Стержень правовой системы

ТУТ МЫ ВСТРЕЧАЕМСЯ с одной из основательных проблем правовой теории, связанной с пониманием права в различных социальных системах, а в конечном счете – с той философией права, которая исповедуется в данном обществе.

В самом деле, перед нами крайне кризисная ситуация. Взаимоотношения с сепаратной Чечней по разным, пусть и в основном субъективным причинам в ноябре–декабре 1994 года приобрели остро-нетерпимый характер, что, по представлениям федерального руководства, потребовало безотлагательного государственного действования, неотложного и решительного реагирования. Как быть в таком случае?

В этом случае и возникает вопрос о «духе» данной юридической системы, об общих правовых ориентирах, исходных правовых началах. Этот «дух», эти исходные правовые начала и должны направлять решения управленческих, исполнительных органов, коль скоро по каким-то причинам – будем считать их уважительными – отсутствуют необходимые для данного случая законодательные и юрисдикционные предпосылки.

Что же стало незримым, но все же определяющим юридическим ориентиром для решений высших эшелонов президентско-исполнительной власти в декабре 1994 года об использовании регулярных вооруженных сил в Чечне?

ЕСТЬ ВЕСОМЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ полагать, что таким ориентиром (его можно назвать «юридическим» лишь в том смысле, о котором будет сказано дальше) является допустимость с позиций дей-

137

Уроки. Тяжкий путь России к праву

ствующей юридической системы прямого, помимо закона, по одному лишь велению высших властных органов применения вооруженного насилия для решения внутригосударственных задач страны.

Такого рода «допустимость» изначально была заложена в юридической системе, сложившейся после Октября 1917 года, – в советском праве. Она реализовала важнейший постулат большевизма, выраженный в ленинской идее диктатуры пролетариата – власти, по словам Владимира Ильича, не ограниченной никаким законом.

Поэтому, несмотря на весь внешне импозантный, внешне престижный юридический антураж советской юридической системы, при ее господстве – всегда и везде, когда это требовалось для дела коммунизма, для «дела партии», – по прямому, ничем не связанному велению высшей партократической власти применялось вооруженное насилие, причем так, что без всяких стеснений использовались крайне-беспощадные вооруженные методы подавления и уничтожения тех, кто признавался властью «внутренним врагом». Открытый красный террор, массовые расправы в ходе гражданской войны, подавление Кронштадтского мятежа, крестьянских волнений, рабочего бунта в Новочеркасске, выселение целых народов с их исконных территорий, вооруженные действия в Тбилиси, Вильнюсе, Баку в 89–91-м годах. Все эти и им аналогичные кровавые акции, осуществляемые вооруженными силами, происходили не просто при попустительстве, но при – да позволено будет так сказать – молчаливом одобрении действующей советской юридической системы.

С горечью приходится признать, что правовая система современной России, несмотря на ряд происшедших в ней демократических преобразований, сохранила рассмотренную ранее основополагающую черту советского права – допустимость при крайних, по мнению власти, обстоятельствах применения вооруженного насилия (одно из свидетельств этого – вооруженные действия в Москве 3–4 октября 1993 года, хотя в те трагические дни президентским указом было введено чрезвычайное положение). И в сущности такая оценка не меняется от того, что в каждом случае применения вооруженных сил предпринимаются попытки – по давней советской традиции – придать подобным фактам «законный» характер.

Становится понятным и то, почему упомянутое ранее заявление ККН о неконституционности использования регулярной армии для решения внутригосударственных вопросов (напомню, принятое по инициативе демократического руководства Российской Федерации) оказалось начисто «забытым».

138

Глава шестая.

С этой точки зрения вполне оправданно рассматривать завязку войны в Чечне, ее кровавый разворот, ее тяжелые последствия для страны, для демократии и права как рецидив коммунистического правопонимания – нашу тяжкую расплату за коммунизм.

Отсюда одно замечание, касающееся уже нынешнего времени. Не так давно, восполняя пробелы в законодательстве по вопросам вооруженных сил, Государственная Дума приняла закон об обороне, другие документы, создающие (в отношении Чечни задним числом) законодательную основу для использования регулярной армии также внутри страны.

На первый взгляд это вообще, казалось бы, факт поразительный, несообразный: нынешнее большинство Государственной Думы – депутаты – приверженцы Коммунистической партии, лидеры которой только и ищут предлог для того, чтобы урезать власть Президента, – без особых раздумий пошло на то, чтобы в законе об обороне предусмотреть право президентской власти на приведение в действие внутри страны регулярных вооруженных сил (понятно, для обеспечения

«территориальной целостности»); притом при отсутствии даже постановки вопроса о необходимости строгих правил, определяющих пределы и порядок действия армии.

