Ловушка

НАСТАЛО ВРЕМЯ сделать более общее замечание об одной из особенностей советской политической системы, сохранившейся, увы, и в годы начавшихся преобразований и, быть может, наиболее коварно и жестоко сказавшейся на деятельности и судьбе ККН.

Суть дела здесь вот в чем.

Созданные при советском политическом режиме, особенно после середины 30-х годов «под солнцем» сталинской Конституции, многообразные политические институты имели с внешней стороны как будто бы вполне достойный характер, казалось бы согласующийся с мировыми стандартами. Более того, по своей основе, как следовало из легальных формулировок и официальных комментариев, советские институты даже опережали эти мировые стандарты (ибо они декларировались в качестве таких, которые «служат интересам трудящихся», выражают

«подлинную волю народа», «трудящихся масс», «высшего социального строя – коммунизма» и т.д.). Все это давало основания твердить о существовании в СССР «подлинного парламента», «действительных, а не формальных прав гражданина» и прочих реальных демократических образований, притом – «принципиально новых», «великих».

И вот здесь надо видеть суть дела. Хотя советские политические институты порой давали некоторый положительный эффект, вовлекали людей в общественные дела, в целом они создавали лишь видимость демократизма, по своей сущности они были продуктом крупномасштабных политических фальсификаций, государственной лжи. Ибо они строились так, чтобы ни в чем, ни в самой малости не мешать

деятельности всемогущего партократического режима. По коренным вопросам жизни общества они реального значения не имели. Фактическую власть в стране за фасадом демократизма и действующего законодательства осуществлял партийный аппарат во главе с Политбюро и генсеком, а на местах – во главе с первыми секретарями обкомов (которые в немалом числе вскоре, в перестроечное время, стали политическими лидерами).

В ГОДЫ начавшихся в советском обществе перемен, особенно в 89–90-е годы, указанная линия в построении и деятельности поли-

57

Уроки. Тяжкий путь России к праву

тических учреждений, несмотря на все, казалось бы, крупные новации, каких-либо существенных изменений не претерпела. Разве что постоянно действующий Верховный Совет стал обретать реальную законодательную власть (об этой стороне идущих процессов ранее уже говорилось), да благоприятный фон для демократических тенденций создавала все более входящая в жизнь гласность, пусть еще не развернувшаяся, в чем-то еще ущербная, но все же ведущая к свободе слова, а вместе с гласностью – терпимости к инакомыслию.

По многим позициям нововведений довольно явственно ощущалась линия на то, чтобы свобода оставалась в твердых рамках, реализовалась лишь до известных пределов, до «сих» – не более. Во всяком случае так, чтобы все демократические новации, изображаемые в виде высшего достижения демократического развития, не поколебали все же святая святых строя – «руководящую роль Коммунистической партии».

ОБРАЗЦОМ такого лукавого построения государственных учреждений в обстановке «развития демократии» и должен был стать Комитет конституционного надзора. Не «конституционный суд» (как в большинстве демократических стран), не «конституционный совет» (как, скажем, во Франции), не единый Верховный суд (как в США, ряде других стран, что возвышает до уровня третьей власти всю правосудную систему), а именно «комитет надзора», и все попытки поменять название вновь образуемого учреждения – если не «суд», то хотя бы

«совет» – наталкивались на глухую, непробиваемую стену неприятия.

или «совет»? – тут надзор!).

И вместе с тем, к сожалению, в то время никто не обратил внимания на то, что подобное построение конституционно-надзорного органа не только перекликается с общей имперской традицией, сложившейся в России (где с петровских времен всякий «надзор», начиная с прокуратуры, должен был стать «государевым оком»), но подрывает идею разделения властей, возможность конструирования конституционно-надзорного учреждения в качестве «третьей власти». И потому ККН был создан не в виде суверенного подразделения власти, однолинейного с другими подразделениями, а в виде органа, подчиненного Съезду – единовластному, верховному по новым конституционным установлениям коллективному правителю страны (увы, несколько позже учрежденный Конституционный Суд РСФСР, хотя и обладал

58

Глава третья. Нежданный шаг

более широкой компетенцией, оставался все же «съездовским» органом и лишь в 1993 году, после крушения партократической системы, формально обрел самостоятельный статус).

