§ 3. Соотношение конклюдентных действий со смежными категориями

Изучение той или иной правовой категории было бы неполным без изучения вопроса ее соотношения со смежными категориями. Ведь не редко

одни и тс же правовые явления облекают в форму различных правовых кате­гории.

Мы же имеем в виду не только подобные случаи, но и те ситуации, ко­гда происходит отождествление понятий. Иногда это оправданно, ио встре­чаются и случаи подмены понятий, чего следует, безусловно, избегать. В ка­честве одного из подобных примеров можно привести дискуссию об исполь­зовании терминов «интеллектуальные права» и «интеллектуальная собствен­ность»^[64]. Ю.К. Толстой, в частности, отмечает: «Спор между В. П. Мозоли- ным, с одной стороны, и разработчиками части четвертой ГК — с другой, при всем его внешнем накале во многом носит терминологический характер. Он сводится к тому, какому термину отдать предпочтение в качестве собира­тельного. под который можно было бы подвести все права на результаты ин­теллектуальной деятельности и приравненные к ним средства индивидуали­зации: термину “право интеллектуальной собственности” или термину “ин­теллектуальные права”». В. П. Мозолин предпочитает термин «право интел­лектуальной ссбствен пости», разработчики четвертой части ГК РФ - термин «интеллектуальные права»»^[65]. Сам Ю. К. Толстой приходит к выводу, что «для вычленения категории исключительных прав нет достаточно прочного основания»^[66]. Мы не будем обозначать своей позиции по данному вопросу, так как это выходит за рамки предмета исследования.

5S

констатацией необходимости скрупулезно относиться к использованию пра­вовых терминов Хотя словообразовательная практика, если рассматривать ее в самом широком аспекте не всегда стоит на страже однозначности, и в большей степени это касается философских терминов. В качестве примера приведем анализ содержания понятий «объективное» и «субъективное». Как отмечает М. С. Козлова, «их содержание и функции невозможно исчерпать одной лишь исходной дефиницией: объективное - то, что нс зависит от субъ­екта, субъективное — то. что зависит от субъекта. Эти понятия имеют разные значения в зависимости от масштаба, уровня и аспекта исследования. На­пример, обьекіивное в знании, по своему содержанию не зависящее от чело­века и человечества, в то же время субъективно по форме; объективное как общезначимое, интерсубъективное, нс зависит от сознания отдельных инди­видов. Этим и другим значениям данного понятия соответствует столь же сложная шкала значении понятия «субъективное». В философских же дис­куссиях нередко сказывается стремление сделать эти сложные полифункцио- нальные понятия однозначными, монофункциональными, что, как представ­ляется. противоречит их природе и назначению»^[67].

Вместе с тем юридическая терминология должна быть наиболее опре­делен ной и наименее полисемичной. Иначе мы рискуем получить ситуацию неопределенности в сфере реализации права. Каждый будет трактовать юри­дические термины, используя их различные значения с выгодных для себя позиций. Подобное могло происходить, например, с термином «диффама­ция». В науке его трактовали двояко^[68], соответственно и в правореализующей практике можно было при использовании международных документов опе­рировать этим терминов разнообразно, в зависимости от ситуации. Точку в

этом вопросе поставило постановление Пленума Верховного Суда РФ от 24 февраля 2005 г. № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и досто­инства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц»^[69].

Итак, необходимость исследования соотношения смежных категорий не вызывает сомнения. Осталось только определиться с перечнем терминов, которые можно обозначить как смежные по отношению к конклюдентным действиям. В качестве таковых, на наш взгляд, можно рассматривать «молча­ние в нраве» и «правовой символ». К такому выводу мы пришли, анализируя практику употребления указанных правовых категорий.

Позиция некоторых исследователей позволяет сделать вывод о воз­можности совпадения содержательного аспекта категорий «молчание» и «конклюдентное действие» при разности правовых форм. Например, Е. В. Блинкова считает нс совсем обоснованным подведение под «конклю­дентные» только действий. Ведь в п. 2 ст. 158 ГК РФ, являющейся законо­дательной базой для выделения конклюдентного действия в качестве од­ной из форм сделок, термин «действие» не употребляется вообще, а гово­рится лишь о поведении лица, из которого явствует его воля совершить сделку. «Поведение же нельзя сводить только к действиям, поскольку оно представляет собой систему взаимосвязанных реакций на окружающую среду, может быть активным или пассивным, но все же поведением. По­этому, на наш взгляд, конклюдентными необходимо считать нс действия, а деяния, которые включают в себя как действия, так и бездействие», - от­мечает указанный выше автор^[70].

