает Б.А.Успенский, с точки зрения формальной — это целиком и полностью церковнославянская фраза16.

Речь идет об активации словаря, с одной стороны, заимствованного из церковнославянского языка, чтобы выразить абстрактное или весьма экспрессивное содержание, с другой стороны, из просторечья и фамильярного языка, свойственного новым руководителям страны, многие из которых имели крестьянское происхождение.

Моя гипотеза о внедрении в советский Кремль опыта далекого прошлого находит поддержку в отмеченных выше наблюдениях лингвистов и семиотиков. В то же время, стремясь включить прошлое в анализ советского настоящего, данное исследование не поддерживает идеи преемственности, сводящей историю Советского Союза к «вечной России» с ее «особенной статью», «русской идеей», «русским путем», «судьбой» и т.п.17 Поле исследования здесь обозначено не этой риторикой историософского нарратива, а новыми представлениями об историческом времени, новым пониманием роли культуры, языка и семантики в историческом процессе. По той же причине смены парадигмы данное исследование идет вразрез и с целым рядом работ, написанных в рамках советологии, авторы которых описывают «советский феномен» как некое целое длительностью в семьдесят лет, понимаемое исключительно как продукт идеологии, навязанной сверху, как своего рода отклонение, историю в скобках18.

Отвергая линейное понимание времени, которое мешает многим советологам преодолеть теоретическое препятствие, которое представляет собой пара прерывность/непрерывность, отметим с самого начала, что события и явления не исчерпываются в хронологии. Она ведь — лишь конвенционно созданный инструмент историка. Все же проявления жизни имеют также значение вне хронологического ряда в памяти людей, их привычках, умении жить и работать. В любой ситуации прошлого или современного нам присутствуют разные темпоральности, а именно — прошлое и будущее, воплощенные в опыте, памяти и представлениях людей, участвуют в их действиях и приводят к результату, который мы называем «настоящим временем» или, точнее, «историческим временем». Таким образом, работая над изучением прошлого, историк должен учитывать то, что опыт и планы на будущее его героев актуализируются в их действиях, моделируют их способ говорить и жить в настоящем, оживляют их память и выражаются в их поведении, рассуждениях и представлениях. Именно такой подход определяет всю программу углубления наших знаний в области советской истории, и именно на него опирается данная книга.

Если следовать по этому пути, то равным образом придется признать неудовлетворительным и другой тип историографии: многочисленные журналистские и исторические анализы, в которых феномен сталинизма сводится к «имперскому патернализму» и «коммунитарному распределению» или содержатся намеки на «неофеодальную», «архаическую» или «патриархальную природу» общества, породившего этот феномен19. Тем более что дальше наклеивания этикеток эти работы не идут. Иногда, например у М.Восленского, это звучит как заклинание. Автор, ставший известным со времени появления своей первой книги о советской номенклатуре (1980), во второй книге, появившейся в 1995 г., разоблачает природу советской системы. Предлагая читателю обильную информацию о способах работы КГБ и денежных средствах компартии, он приходит к следующему выводу (без всякой связи с тем, что было написано ранее на четырехстах страницах): «Даже когда номенклатурная система представлялась новой, она была в действительности очень древней. Она была лишь попыткой умирающего феодализма увековечить себя под видом монополистического государственного феодализма»20. Таким образом, прошлое вроде бы присутствует в мыслях автора, но его связь со сталинской системой остается обозначенной очень суммарно.

Наконец, страницы этой книги далеки от идеи «анормальности», которая якобы характеризовала отношения между советской системой и русской историей21. Она присоединяется к усилиям современных западных и российских историков, которые пересматривают советскую историю на основе признания сложных отношений между настоящим и прошлым22.

Акцентируя внимание на взаимотношении между традиционным культурным опытом и реализацией революционных проектов, я пытаюсь показать, как прошлое интегрировалось в повседневность, устремленную в будущее (коммунизм), как различные исторические темпоральности переплетались в советской жизни. Какое прошлое (или какая часть прошлого) было вновь задействовано в настоящем, чтобы тем самым сделать прошлое значимым? Причем вопрос этот не преследует выявление филиаций или намеренного заимствования. Его цель — привлечь внимание к таким явлениям, которые позволяют утверждать, что мы имеем дело с реактуализацией опыта минувшего в процессе созидания нового.

Предлагаемая читателю книга представляет собой часть более широкого проекта, цель которого — выяснить, каким образом реактуализация различных элементов прошлого способствовала построению советской системы. *

* *

В книге обсуждаются главным образом два символа власти, которые, будучи разделены двумя веками, удивляют своей аналогией. Речь идет о даре в виде продуктов (подача), практикуемом в Кремле XVI—XVII вв., и о «кремлевке», которая обозначала прежде всего столовую Кремля в XX в. На нижеследующих страницах представлена попытка их сравнения, т.е. сравнения далекого прошлого с прошлым недавним, и это сделано вопреки возражению, которое приходится часто слышать: «Сравнивать можно только сравнимое» или «Два века создают разрыв, который делает вещи несравнимыми».