ККН мог «приостановить» какой-то акт, сделать какое-то представление, а окончательно тот или иной вопрос конституционного порядка вправе был решать только Съезд.

Такой, в сущности бесправный, статус был осложнен еще и тем, что при утверждении ККН на Съезде он был, как уже отмечалось, лишен права давать конституционную оценку актам союзных республик. Так что специалисты-правоведы, оказавшиеся в ККН, попали в трудное и ложное положение. Они настроились на юридически-высокозначимую, правосудную работу, на это же ориентировал их официально провозглашенный статус Комитета, ожидания общества, людей. На деле же Комитет оказался беспомощным, фактически неспособным вы-

полнить миссию, вытекающую из его наименования.

Тут-то и стали вырисовываться очертания той ловушки, в которую попали правоведы, рассчитывавшие именно через ККН осуществить романтические мечтания о возвышении права и правосудия в советском обществе. «Комитет конституционного надзора», как будто призванный демонстрировать «успехи демократии», предназначался для того, чтобы быть ее видимостью, а по сути дела обслуживать интересы верховной партийно-государственной власти, выполнять в отношении республик, всех иных субъектов, с опорой на брежневскую Конституцию 1977 года, своего рода полицейско-надзирательские функции.

НЕ ВСЕ получилось, и не все было ладно в работе Комитета конституционного надзора в краткий по историческим меркам, двухгодичный миг его существования.

Все время он находился в поле повышенного политического напряжения, беспрестанных попыток втянуть Комитет в политическую борьбу, в зоне повышенных ожиданий со всех сторон, а главное – он функционировал в чужеродной политико-социальной среде, которая по самой своей органике отторгала реальный конституционно-правосудный институт.

Да и члены Комитета, хотя и были в большинстве своем крупные юристы, несли на себе груз старого мышления, советских стереотипов, порой испытывали колебания, нерешительность (сие замечание относится и к автору этих строк). Часть же членов Комитета находилась в прямых контактах с правящей партократическо-советской элитой. (Недаром А.И. Лукьянов – как мне передали – в минуту раздражения заявил: «Вот они принимают всякие свои решения – дорвались

59

Уроки. Тяжкий путь России к праву

до самостоятельности, но только они задумали их, я уже знаю о том через 5 минут...»; и, судя по всему, действительно знал.)

Каким же образом, спрашивается, Комитету, при таких установлениях и таком фактическом положении дел, удалось все же принять ряд серьезных правовых решений, способствующих формированию демократического права в России?

Работе Комитета по утверждению демократических принципов права помогла выработанная на практике конструкция «заявления» (не «заключения», как полагалось по закону, а именно «заявления», определявшего собственную позицию ККН по тому или иному вопросу).

Конечно, работе ККН способствовали его контакты с печатью, телевидением – пресс-конференции, интервью, аналитические статьи (одна из них приведена во втором разделе этих заметок).

Ну и понятно, для решения конституционно-правосудных задач использовались – пусть и крохотные – возможности, которые предоставлялись ККН законом.

Одна из таких возможностей – право возбуждать дела по собственной инициативе. Все отмеченные ранее решения принципиально-правового значения – решения, принятые ККН по своей инициативе.

Вместе с тем была еще одна «зацепка» в законе, позволявшая – как выяснилось позже – не только в конце концов все же выйти на достаточно высокий уровень конституционно-правосудной деятельности, но и в процессе практической работы сделать нежданный, действительно серьезный, кажется, первый шаг к тому, чтобы начать работу по смене координат, преобразованию самой органики права, начать дви-

жение к утверждению тех его характеристик, которые должны быть присущи праву в современном демократическом обществе.

Об этом дальше. А пока – о той политической обстановке, которая сложилась в стране в конце 80-х – начале 90-х годов. И особенно – после драматических событий августа 1991 года.

1.