Более радикально в отношении конклюдентных действий ранее выска­зался О. А. Крясакчикок. Он предлагал вообще «опустить прилагательное «конклюдентное» и говорить просто об изъявлении воли посредством дейст­вий, противополагая его изъявлению воли посредством языка»^[71].

Полагаем, что от прилагательного «конклюдентное» отказываться не сто­ит. поскольку оно имеет свою практическую и познавательную ценность.

Молчание является одной из форм выражения своих мыслей или своего отношения к окружающему миру. Редкий философ позволил себе высказать­ся относительно данного феномена, чего нельзя сказать, например, о языке. Язык - это стихийно возникающая в обществе, социально, исторически обу­словленная система знаков, передающих информацию (дискретных (члено­раздельных) звуковых, словарных и грамматических средств), объективи­рующая работу мышления и являющаяся орудием общения людей - обмена информацией, способной выразить всю совокупность знаний и представле­ний о мире^[72]. Как отмечал В. Гумбольдт, язык способ словесного оформле­ния объективной действительности’.

Да, язык более привлекает исследователей своей красотой, содержа­тельностью, информативностью. Молчание же на первый взгляд может по­казаться недостойным внимания, безжизненным и бессодержательным. По это далеко не так. Ведь не зря говорят: «Молчание - золото». Именно уме­ние молчать всегда ценилось в окружающих нас людях и прежде всего в друзьях. Доверяя им самые сокровенные свои тайны, мы должны быть уверены, что они не станут достоянием общественности. При этом под молчанием мы подразумеваем способность удерживаться от соблазна по- казать свою осведомленность, завоевывая «дешевый» авторитет. Молчать не значит не говорить вообще Молчать означает уметь сохранять дове­ренную тебе информацию.

Молчание нс является языковой (речевой) формой выражения воли, а относится к «действенным» способам. Конечно, когда мы имеем перед собой выражение воли в языковой форме (устно или письменно), нам легче судить об интересующем нас явлении. Языкозая форма до минимума сокращает «разночтение» содержания изъявляемого^[73]. Однако данное обстоятельство нисколько нс снижает ценности молчания, и, прежде всего, юридически зна­чимого молчания.

Молчание является формой правового бездействия. Последнее уже подвергалось научному осмыслению И. Есиповой в рамках одноименного диссертационного исследования^[74]. Однако отдельные формы правового бездействия, такие, как невмешательство, уклонение, упущение, попусти­тельство и др., в рамках данной работы не рассматривались (была прове­дена лишь их классификация). Исследовательский интерес для юриста без­условно представляет не просто молчание, а юридически значимое молча­ние. В этой связи возникает вопрос: в каких формах проявляется молчание в праве? Здесь можно вспомнить об умолчании законодателя как приеме юридической техники’, молчании как форме выражения воли при совер­шении сделки (п. 3 ст. 158 ГК РФ), молчании как форме защиты (п. 2 ч. 4 ст. 46 УПК РФ), молчании как форме совершения уголовного правонару­шения (обмана или хищения).

C определенной долей условности можно говорить о наличии права на молчание у каждого гражданина РФ. Государство стоит на защите этого пра­ва и оно проявляется, например, в запрещении нарушать тишину в ночное время, или недопущении использования звуковой рекламы с использованием

транспортных средств. «Право ездить в автобусах без лишнего звука.предос­тавил пассажирам Высший арбитражный суд. По его решению реклама- должна молчать, когда человек едет в автобусе, троллейбусе или маршрутке. Ue говоря уже про трамваи. Поводом для арбитражного разбирательства ста­ли жалобы новосибирских пассажиров, которым надоела телевнз іонная-рек­лама в... автобусах»’.

Наиболее разработанной, как нам представляется^ следует считать та­кую форму правового молчания, как пробел в праве. «Пробел в праве означа- ’ ет «молчание права». Но молчание права по поводу каких-либо фактов может свидетельствовать о том, что они или выходят за пределы правового регули­рования, или их неурегулированность означает пробел в праве, или законода­тель молчаливо отвергает признание за данными обстоятельствами наступ­ления (ненаступления) определенных юридических последствий.