Отвечая на такого рода возражение, напомним, во-первых, что хронологический разрыв является препятствием лишь в том случае, если мы остаемся верны линейному пониманию времени.

Если же мы согласимся, что в XX в. некоторые подобия предполагают переплетение различных темпоральностей, признание разрыва не помешает нам думать, что два века содержат в себе воспроизведение, преобразование и даже инновацию. Если придерживаться этой новой концепции времени, прерывность предстанет не в форме разрыва, а в виде конфликта между старым и новым. Прошлое не является больше таким, каким его знают, ибо в процессе столкновения с новым оно трансформируется, чтобы позволить смыслу, который раньше был лишь виртуальным, включиться в действия преобразователей. В свою очередь, новое не остается прежним, потому что оно есть думание-говоре- ние-делание этого смысла прошлого в процессе конституирова- ния. Вследствие этого на выходе происходит семантическое обновление, которое меняет оригинальную природу составляющих элементов. При таком взгляде пара прерывность/непрерывность теряет свою аналитическую силу: нет разрывов, как нет и непрерывной длительности23. Историку предстоит уловить темпоральные различия в современности, которую он изучает, и через них объяснить ее связность. Я стараюсь следовать по этому пути, обнаруживая подобие, которое не смущает двухвековым отстоянием, а, наоборот, привлекает смешением времен.

Во-вторых, легитимность сравнения зависит от того, что ожидают от компаративизма. С того времени, как Марк Блок призвал обратиться к сравнительной истории европейских обществ24, историки сохраняют недоверие по отношению к компаративизму. Не случайно Марсель Детьен заметил, что М.Блок «сегодня все еще остается новатором»25. В то время как антропологи или лингвисты осмеливаются сравнивать, историки повторяют запретительное заклинание: «Сравнивают только то, что сравнимо». Даже если существуют поразительные подобия, историк, воспитанный в духе этой формулы, отказывается от попытки эвристического сравнения. Включение в перспективу обществ, разделенных временем и пространством, до сих пор столь редкий демарш, что Марсель Детьен публикацией своей книги «Сравнивать несравнимое» заявляет о необходимости его защищать. Его призыв «сравнивать несравнимое», озвученный в 2000 г., означает, что сравнительная история рассматривается все еще как плохо освоенная территория. Как решить, что два объекта являются сравнимыми? Как их сравнивать? Индивидуализируя, универсализируя, глобализируя — или искать варианты? Какую шкалу сравнений принять? И особенно — зачем сравнивать? Столько вопросов, которые мешают сравнивать. Хотелось бы подчеркнуть: мы сравниваем ради нашего понимания того, что и как было, потому что мы не можем сравнивать ради утверждения, что было так, а не иначе. Несмотря на осторожность или даже страх перед компаративистикой, все же есть историки, которые не отказываются от сравнения. Понимая, что сравнение связано с ловушками, они оправдывают, подобно Марселю Детьену, «компаративизм, который позволяет свободно конструировать» через веши несравнимые; иначе говоря, оправдывают интеллектуальный подход, способствующий пониманию вещей. В последнее время некоторые историки умножили методологические усилия для того, чтобы выработать приемы сравнения, которые позволяют выигрывать в понимании там, где объяснение неполно или неудовлетворительно26. Работая над книгой «Большевики-якобинцы», вместо того чтобы проводить параллели между действующими лицами двух революций, я выбрала маршрут аналогий, которые возникали в головах русских революционеров в связи с осмыслением французского прецедента и возможной русской революции. Это была стратегия, позволившая избежать ловушек и банальностей параллелизма в процессе изучения советской истории. В результате какие-то моменты этой истории становились яснее благодаря на самом деле сравнительной истории.

В связи с данным исследованием вновь встает проблема сравнения: а не рискует ли отслеживание схожих (или несхожих) деталей привести к абстракции или к игнорированию исторического контекста, свойственного каждому из сравниваемых феноменов или объектов? Один из методов, который позволяет лучше всего решить эту проблему, состоит в том, чтобы исходить не из феномена, а из вопросника27. Это позволяет уважать контекстуализа- цию, так как сначала задаются вопросы первой эпохе или культурному ареалу, потом второй. Структурируя поиск, я опиралась именно на такой подход и пыталась ответить на следующие вопросы: какая модель распределения использовалась? На какие представления о власти она опиралась? Какую роль играли деньги и рынок? После того как будут поняты используемые властью способы распределения и осмыслена их эффективность в контексте XVI—XVII вв., те же вопросы будут заданы в связи с контекстом XX в. Цель такой организации материала — проявить элементы, реактивация которых придала определенный профиль системе, создаваемой на идеологическом фундаменте, который не имел ничего общего с тем, что было в прошлом.

