Между Большой властью и безвластием

ЗДЕСЬ вновь не обойтись без некоторых пояснений общего порядка. При оценке и анализе становления права в России, роли в этом де-

ле отдельных институтов и принимаемых в этом направлении, казалось бы, решительных мер часто остается незамеченным фундамен-

60

Глава третья.

тальный факт, решающим образом влияющий на характер, темпы и успешность правового развития, да и реформирования и модернизации российского общества в целом. Этот фундаментальный факт – существование в обществе мощной власти. Власти, которую под известным углом зрения можно назвать БОЛЬШОЙ.

СНАЧАЛА о том, что понимается под термином, ранее уже использованным, – Большая власть.

Он означает, что перед нами – власть, по своему объему намного превышающая потребности нормального, естественного общества на современной стадии развития цивилизации.

По своей основе это власть, в принципе неограниченная, всесильная, тотальная, не имеющая в своем функционировании сколько-нибудь значительных преград (поэтому она и становится по своему объему «большой»). В этом своем качестве она может быть обозначена уже существующими, принятыми, привычными понятиями, в том числе –

«авторитарная власть», «тоталитарная власть», «тиранический режим». В то же время нужно иметь в виду и то обстоятельство, что власть, которая может быть обрисована как «большая», допускает – пусть и до определенных пределов – также и известную демократизацию. Оставаясь по ряду черт авторитарной, она вместе с тем может включать систему выборов, провозглашать принцип разделения властей, функционировать в обстановке гласности, свободы слова (подстраивая все эти демократические компоненты, порой весьма искусно, для своих нужд). Главное же в том, что общим знаменателем для Большой власти является ее объем – то обстоятельство, что ее просто «много».

законам власти, которой в обществе много. Со всеми присущими для

такой власти особенностями и приметами – с кастовостью, многоступенчатостью при принятии решений, а главное – с гигантским вездесущим чиновничьим аппаратом, который становится в обществе мощной непоколебимой силой.

И потому, в частности, политическая жизнь общества с Большой властью сводится в основном к тому, у кого в руках оказываются основные ключики, рычаги от этой всесильной власти, и к тому, какое место занимает чиновник в бюрократической иерархии.

61

Уроки. Тяжкий путь России к праву

КАКОВЫ основания формирования в России после Октябрьской революции 1917 года, возвестившей об установлении «подлинного народовластия», тиранического режима с отмеченными ранее чертами? Причем режима не просто с «большой», а поистине с гигантской идеологизированной, диктаторски-вездесущей властью, прикрываемой фарисейско-парадными формами «подлинной демократии» (Советами, советским федерализмом, социалистической законностью и др.).

Конечно, немалую роль сыграли здесь российские имперские, державные традиции восточно-тиранического типа, утвердившиеся в России со времен Ивана Грозного и в европеизированном виде – со времен Петра Первого. Советский Союз уже к середине 20-х годов стал преемником имперской России, ее, если угодно, искусным иезуитским продолжателем, где острые и жесткие имперские методы и приемы политического и великодержавного господства внешне облагораживались советско-коммунистическими догмами.

Но главные основания – в другом. Сразу же после революционной эйфории первой поры революции 1917 года выяснилось, что коммунистическая утопия о «светлом будущем» на практике сама собой, да и вообще никак не реализуется.

Отсюда переход советской власти к политике «хотите – не хотите, а заставим быть счастливыми», а в этой связи – к частому и все более ожесточенному насилию, которое по существующей здесь страшной логике вылилось в конце концов в формирование разветвленной системы неконтролируемых репрессивно-карательных учреждений, гигантского чиновничье-бюрократического аппарата с его всевластной верхушкой – партгосноменклатурой, костяка Большой власти советского типа.

Плюс к этому гигантской командно-административной власти потребовались сложившаяся в 20–30-е годы советская плановая экономическая система, предельная централизация всей социальной жизни, огосударствление всех основных подразделений и секторов советской общественной системы. Центральное звено здесь – отсутствие естественных стимулов к труду (кроме вспышек энтузиазма, фанатизма и отдельных материальных стимулов), что обусловило использование различных способов и институтов принуждения к труду (от труда заключенных до обязательного распределения молодых спе-

62

Глава третья. Нежданный шаг

циалистов) и, следовательно, развертывание всего арсенала государственного насилия.

В таких условиях, понятно, заработала сама логика власти, в генетике которой заложено стремление к абсолютизации, нетерпимость ко всему, что ей противостоит. И естественно, на формирование и безудержный рост Большой власти в немалой степени повлияли персональные особенности вождей коммунизма, прежде всего – Ленина и Сталина, склонных, хотя и в разных пропорциях и в различном обличье, к единодержавной власти восточно-тиранического образца.