Феномен «молчания права» исследовался В. В. Лазаревым, однако он ограничился в основном рассмотрением лишь проблематики пробелов в пра­ве, хотя отмечал и- наличие «квалифицированного молчания» и «правосво­бодного молчания». В дальнейшем проблематика пробелов в праве неодно­кратно подвергалась теоретическому осмыслению; Одной из последних ра­бот в данном направлении научного исследования является монография Д. А. Туманова «Пробелы в гражданском процессуальном праве»^[77].

Правовая-доктрина выделяет множество ситуаций, которые можно рас­сматривать как пробелы в праве. Например, в качестве одного из признаков, характеризующего административные договоры и их отличие от гражданско- правовых догозорных отношений, Д. Н. Бахрах выделяет необеспеченность административного договора в России судебной защитой. 10.11. Старилов по­

лагает, что отсутствие механизма судебной защиты административного дого­воря не следует относить к специфическим его признакам, я является суще­ственным, подлежащим скорейшему устранению пробелом российского ад­министративного законодательства^[78].

Далее. О. А. Красавчиков подчеркивал, что юридическая значимость правомерного молчания возникает только при наличии прямого указания норм права, которые предписывают в связи с ним известные юридические последствия^[79]. Современный законодатель неизменно придерживается этой позиции, формулируя ее в п. 3 ст. 158 ГК РФ: «Молчание признается выра­жением воли совершить сделку в случаях, предусмотренных законом или со­глашением сторон».

Мы не согласны с обозначенной выше позицией Е. В. Блинковой отно-

• ⁹

сительно возможности рассматривать бездействие в качестве одной из форм проявлення конклюдентных действий. Не стоит нагромождать одно явление на другое, действия на деяния, фактически пытаясь поставить между ними знак равенства. Это не соответствует философскому учению о тем, что каж­дому предмету или явлению должны соответствовать свои форма и содержа­ние. Сказанное лишь подчеркивает, что конклюдснтность R праве проявляет­ся не только в действиях, но и в других формах. Поэтому не следует зацик­ливаться на словосочетании «конклюдентное действие», а использовать и другие словесные формы. Например, достаточно удачно оперировал катего­рией «конклюдентный факт» М. Шаргородский. Анализируя признание лица виновным в преступном бездействии, он пишет: «Обязанность виновного со­вершить дейстзие может вытекать из: а) его служебного положения (врач скорой помощи, пожарный); б) его личных отношений к погибшему (родите­ли. дети, супруги, опекун, няня и т. д.) и в) из предыдущей его деятельности

- конклюдентных фактов (лицо, поставившее кого-либо в опасность, обязано принять меры для спасения)»’.

Не приемлема для нас и позиция тех исследователей, которые не счи­тают молчание самостоятельной формой сделки. Такого мнения придержива­ется. в частности. А. М. Эрделевский: «Следует обратить внимание, что мол­чание не является какой либо особой формой сделки наряду с формой, о ко­торой идет речь в пункте 2 ст. 158 FK РФ. Дело в том, что молчание является специальной разновидностью поведения лица, поэтому пункт 2 ст. 158 ГК РФ применяется в случае, когда поведение лица выражается в совершении действии, а пункт 3 ст. 158 применяется в случае, когда поведение лица представляет собой воздержание от действия, т. с. бездействие (молчание)»^[80][81].

Во-первых, если следовать логике А. М. Эрделевского, го п. 3 ст. 158 ГК РФ нужно вообще убрать за ненадобностью. Во-вторых, данный пункт приме­няется не в случае, «когда поведение лица представляет собой воздержание от действия, т. е. бездействие (молчание)», а в случаях, «предусмотренных зако­ном или соглашением сторон», как это и указано в и. 3 ст. 158 ГК РФ.

Развести молчание и конклюдентное действие можно сквозь призму правового поведения. Конклюдентное действие является разновидностью правового поведения, к каковому нельзя отнести молчание. Молчание явля­ется формой правового бездействия. А является ли правовое бездействие проявлением правового поведения? Нам представляется, что нет. В этой си­туации мы присоединимся к авторитетному мнению В. II. Кудрявцева: «Про­тив ограничения юридического значения поведения внешними действиями свидетельствует, казалось бы, то обстоятельство, что юриспруденции извест­на категория бездействия. Стало быть, правовая надстройка регулирует и та­кую активность человека, которая ничем не выражена во вне. Но гак ли это? Действительно, понятие бездействия существует, оно есть и в теории права, и

в законодательстве (например, уголовном). Однако характерно, что опреде­ляется всякое конкречное бездействие только через признаки корреспонди­рующего ему действия. При преступном бездействии, например, поведение лица состопг втом, что оно не совершает общественно необходимых, обяза­тельных действий, вытекающих из его профессиональных обязанностей, прямых указаний закона и т. д. Право не регулирует' бездействие, оно пред­писывает или запрещает те или иные действия. При этом, естественно, оно рассматривает бездействие как поступок, но весьма специфический: как от­сутствие поведения, предусмотренного законом (курсив наш. - М. 77.)»¹.