В действительности же здесь все просто: исходная догма коммунистической доктрины, оправдывающая допустимость вооруженного насилия – притом для обеспечения принципа, исторически имеющего имперско-державные истоки, – оказывается более значимой, нежели идеолого-персональный настрой коммунистической фракции Думы, касающийся фигуры Президента, его статуса.

Значимость же коммунистической догмы о допустимости вооруженного насилия имеет дальний смысл, выходящий на идеи «революции», «мирового пожара», «диктатуры пролетариата», «революционных войн». И то обстоятельство, что в законодательном порядке, но при отсутствии указанных ранее строгих правил, предусматривается использование регулярной армии внутри страны для решения внутриполитических вопросов, легализуется сама возможность вооруженного насилия, вводит эту возможность в русло «парламентаризма» и «закона».

139

Уроки. Тяжкий путь России к праву

ВМЕСТЕ С ТЕМ надо знать, что в настоящее время в российском обществе, его юридической системе, наряду с рецидивами коммунистического правопонимания, все же существуют общие ориентиры для последовательно правового определения (в самом высоком, современном значении категории «право») деятельности государственных органов и должностных лиц, осуществляющих властно-принудительные, насильственные акции, в том числе в случаях отсутствия достаточных для данной ситуации узаконений.

Такие общие ориентиры заложены в действующей российской Конституции. Это не только общее положение ст. 2 о том, что «человек, его права и свободы являются высшей ценностью», но и конституционное нормативное положение ст. 18 в отношении государственной деятельности, в соответствии с которой права и свободы человека

«определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти...».

Важно обратить внимание на то, что приведенные конституционные положения не «рядовые» нормы, а основополагающие начала правовой системы, претендующей на то, чтобы быть последовательно демократической, соответствующей требованиям современной развитой цивилизации. Ведь в современном мире после потрясений, вызванных Великой депрессией, новой мировой бойней, разгулом фашистско-тиранических режимов, волнениями молодежи, другими драматическими событиями в западных странах, в 50–60-х годах произошла мало кем замеченная и еще не осмысленная в науке либеральная «революция в праве», когда права и свободы человека стали основой, стержнем, «душой» правовых систем демократически развитых стран.

Одна из основных идей, положенных в основу замысла российской Конституции, и состояла как раз в том, чтобы коренным образом изменить «систему координат» в постсоветском праве, да так, чтобы «душой» и нового российского права стали права и свободы человека. И хотя эта идея реализовалась не полностью, не до конца (об этом ранее уже говорилось), сохранился в конституционном тексте ряд положений, только что приведенных, которые позволяют и в российском обществе видеть в правах и свободах человека главный ориентир, «правовую направляющую» в деятельности государственных органов.

А отсюда как раз следует, что в любых случаях, даже в обстановке крайней необходимости, когда в управленческих, президентско-правительственных инстанциях возникает (по мнению руководящих лиц,

140

Глава шестая. Уроки Чечни

неотложная) потребность принять решение о властно-принудительных акциях при отсутствии достаточных узаконений, они должны совершаться в соответствии с требованиями Конституции, ее положениями о месте и роли в государственной деятельности прав и свобод человека. Из этого вытекает ряд существенных выводов. По крайней мере,

три из них представляются особо важными, непреложными:

во-первых, должно быть признано существование запрета на прямое «беспредельное» (по образцу того, что допускалось советским правом, коммунистическим режимом) применение регулярных вооруженных сил для решения политических конфликтов на территории страны; во-вторых, при необходимости использования государственнопринудительных действий для решения внутригосударственных задач, в том числе для обеспечения территориальной целостности страны, предпочтительными должны быть признаны «мягкие» формы государственно-принудительных акций (типа «блокады», «санитарного кордона» по административным границам), а в самом крайнем случае – вооруженные действия полицейского типа, «полицейской интервенции» в отношении территории, признанной и объявленной в юрис-

дикционном порядке «мятежной»;

и в-третьих, если уж признано необходимым использование регулярных вооруженных сил в порядке исключения из общего запрета, то и эти вооруженные силы должны действовать не по прямому своему назначению, т.е. не для ведения войны, а так же, как и внутренне-полицейские подразделения (милиция, внутренние войска), в качестве

«полицейской силы». Причем так, чтобы все их действия соответствовали строгим юридическим правилам, направленным на исключение потерь среди мирного населения, разрушение гражданских сооружений, поражений природной среды, иных нарушений прав и свобод человека (правилам, включающим строгие, безотказно действующие гарантии материального и другого возмещения за причиненный полицейскими акциями ущерб).

1.