И ВОТ, когда в 1985 году под напором нарастающих трудностей и бед подошло время реформ в советском обществе, надо видеть, что решающим фактором, повлиявшим на ход и результаты реформ, стало не только господство в обществе коммунистических догм, но и в не меньшей мере – вся обстановка в общественной жизни, порождаемая Большой властью.

Наиболее существенным представляется здесь следующее. Начиная с 1985 года фокусом всех проблем реформирования ста-

ла сама власть, обладание ею, овладение или, напротив, сохранение ее главных рычагов, механизмов.

Вот почему, например, во всех драматических поворотах в цепи событий реформирования общества ключевую роль неизменно играли силовые ведомства: армия, учреждения госбезопасности, внутренних дел.

Особенно – армия, вооруженные силы. «С кем армия?» – этот вопрос и в дни августовских событий 1991 года, и в трагическое время распада СССР в декабре этого же года после Беловежских соглашений, и в тревожную ночь с 3 на 4 октября 1993 года, в канун штурма Белого дома. Вопрос, еле заметный за пеленой политической суеты, в действительности был решающим.

Ведь основное событие, предопределившее официальный «роспуск» Советского Союза, произошло не 8–9 декабря, когда были подписаны главами трех союзных республик Беловежские соглашения, и даже не в начале двадцатых чисел, когда к этому присоединились другие республики, а между этими датами, когда – внимание! – состоялось совещание командного состава вооруженных сил, на котором поочередно выступили М. Горбачев и Б. Ельцин, и в итоге совещания было принято решение о том, кому из них отдать предпочтение.

И такой еще штрих. В 89–90-х годах, когда партийные органы все более теряли свое влияние в законодательных и многих исполнитель-

63

Уроки. Тяжкий путь России к праву

ных учреждениях, они вплоть до лета 1991 года все же чувствовали себя (и это ощущали многие свидетели событий того времени) как-то спокойно, не очень-то тревожно. Почему? Да по той простой причине, что сохранялся в неизменности главный источник их могущества – порядок прямого подчинения всех силовых ведомств и всех их подразделений непосредственно руководящим партийным инстанциям.

ВЕРНЕМСЯ, однако, к существу вопроса. Если рассматривать его со стороны теории, то оно заключается в том, что власть лишь до известных пределов (объемов) представляет собой социальное явление, которое допускает в отношении себя верховенство права, подчиняется такому верховенству.

Вообще, в соотношении власти и права наличествует целый ряд поразительных, порой причудливых граней. Самая существенная из них заключается в том, что в любом обществе, при любом режиме, даже, казалось бы, при доминировании в обществе демократических и гуманистических начал, власть – политическая власть – остается самой мощной силой, наиболее могущественным фактором, способным решающим образом влиять на все стороны жизни общества. И в том случае, если в обществе отсутствуют институты, могущие в той или иной мере противостоять власти, и сама она достигла значительных величин («Большая власть»!), то право – что ни предпринимай – не в состоянии возвыситься над властью, подчинить ее себе.

Право в такой ситуации, неизменно оставаясь «правом власти», способно лишь в известной степени упорядочить властные отношения, ввести их в известные рамки, но не более того.

Многосложное, причудливое политическое развитие советского общества в годы начавшихся во второй половине 80-х годов перемен, с его неожиданными поворотами, нелогичностью, спадами и взрывами, во многом объясняется тем, что оно происходило «внутри» гигантского монолита власти, в атмосфере, ею созданной и поддерживаемой. Центром «возмущения» в таком развитии стала в 88–91-м годах жесткая борьба между собой двух незаурядных деятелей, выходцев из советской партократической системы – М. Горбачева и Б. Ельцина. Самые поразительные, парадоксальные последствия, связанные с этой ожесточенной борьбой, состояли в том, что в ее ходе происходили нарастающие процессы эрозии тоталитарной системы, крушение ее силовых устоев и даже становление, упрочение истинно демократических сил, – процессы, при которых, однако, сам феномен Большой

власти оставался в принципе нетронутым, неизменным.

64

Глава третья. Нежданный шаг

И с этой точки зрения – еще один поразительный факт. При невероятном обилии демократических лозунгов, заявлений, деклараций, казалось бы самых решительных и радикальных, никто из приверженцев демократии не выдвинул (да и сейчас не выдвигает) ключевого требования, предопределяющего успех демократических преобразований, – не только формирование в экономике «рынка», но и перевод всего общества на самоуправляющиеся начала и в этой связи – сокращение объема власти в обществе, сведение ее к такому минимуму, без которого самоуправляющееся общество не может обойтись.