На основании вышесказанного, считаем возможным пересечение конклюдентности и молчания в сфере бездействия. Универсальных методик по их разграничению разработать не представляется возможным, так как от­сутствуют законодательные дефиниции обеих явлений. Поэтому необходимо всякий раз путем толкования уяснять значение юридических конструкций для их отнесения к тому или иному правовому феномену.

В качестве хрестоматийного примера, свидетельствующего о сложно­сти разграничения конклюдентного действия и молчания, можно рассмотреть молчаливое уполномочие, или конклюдентную доверенность, что одно и то­же. Данный вид доверенности освешал В. А. Рясснцсв". В частности, он от­мечает: «В буржуазном обществе молчаливое уполномочие есть в основном следствие неорганизованности и анархии капиталистического хозяйства... Капиталисты стремясь к прибыли не останавливаются ни перед чем, нередко сознательно действуя через других лиц, нс легитимируя их до поры до вре­мени в качестве представителей»^[82][83].

Конкретизируя институт конклюдентной доверенности, В. А. Рясенцев говорит следующее: «Наиболее характерны тс случаи, когда предпринима­тель, не будучи уверенным в положительных коммерческих результатах дея-

66 тельности лица, выступающего от его имени и с его согласия, избегает выда­вать доверенность, чтобы не быть связанным действиями этого лица. Но, убеждаясь в дальнейшем в том, что они могут принести ему выгоду, он вы­являет свою волю в поведении, которое, не будучи волеизъявлением (устным или письменным), направленным на установление полномочия, тем нс менее свидетельствует о признании им данного лица своим представителем. Одна­ко, когда конечный результат нс оправдывает расчетов предпринимателя, он отказывается признать действия такого лица обязательными для себя, ссыла­ясь на отсутствие уполномочия. Усматривая здесь нарушение интересов контрагентов, буржуазные суды стали удовлетворять требования последних к “молчаливо уполномочивающим”»¹.

Можно привести к достаточно современный пример, где представляет­ся возможным подискутировать о том, какая из рассматриваемых форм (конклюдентная или молчание) имели место в рамках сложного юридическо­го состава. Необычное, но весьма интересное дело рассмотрел Верховный Суд РФ. Женщине предъявили обвинение по ст. 327 УК РФ, предусматри­вающей ответственность за изготовление и сбыт поддельных документов. Городской суд признал женщину виновной в том, что она подделала депо­зитный договор с банком. Вернее, в обыкновенном договоре она расписалась за свою мать, а потом осуществляла права и обязанности по договору, без оформления доверенности. По мнению судей Верховного Суда РФ, предме­том преступления, предусмотренного ст. 327 УК РФ, являются лишь такие официальные документы, которые выдаются государственными, обществен­ными или коммерческими организациями; У таких документов должна быть одна общая черта бумаги обязаны либо предоставлять человеку какие-либо права, либо освобождать его от каких-нибудь обязанностей. Однако состав преступления отсутствует, если подделан документ, не даюший человеку до­полнительных прав или освобождающиґі от обязанностей. Договор депозит­ного вклада, заключенный женщиной в пользу своей матери, по мнению су-

дей Верховною Суда РФ, не относится к числу официальных документов, предусмотренных обозначенной выше статьей УК РФ. Кроме того, из мате­риалов дела следует, что когда женщина пополняла деньгами вклад или по­лучала их, расписываясь за свою мать, работники банка это знали. Значит, она ставила подпись с их ведома и согласия^[84]. В данной ситуации действия подсудимой можно рассматривать как конклюдентные, а действия сотрудни­ков банка - и как конклюдентные, и как молчаливые.

В качестве одной из теоретических проблем можно выделить вопрос о разграничении конклюдентных действий и правовых символов.