Работа делится на две части, каждая из которых разъясняет символику кормленческой функции власти. В центре первой части — дар в виде продуктов в XVI—XVII вв., дар, который предстает как явный символ кормленческой функции, осуществляемой автократической властью. Этот анализ распространяется на два последующих века, чтобы показать, что исчезновение дара в виде продовольствия (т.е. подачи) из повседневной жизни двора не исключает других властных практик, в которых сохраняются представления о хозяине-кормильце: оказывается, что веяний рационализма или ростков капитализма было недостаточно для того, чтобы коренным образом изменить взаимоотношения между населением и властью.

Вторая часть посвящена становлению кремлевки, сети специального снабжения или спецраспределения. Это — второй символ кормленческой функции власти, без которой авторитет начальника в советские времена был немыслим. *

* *

Четырехвековая хронология книги и обусловленный ею синте- тически-эссеистский характер работы требовали в большей степени обоснования, опирающегося на выводы, уже сделанные в историографии, чем на введение в оборот первоисточников. Тем не менее по многим вопросам обращение к этим последним было необходимым. Первая часть написана на основе источников двух типов. Одни позволяют узнать систему даров и отдариваний при царском дворе и в окружении патриарха. Это в первую очередь Дворцовые разряды, кладовые и столовые росписи, кормовые книги, приходные и расходные книги Приказа Большого дворца, описания быта и сказания иностранцев28. Другие показывают распространение модели дара среди населения29, а также другие способы распределения продовольствия30. Большая часть источников, касающихся состояния рынка и финансов в XVI—XVII вв., уже введена в оборот советскими историками, которые, как известно, проявляли особый интерес к социально-экономической истории. Их специальные труды позволяют вписать систему даров в общий контекст обращения продуктов питания и денег в этот период.

Исследование по советскому периоду опирается на документы, которые касаются, с одной стороны, распределения продуктов в ограниченном кругу руководителей и, с другой, снабжения населения страны. В связи с документами первого типа следует напомнить одну личную встречу, которая помогла мне определить этот корпус источников.

Мой проект только зарождался, когда я выразила свое удивление по поводу аналогии между царским двором XVI—XVII вв. и кругом коммунистических руководителей перед известным специалистом по XVI в. Сигурдом Оттовичем Шмидтом. «Сходство действительно поразительное», — признал он, поделившись со мной своими личными воспоминаниями 1937—1938 гг Тогда ему было 15—16 лет, и он сопровождал своего отца О.Ю.Шмидта, знаменитого руководителя первой полярной экспедиции, на бан кетах в Кремле. Вспоминая расположение столов в Георгиевском зале и то, как сидели приглашенные, историк Шмидт придал своим детским воспоминаниям специфическую ясность, связанную с его профессиональным знанием XVI в.: «Члены Политбюро во главе со Сталиным и моим отцом, главным гостем, сидели в центре стола президиума, по бокам — кандидаты. Рассаживали по рангам и за этим столом, и за другими, стоящими к нему перпендикулярными рядами. В церемонии с многочисленными тостами узнавалась та, которая так утомляла иностранцев при дворе Ивана Грозного: надо было пить, часто вставая, не только за героев дня, но и за Родину, Политбюро, комсомол, науку, героев труда и т.д. Были гости, которые подходили к центральному столу, чтобы чокнуться со Сталиным за его здоровье»31.

Эти воспоминания Шмидта сделали для меня совершенно очевидной мысль о необходимости опросить привилегированных лиц, которые имели право на спецснабжение, а также обслуживающий их персонал. Живая память этих людей представляет большой интерес еще и потому, что политические перемены в стране позволяют надеяться на ее раскрепощение. В книге использованы интервью десятков людей, которые представляли руководящие органы партии в Москве и провинции. Среди них члены последнего Политбюро, члены ЦК КПСС, руководители секторов и отделов, пропагандисты ЦК КПСС, редактор журнала «Коммунист», редактор «Большой Советской энциклопедии», секретарь областного комитета комсомола, ректор университета, члены привилегированных семей (дочь Хрущева, сын редактора «Правды», дочь старой большевички) и кремлевский повар. Их свидетельства дополнены материалами из серии недавно опубликованных мемуаров32.

Мемуары современников содержат сведения о речах, чувствах, поведенческих актах и связях, которые архивы не учитывают. Мемуары, долго воспринимавшиеся историками-позитивистами как слишком субъективный источник, почти презираемый, подобно бульварной прессе, сегодня поменяли статус. Из источника второго плана, который служил лишь дополнением к другим источникам, более уважаемым, он превратился в объект специального изучения. Представления и суждения, которые этот источник до нас доносит, уже не игнорируются: историк, напротив, придает им большое значение, ибо видит в коллективной памяти один из объяснительных факторов человеческого действия33.