Между тем такая линия в политической жизни, предполагающая сохранение в обществе незыблемого монолита императивной власти, лишает саму возможность развития права в его современном гуманистическом понимании какой-либо перспективы.

КАК ЭТО НИ УДИВИТЕЛЬНО, события в России во второй половине 80-х – начале 90-х годов (при сохранении самого феномена Большой власти) привели общество к состоянию безвластия. Очередной парадокс российской действительности? Да, разумеется. Хотя разрушительный характер возникшей в этой связи ситуации, в том числе и по отношению к перспективе развития права, не получил ни тогда, ни сейчас должной оценки.

Три роковых обстоятельства, относящиеся к советскому прошлому, способствовали скатыванию России в состояние безвластия.

Во-первых, это центробежные тенденции, процессы раздробления формально-единой союзной власти. Начиная с 89–90-го годов руководство ряда советских республик (прежде всего– прибалтийских, Грузии, Украины, Молдавии), опираясь на конституционную запись об их суверенитете, взяли курс на создание «своей» обособленной государственности, «своих» законов, на их верховенство по отношению к общесоюзным законам.

Наиболее разрушительные последствия в данном отношении наступили именно в России, когда в 1990 году в ходе суровой борьбы за власть на путь «суверенизации» стала РСФСР.

Дело в том, что в отличие от других союзных республик, имевших – пусть и в ограниченной степени – собственную структуру республиканской власти (от республиканского ЦК до весьма широкого комплекса управленческих ведомств), в РСФСР «собственная власть»

65

Уроки. Тяжкий путь России к праву

имела в основном декоративный характер. Объяснялось это, как ни странно, некими российскими приоритетами. Тем, что общесоюзные органы ведали одновременно «надреспубликанскими» делами и делами России. Государственное «тело» всего Советского Союза и России было единым, слитным. И поэтому, когда после Декларации о суверенитете РСФСР начались практические действия по обособлению РСФСР в самостоятельное «суверенное государство», то это, по сути дела, означало разрушение Советского Союза как целостного политического, экономического и правового образования.

Реальная картина политико-экономической жизни Советского Союза к началу 1991 года состояла в том, что постепенно общесоюзные органы теряли реальную власть, набирали силу российские республиканские учреждения, подразделения общесоюзного банка и предприятия общесоюзных ведомств переходили под «юрисдикцию» России, велась жесткая «война законов» – такая, когда российские законы составлялись с явным расчетом на то, чтобы перетянуть на сторону нового российского руководства местные элиты и население.

Во-вторых, наступлению состояния безвластия (особенно к 91– 92-му годам) способствовало и то обстоятельство, что партийной автократической диктатуре, обеспечивающей в основном насильственными методами управление обществом, не оказалось замены; после ее падения в сфере государственно-правовой жизни оказался вакуум, в котором воцарились анархия, беспредел, чиновничье своеволие, коррупция и мздоимство.

Тут-то, кстати, выяснилось, что Советы, настойчиво рекламируемые в течение многих десятилетий в качестве действенной власти трудящихся и высшего типа государства, в действительности оказались государственно-беспомощными образованиями, не приспособленными для систематического и профессионального государственного руководства. Какие-то догмы, ленинские бездоказательные постулаты заслонили тот очевидный факт, что Советы с самого начала представляли собой не более чем институты непосредственной, вече-митинговой, толпообразной демократии, весьма далекие от государственных управленческих учреждений, которые необходимы в демократическом, особенно в индустриальном и постиндустриальном обществе. Потому-то Советы после 1917 года стали наиболее удобной респектабельной внешней декорацией, прикрывающей всевластие партократической номенклатуры. По этой же причине Советы после крушения в 90–91-м годах партийной диктатуры не образовали достойную альтернативу правящей коммунистической партии в государственно-по-

66

Глава третья. Нежданный шаг

литической организации общества. Советы в 90–93-м годах, погрязнув в митинговой стихии, обанкротились как государственно-властные органы и вновь оказались главным образом некой ширмой, прикрывающей теперь своеволие коррумпированного чиновничества и финансовой олигархии, разгул ошалевшей от свалившихся на нее богатств новорусской компрадорской буржуазии.