Возвращаясь к упомянутой ранее работе Д. И. Мейера, необходимо от­метить, что из числа скрытных действий он исключает действия символиче­ские. В частности, он пишет: «Исключаются также из понятия; скрытных фактов действия символические, хотя следует признать, что они сходны с ними: вместо непосредственного выражения волн представляется знак, по которому открывается существование соответственного действия; но, с од­ной стороны, знак этот условный, состоящий лишь в искусственной связи C действием, тогда как знак скрытного факта по внутренней необходимости свидетельствует о его существовании; с другой стороны, знак совпадает с действием знаменуемым и признается нормальным органом для проявления действия, тогда как знак скрытного действия сам по себе не имеет назначе­ния его выразить, проявляет его невольно, выдает его, как я сказал»^[85]. •

Правовые символы - это «закрепленные законодательством условные образы (замещающие знаки), используемые для выражения определенного юридического содержания и понятные окружающим людям»^[86]. Символы под­разделяют на предметные и смысловые Главный признак предметных сим-

• •

волов - выраженность либо закрепленность в чем-либо. Смысловые символы

заключают в себе глубинный смысл. Право обладает обеими разновидностя­ми сим копов К числу предметных символов можно отнести флаг, герб, штандарт, дорожные знаки и т. п. Смысловая символика в праве представля­ет собой более сложное явление и требует специального исследования^[87]. Как отмечает А. В. Никитин, «символ является одним из средств юридической техники, он способен воздействовать не только на рациональную сферу че­ловеческого сознания, но и на чувственно-эмоциональную, что не всегда учитывается в правотворческой и правоприменительной деятельности. Об­разное, эмоционально окрашенное представление правовых идей и понятий облегчает их усвоение субъектами права. Использование символики придает законодательству, наряду с лаконичностью, определенную образность, на­глядность»^[88]. Например, постановлением Правительства РФ от 27 января 2009 г. № 28 «О внесении изменения в постановление Совета Министров - Правительства Российской Федерации ст 23 октября 1993 г. № 1090»^[89] вво­дится в обращение специальный знак «Начинающий водитель». Он должен быть выполнен в виде желтого квадрата с изображением восклицательного знака черного цвета. Этот знак должен быть установлен сзади на автомобили, за рулем которых водители со стажем менее двух лет. «Идея эта не нова. Во­дители с малым стажем давно и прочно состоят в группе риска. Специальной статистики о том, сколько аварий происходит по вине неопытных водителей не ведется, но. по подсчетам некоторых экспертов, в каждой третьей аварии виноват новичок. Риску попасть в ДТП более подвержены водители со ста­жем менее года», — отмечает В. Баршев^[90].

К категории правовых символов можно отнести и товарные знаки, например, знак экомаркировки. «Экомаркировка была создана для того,

69 чтобы, с одной стороны, дать потребіггелю надежный критерий выбора ка­чественной продукции, а с другой, помочь производителям в продвижении их товаров на рынке. Можно сказать, что экомаркировка является своеоб­разным мостиком между производителем и потребителем, сообщая об эко­логической безопасности продукции не через отчет компании, не через длинный список незнакомых ингредиентов, а через маленький знак на упа­ковке», - отмечает Ю. Гусева^[91].

Правовые символы придают официальность идеальным объектам. Так, проставление печати, подписание, изготовление документа на бланке органи­зации свидетельствуют о важности, значимости этого документа для общест­венных отношений^[92].

Сравнивая конклюдентные действия и правовые символы, можно отме­тить, что конклюдентные действия не являются средством юридической тех­ники, не призваны воздействовать на чувственно-эмоциональную сферу че­ловеческого сознания и не придают законодательству «определенную образ­ность и наглядность». Они, скорее, перегружают законодательство, делая его менее доступным непрофессионалам, и поэтому их применение в законода­тельстве требует тщательного обоснования. Наглядностью законодательства можно пожертвовать только в целях усиления его регулятивной способности.

А. В. Никитин, классифицируя правовые символы, говорит о символи­зации в поведенческих актах. Здесь он приводит следующие примеры: ритуал отдания воинской чести, приведение к присяге, церемония вручения государ­ственных наград, подъема государственного флага, торжественная церемо­ния регистрации брака, процедура назначения министров и т. п.^[93] Все пере­численные здесь действия при желании можно рассмотреть как конклюдент­ные, и ранее мы уже это сделали применительно к приведению к Присяге. Полагаем, что в некоторых случаях правовые символы и конклюдентные

действия могут иметь лишь одинаковую форму выражения, оставаясь, гем не менее, самостоятельными правовыми явлениями, предназначенными для ре­шения своих специфических задач.