Важность рассказов о жизни определяется, помимо прочего, скудостью доступных архивных документов о сюжетах, которые затронуты в книге. Действительно, можно было ожидать большего от архивов Совнаркома и Совета министров. Это были главные инстанции, от которых зависело материальное обеспечение руко водителей. Однако архивы Управления делами этих центральных органов государственной власти, уже вполне доступные, похожи на карьер рудных жил, богатых разными минералами кроме тех, которые хотелось бы найти. В них содержатся лаконичные сведения, отсылки, намеки, фамилии, списки должностей, всякого рода перечни. Более информативные для темы документы типа постановлений, инструкций, отчетов, переписки, касающиеся распределения в верхних эшелонах власти, чаще всего остаются скрепленными печатью секретности и потому недоступны.

Партийные документы о роли Политбюро в распределении привилегий среди элиты имеют гриф высшей формы секретности «Особая папка». Некоторые из таких документов были опубликованы во время кампании по борьбе с привилегиями и многие рассекречены после 1991 г. по так называемому «делу КПСС». Они составляют фонд-коллекцию № 89 в РГАНИ. Однако значительная часть «Особой папки» остается труднодоступной в Президентском архиве34. И как только затихло «дело КПСС», фонд 89 значительно сократился за счет дел, вновь ставших недоступными. Другие документы, как, например, те, которые касаются руководителей партии, таких, как Мазуров, Воронов, Гришин, Кириленко, Кунаев, Зимянин и др., оказываются малоинформативными: несколько строк протокола Политбюро упоминают дату заседания, на котором обсуждался проект того или иного постановления ЦК и Совета министров по поводу материального обеспечения одного из упомянутых лиц, но сами постановления, так же как и служебные записки, подготовленные к заседаниям Политбюро по таким вопросам, остаются секретными, хотя предположительно именно из них можно было бы получить более полную и точную информацию по поводу привилегий, полученных каждым в соответствии с его иерархическим статусом35.

Документы Хозяйственного отдела Управления делами ЦК, как будто пригодные для того, чтобы прояснить ситуацию в аппарате партии, также содержат скудные данные. В частности, это показали протоколы Секретариата ЦК, связанные с материальными делами Хозяйственного отдела. Систематический просмотр их с момента создания этого отдела в 1939 г. до 1981 г. дает мало, несмотря на то что протоколы содержат списки, где указываются номенклатурные должности и имена лиц, получивших персональные пенсии, дачи, машины, места в санаториях ЦК или отправленных на отдых за границу. Так называемая «текущая» документация могла бы, наверное, пролить дополнительный свет на «повседневный ЦК», но она уничтожалась в конце каждого бюджетного года.

Обращение к материалам тверского областного архива дало возможность получить некоторые дополнения благодаря системати ческому просмотру переписки Управления делами областного комитета партии с Управлением делами ЦК, финансовых отчетов обкома партии и дел Хозяйственного отдела областного исполкома (1952-1972).

Тем не менее опыт работы в архивах партии и на центральном, и на региональном уровнях показывает, что документы, содержащие сведения о бюджетах, зарплатах, гонорарах, дотациях и в целом о привилегиях ответственных лиц, были конфиденциальными.

В особенности это касается Лечебно-санитарного управления Кремля (Лечсанупр) и Четвертого управления Министерства здравоохранения, которые систематически наблюдали за питанием людей, облеченных властью, а также Девятого управления КГБ, ответственного за контроль и снабжение продовольствием ЦК КПСС и Кремля. Пока остается неизвестным, что скрывается за их недоступностью, но вполне возможно, что секреты Полишинеля, так как сегодня в основном конфиденциальность снята и тема привилегий не представляет собой былой тайны, даже если часть документов и остается секретной.

Несмотря на препятствия, существующие в архивах, доступная информация все же весьма значительна, а дополненная письменными и устными свидетельствами, она составляет достаточный материал для размышления о значении специального снабжения в системе так называемого «планового социалистического распределения».

Относительно обычного снабжения населения в 1930-е гг., которые были ключевым моментом внедрения «плановой системы социалистического производства и распределения», следует сказать, что оно детально документировано и образно представлено в работах Е.А.Осокиной36. В этих работах реконструируются история разрушения и возрождения рынка, этапы становления системы государственного распределения продуктов и товаров, а также рассказывается о неофициальных и полуофициальных формах снабжения, необходимых для выживания советских людей. В них имеется также богатый материал и о спецснабжении в 1930-е гг. Исследования Е.А.Осокиной дают серьезную опору для второй части книги, где история обоих уровней снабжения, элитарного и ординарного, пересекается в едином аналитическом поле.