В-третьих, роковую роль в области государственной организации общества сыграла, казалось бы, в высшей степени прогрессивная общая атмосфера свободы, ее ведущий принцип – «дозволено все (все!), кроме прямо запрещенного». В условиях неразвитого законодательства, отработанной системы юридических запретов и ответственности, низкого уровня правовой культуры и правосознания указанное положение вещей способствовало обстановке безнаказанности, культивированию правового нигилизма, настроениям вседозволенности.

Вот такой парадокс! В обществе сохранился феномен Большой власти. Сохранился как образ, модель, настроенность всей Системы, единственное направление в политической жизни, стимул и желанный результат политической борьбы. И в то же самое время – отсутствие в обществе реальной власти, общее состояние безвластия и беспредела.

А теперь итоговый вывод. И то, и другое: и атмосфера гигантской власти, проникшей во все поры общественной жизни, и состояние фактического безвластия (и то, и другое в немыслимом плотном соединении) – стали непреодолимым барьером на пути развития права в России. Первые предпринимаемые властью акции по становлению демократической правовой системы, затрудненные к тому же сложной политической борьбой, не получили необходимого продолжения и развития.

НАДО ПОЛАГАТЬ, августовские события 1991 года (названные

«путчем»), как ничто другое, рельефно продемонстрировали ту ущербную, зыбко-правовую среду, в которой происходили – да и ныне происходят – демократические преобразования в России.

Прежде всего сам факт того, что в канун подписания Союзного Договора ближайшие сподвижники главы государства и партии М. Горбачева изолировали его на крымской даче, ввели войска в Москву и объявили чрезвычайное положение в стране – режим ГКЧП, – свидетельство неразвитости права, его бессилия, расчета борющихся за власть сторон на фактическую силу, в первую очередь – вооруженную. И в такой обстановке даже, казалось бы, оправданное стремление гэкачепи-

67

Уроки. Тяжкий путь России к праву

стов остановить развал и хаос в стране с первого же мгновения приобрело вызывающе антиправовой характер, что еще больше усилило процессы развала и хаоса.

Обращаясь к главной теме заметок, надо видеть, что августовские события показали, помимо всего иного, и то, в какой глубокой изоляции, в полном согласии с характером сложившихся порядков, находился Комитет конституционного надзора. Ведь его представители не были даже приглашены на предполагаемое подписание Союзного Договора. И хотя пять членов Комитета, случайно в каникулярное время оказавшиеся в Москве, еще утром первого дня путча по своей инициативе выступили с заявлением, содержащим требование неуклонного соблюдения Конституции (и заявление, пусть и в урезанном виде, к счастью, попало в печать), эта позиция, в чем-то даже выходящая за правосудный статус Комитета, не произвела ожидаемого действия. Более того, после первых дней восторга в связи с заявлением в демократических кругах, в печати (что ни говори, оно было первой юридической реакцией на события в стране и единственной со стороны общесоюзных органов вообще) оно вскоре было перекрыто фактической борьбой, процессами политического противоборства, скрытого и внешне декларируемого, доминированием на общественной сцене наиболее радикальных деятелей, склонных к баррикадной борьбе, к фактической борьбе за власть.

Пренебрежение правом в августовские дни приняло еще более отчетливый характер в связи с той линией на «контрпереворот», которую заняло руководство РСФСР в его противоборстве с «центром». Здесь были вещи очевидно неправовые (скажем, пофамильное объявление гэкачепистов «преступниками», объявление российского Президента главнокомандующим Вооруженными Силами Советского Союза и др.). Главное же, что произошло в две-три недели после поражения путча, – это «перехват» власти российским руководством. Б. Ельцин, его команда, возглавив борьбу против гэкачепистов, не ставили задачу, как выяснилось вскоре, восстановить положение дел в том виде, в каком оно было до путча; задача оказалась другой – переместить властные функции всей страны из союзного центра в РСФСР и плюс к этому разгромить стержень властной организации СССР – всевластную Коммунистическую партию. Такое обескровливание общесоюзной власти, в немалой степени исторически и стратегически оправданное, и произошло в конце августа – начале сентября 1991 года (к тому же ряд союзных республик после поражения путча официально вышел из состава Союза).

68

Глава третья. Нежданный шаг

Попутно такое замечание постановочно-дискуссионного порядка. В августовские и послеавгустовские дни стал вырисовываться один из сценариев политической борьбы, который с железной неумолимостью приводит к желаемому результату. Это педалирование на почве борьбы демократии с реакцией отвратительных черт, в действительности или по предположению свойственных политическому противнику. Резкое возбуждение на этой основе общественного мнения, жестких настроений у людей – вплоть до непримиримой ненависти к противнику. Вот тогда, как оказывается, становятся возможными и оправданными довольно произвольные действия в сфере власти или (как это произошло позже, уже в 1996 году) обуздание избирательной кампании, введение ее в заданное русло.