Аналогичная ситуация складывается в праве в отношении института обязательства из причинения вреда. О нем идет речь и в гражданском праве, и в уголовном праве, и в праве социального страхования и обеспечения. «Проще разграничить задачу обязательств из причинения вреда с задачами уголовного права. Уголовная ответственность имеет целью воздействие на ответственное лицо. Сам по себе уголовный закон не имеет в виду возмеще­ния вреда потерпевшему даже тогда, когда действующий УК (и проект) гово­рит о возложении на лицо, совершившее преступное деяние, обязанности возместить причиненный вред. Уголовный закон смотрит на эту обязанность как на меру воздействия на того, кто совершил преступное деяние, проблема же возмещения остается вне поля его зрения», пишет М. М. Агарков^[94]. При­менительно же к таким институтам, как социальное обеспечение, социальное страхование, государственное страхование мы убеждаемся в том, что благо­даря им, вред, возмещаемый пострадавшему лицу, или возлагается на все общество в целом, или распределяется между определенными его частями. Задачей гражданско-правового института обязательств из причинения вреда является не распределение его на всех членов общества, а возложение этого вреда на определенное, признанное ответственным лицо^[95]. Таким образом, несмотря на одинаковую форму и даже в некоторых случаях содержание, ин­ститут обязательств из причинения вреда в различных отраслях права служит для решения специфических задач конкретной отрасли.

Анализ соотношения конклюдентных действий с другими правовыми категориями позволяет сделать следующие выводы.

I. Исследование той или иной правовой категории было бы неполным без изучения вопроса сс соотношения со смежными категориями. Ведь не­

редко одни и те же правовые явления облекают в форму различных правовых категорий. Юридическая терминология должна быть наиболее определенной и наименее полисемичной. Иначе мы рискуем получить ситуацию неопреде­ленности в сфере реализации права. Каждый будет трактовать юридические TepNtHHbi₅используя их различные значения с выгодных для себя позиций.

2. В качестве категорий, смежных по отношению к конклюдентным действиям, можно рассматривать такие категории, как «молчание в праве» и «правовой символ».

3. Позиция некоторых исследователей позволяет сделать вывод о возможности совпадения содержательного аспекта, категорий «молчание» и «конклюдентное действие» при разности правовых форм (Е. В. Блинко­ва). Считаем, что не стоит нагромождать одно явление на другое, действия на деяния, фактически пытаясь поставить между ними знак равенства. Это не соответствует философскому учению о том, что каждому предмету или явлению должны соответствовать свои форма и содержание. Сказанное лишь подчеркивает, что конклюдентность в праве проявляется не только в действиях, но и в других формах. Поэтому не следует пытаться подводить под «конклюдентные действия» все многообразие явлений правовой дей­ствительности. Необходимо использовать и другие словесные формы. На­пример, достаточно удачно оперировал категорией «конклюдентный факт» М. Шаргородский.

4. Пересечение конклюдснтности и молчания возможно в сфере без­действия. Универсальных методик по их разграничению разработать не представляется возможным, так как отсутствуют законодательные дефи­ниции обеих явлений. Поэтому необходимо всякий раз путем толкования, уяснять значение юридических конструкций для их отнесения к тому пли иному правовому феномену Хрестоматийным примером, свидетельст­вующим о сложности разграничения конклюдентного действия и молча­ния, является молчаливое уполномочие, или конклюдентная доверенность, что одно и то же (В. Л. Рясснцсв).

5. Одной из теоретических проблем является вопрос о разграничении конклюдентных действий и правовых символов. Возвращаясь к упомяну­той ранее работе Д. И. Мейера, необходимо отметить, что из числа скрыт­ных действий он исключает действия символические. Полагаем, что в не­которых случаях правовые символы и конклюдентные действия могут иметь лишь одинаковую форму выражения, оставаясь, тем не менее, само­стоятельными правовыми явлениями, предназначенными для решения сво­их специфических задач.

6. Сравнение конклюдентных дейст вий и правовых символов позволи­ло сделать вывод о том, что конклюдентные действия не являются средством юридической техники, не призваны воздействовать на чувственно-эмоцио­нальную сферу человеческого сознания и не придают законодательству «оп­ределенную образность и наглядность». Ohiiскорее перегружают законода­тельство, делая его менее доступным непрофессионалам, и поэтому их при­менение в законодательстве требует тщательного обоснования. Наглядно­стью законодательства можно пожертвовать только в целях усиления его ре­гулятивной способности.