В такого рода сценарии, до сей поры без сбоев срабатывающем и на первый взгляд в общем-то допустимом, есть не очень заметный, но несомненно ключевой коварно-зловещий элемент. Он состоит в том, что власть через систему массированной пропаганды добивается известного, ей угодного, устойчивого, упорного, порой фанатичного, исступленно-злобного настроя людей, а на этой основе весьма произвольно (но сообразно созданной психической атмосфере) строит свою политику и добивается заданных целей.

Если приведенные соображения верны, то констатация такого рода очень грустная. Ибо именно указанный элемент неизменно используется тоталитарными и авторитарными режимами различного толка, и, вполне возможно, как раз он (при наличии иных слагаемых) характеризует существенную сторону самой сути таких режимов.

КУЛЬМИНАЦИЕЙ обстановки безвластия стала для России вторая половина 1991 года. Формально продолжал существовать «единый и неделимый» Советский Союз, пусть и в урезанном виде, но все же сохранялись общесоюзные учреждения, в сфере государственно-правовой жизни витал образ «крепкой власти» (той, которая не так давно функционировала через институты и механизмы партократического режима под крышей Советов).

Но при всем при том жизнь, казалось бы, могущественного единого советского государства как бы потухла, замерла. Наступило такое состояние в обществе, которое можно назвать коллапсом, предсмертием. Достаточно было в то время заглянуть в любое общесоюзное президентское или правительственное учреждение, как сразу же поражала обстановка затишья, безмолвия, обреченности (такая же обстановка была характерна в 90–91-м годах для не так давно могущественных

69

Уроки. Тяжкий путь России к праву

правящих партийных инстанций). Редко-редко в каком-то кабинете раздастся телефонный звонок. Редко-редко откроется дверь кабинета, и какой-то чиновник не спеша зашагает по коридору. Ни бурной суеты, ни толп посетителей – примет активно-деятельной жизни учреждения. Разве периодические совещания в президентских апартаментах вносили в сонную учрежденческую жизнь какое-то оживление. Общесоюзные законы, президентские указы, правительственные постановления в основном оставались на бумаге. Если и исполнялись, то так, для проформы, для отчета, в порядке одолжения Президенту,

министру на их телефонный звонок.

Попытки изменить ситуацию с общесоюзными законами оказывались удручающе бесплодными. Где-то в ноябре 1991 года мы, в ККН, подготовили грозное заявление с описанием тех бед, которые ожидают наше общество в подобной ситуации и с требованиями, обращенными ко всем общесоюзным и республиканским инстанциям, решительно изменить положение дел. В тот же день (а это была пятница) я напросился на выступление по телевидению. И, выступая на всю страну, сказал о том, что вот сегодня принят важный документ и что в понедельник он будет опубликован. Ни одна газета (кроме «Правды», и то в небольших выдержках, отвечающих политическим устремлениям газеты) ни в понедельник, ни во вторник, ни в один из последующих дней этот документ не опубликовала.

Не лучше обстояли дела в руководящих инстанциях РСФСР, других союзных республик. Там, правда, ощущались само присутствие настоящей власти, большая активность, попытки сделать что-то новаторское, некое прожектерское бурление и суета. Но эта суета – во всяком случае до конца 1991 года – была какая-то поверхностная, не способная изменить положение дел, остановить нарастающие процессы дезинтеграции, распада. Власть и здесь оказывалась беспомощной, бессильной, не способной изменить обстановку к лучшему. Во всей гигантской советской империи безвластие обострило, усилило процессы разрушения, упадка.

Широко распространено мнение, что шоковый, травмирующий общество характер начатых в 1992 году кардинальных реформ был вызван тем, что советская партократически-тоталитарная система довела страну до крайне бедственного положения, и другого выхода, как идти на жесткие шоковые меры, в такой катастрофической ситуации просто не было.

В этих суждениях есть известный резон: тупики и невзгоды в жизни людей, связанные с советской системой, очевидны. Верно и то,

70

Глава третья. Нежданный шаг

что к концу 1991 года страна стояла на грани тотальной катастрофы. Но все же крайне бедственное положение нашей страны в конце 1991 года непосредственно вызвано, хотя и на общем тяжелом фоне, порожденном пороками коммунистического строя, но все же ближайшим образом – той обстановкой борьбы за власть, процессами дезинтеграции, отсутствием единства и целеустремленности в реформаторских акциях и в особенности состоянием фактического безвластия.

1.